Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Матвеев Г. Ф.

Матвеев Геннадий Филиппович — заведующий кафедрой истории южных и западных славян МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор исторических наук, профессор

Неудача прямого штурма капитализма в 1917—1920 гг., поражение вооруженных выступлений коммунистов в Болгарии и Германии в 1923 г. показали вождям III Интернационала необходимость более основательной подготовки к социалистической революции, в том числе и путем завоевания новых союзников, прежде всего крестьянства. С этой целью в октябре 1923 г. в Москве была проведена Международная крестьянская конференция с участием 157 делегатов от 40 национальностей (включая проживавших в СССР), признавшая «необходимость вступления международного крестьянства на путь революционной борьбы в союзе с революционным пролетариатом». Конференция наметила основные пункты программы и стратегии революционной борьбы крестьянства в национальном и международном масштабе.

Самым главным ее итогом можно считать создание Международного крестьянского совета (МКС, Крестьянский интернационал, Крестинтерн) в качестве центрального органа новой структуры, которую еще предстояло сформировать, ибо на момент создания этого руководящего органа «не было никаких оформленных, солидных организаций, на которые он мог бы опереться. Эти организации нужно было еще создавать, и притом создавать в чрезвычайно трудной обстановке». В качестве первоочередных МКС определил для себя два направления деятельности: 1. Преодоление недоверия крестьянства к пролетариату, порожденного враждебным отношением социал-демократии к крестьянству. 2. Подготовка кадров организаторов будущих массовых крестьянских политических организаций, особенно из среды бедноты, на которую Крестинтерн ориентировался в первую очередь. По прошествии немногим более года, МКС констатировал, что благодаря активной пропагандистской деятельности удалось достичь определенных успехов, «в целом ряде крестьянских организаций различных стран мы видим в настоящее время возникновение левого крыла, которое идет навстречу лозунгам и выступлениям Крестьянского Интернационала. Эти группы не стали еще окончательно под знамя МКС, но они — иногда медленно, иногда быстро — идут по пути к такой группировке»¹.

Международная крестьянская конференция приняла также решение об организации при МКС Международного аграрного института (МАИ)². Цели и задачи МАИ были определены весьма неоднозначно. По уставу — МАИ преимущественно научное учреждение, в задачи которого входили: «1. Изучение аграрного вопроса и крестьянского движения в разных странах. 2. Содействие Крестинтерну и другим общественным, политическим и государственным организациям и учреждениям в части теоретической разработки и подбора материалов по отдельным вопросам, стоящим в их практике. 3. Популяризация теоретических и практических знаний в области аграрного и крестьянского движения. Для этого [МАИ]: собирает и популяризирует материалы по всем отраслям аграрного вопроса и крестьянского движения в разных странах и организует их научную разработку; создает библиотеку, кабинеты для научных занятий и другие подобные органы; устанавливает связь как с научными, общественными, политическими, государственными организациями и учреждениями, так и с отдельными лицами; изучает отдельные вопросы, возникающие в практике связанных с институтом организаций и учреждений»³. Крестинтерн же делал акцент на политические функции МАИ. Т. Домбаль, один из создателей и руководителей МКС, выступая 17 апреля 1925 г. на его II пленуме с докладом «Задачи и достижения Крестинтерна», так определил будущую деятельность Аграрного института: «МАИ будет лабораторией, где будут выковываться орудия против помещиков и капиталистов. Аграрный институт вместе с Крестинтерном кооперативов (МКС планировал создать такую организацию. — Г. М.) станет звеном, которое, после завоевания власти в буржуазных странах крестьянами и рабочими, будет связывать город с деревней, будет связывать сельское хозяйство с промышленностью, станет органом, который будет изучать пути более тесной хозяйственной увязки, сотрудничества рабочих и крестьян… Аграрный институт должен будет раскрыть трудящемуся крестьянству истинное положение и указать те факторы, которые имеются в крестьянском движении, чтобы можно было сделать соответствующие выводы для усиления борьбы крестьян против капитализма»⁴.

Это несовпадение целей, ставившихся перед МАИ Крестинтерном и уставом института, было столь очевидным, что не заметить его было просто не возможно. В условиях, когда СССР пытался нормализовать отношения с внешним миром, создание еще одной подрывной структуры на его территории вряд ли способствовало бы этому процессу. Поэтому Крестинтерн внешне скорректировал свою позицию, хотя, по сути, она осталась прежней. Это хорошо видно из речи, произнесенной Т. Домбалем от имени президиума МКС на торжественном открытии института 8 марта 1926 г. На этот раз он заявил, что институт «ставит себе целью служить делу трудовых крестьян в противовес Римскому МАИ, основная задача которого — содействовать укреплению власти помещиков и капиталистов. В передовых слоях крестьянства с каждым днем ширится сознание, что без союза с наукой победить невозможно… Отсюда — решение заключить союз с лучшими представителями науки, готовыми отдать свои знания на благо трудящихся… Наш институт отличается от Римского аграрного института и тем еще, что он в своих исследованиях будет исходить из незыблемых положений научного марксизма… Одна из его основных задач — исследовать процесс революционной борьбы и перехода к мирному строительству, изучить опыт и наметить пути строительства в сельском хозяйстве нашего Союза, чтобы дать надлежащие указания другим странам. Таким образом, институт должен стать в области изучения аграрного вопроса единым научным центром СССР и ленинским центром в мировом масштабе. Советские аграрники должны образовать его ядро, вокруг которого сплотятся лучшие представители науки за границей». Следовательно, МАИ по-прежнему рассматривался МКС как организация, прежде всего служащая делу подготовки крестьянства к революционной борьбе за социализм. Директор МАИ Н. Л. Мещеряков был не столь категоричен в определении задач создающегося учреждения. Его доклад представлял попытку марксистской интерпретации истории крестьянского движения со средних веков до современности. Он заключил его следующей фразой: «Для того чтобы в различных странах вести освободительную борьбу крестьянства, необходимо создать научную базу, на которой должно быть построено международное крестьянское движение; эту задачу и должен выполнить МАИ». Тем самым научной деятельности института придавался прикладной характер, но не делался столь сильный, как в докладе Домбаля, акцент на использовании результатов работы института для подготовки крестьянства к революции. И совсем уже в полном соответствии с уставом изложил задачи МАИ заместитель директора профессор С. М. Дубровский. По его словам, «основная цель института — изучение социальных отношений, складывающихся в сельском хозяйстве. Этим он резко отличается от Римского АИ… Римский институт вопросами социальных и классовых отношений в деревне совершенно не интересуется. Не касаются их и различные институты, существующие в нашем Союзе и работающие по аграрному вопросу в других разрезах. Из указанной основной цели нашего института вытекает и вся его организационная и научная структура. Он представляет собой организацию беспартийную и общественную, связанную только с Крестинтерном. В состав его входят отдельные общественные и политические организации, а также ряд видных научных работников по аграрному вопросу и видных деятелей крестьянского движения»⁵.

Организационный период в развитии МАИ в основном завершился в 1929 г. С этого времени центр тяжести был перенесен на научную работу, остро встал вопрос о научных кадрах. При институте была открыта аспирантура, организован теоретический семинар, утвердилась практика приглашения специалистов со стороны. Сбором материалов по аграрному вопросу и крестьянскому движению в Польше занималась Мациевская. Быстро пополнялась институтская библиотека, ее фонд насчитывал в 1929 г. 112 тыс. книг, выписывалось более 500 периодических изданий. Началось налаживание научных связей с заграничными учреждениями и научными центрами, в Польше это было министерство сельского хозяйства и аграрных реформ⁶.

Несовпадение представлений о целях МАИ найдет впоследствии выражение на страницах его печатного органа — журнала «Аграрные проблемы», издававшегося с июля 1927 до конца 1935 г. Журнал был задуман как ежемесячный, но чаще всего отдельными книжками издавались его спаренные номера. В данной статье будут проанализированы публикации журнала, касавшиеся положения польского села. Польские сюжеты относились к числу постоянных. За время существования журнала на его страницах было напечатано 25 материалов, прямо относившихся к польскому сельскому хозяйству и крестьянскому движению, в том числе 11 статей аналитического характера, 8 тематических обзоров и хроникальных материалов, 6 рецензий на работы польских авторов. Первая аналитическая статья была напечатана в 1930 г. Отдельные сюжеты, прежде всего касавшиеся аграрной реформы и положения крестьянства в Польше, затрагивались в статьях общего характера. Круг авторов журнала, писавших по польским проблемам, не был постоянным. Я. Михальчук был автором трех рецензий, по одной опубликовали Ю. Яркин, Э. Орловский, Ю. Брун. Из обзоров только один был авторским и принадлежал Оскару Червецу. В. Яновский, Г. Аронский опубликовали по одной статье, А. Соколовский — две, Б. Тарашкевич — три, Я. Михальчук — четыре. Странно, но Т. Домбаль не напечатал ни одной статьи по польской проблематике, хотя он публиковался в журнале.

Уже в первом номере «Аграрных проблем» были сформулированы критерии всего последующего анализа интересующих нас проблем. Это было сделано С. М. Дубровским в установочной статье «Современный аграрный вопрос и задачи его изучения», где ставился вопрос о специфике экономического развития капиталистических государств после мировой войны. В связи с этим автор выделил две группы стран. Для одних (Франции, Японии, Австралии, Аргентины, Бразилии, Индии, Китая) была характерна значительная индустриализация, расширявшая внутренний рынок для продукции сельского хозяйства. В других же, менее развитых, преобладала тенденция к аграризации. Дубровский выделил три типа аграризации. К первому он отнес страны, где развиваются и сельское хозяйство, и промышленность, но при опережающих темпах роста первого. Для стран второго типа характерно разрушение и сельского хозяйства, и промышленности, которая разрушается сильнее, поэтому страна приобретает более аграрный характер. В странах третьего типа (к ним Дубровский причислил Польшу и Чехословакию) «при развитии сельского хозяйства, хотя и замедленном, промышленность разрушается или находится в состоянии застоя». В качестве причин упадка промышленности в странах третьего типа были названы ее разрушения в результате военных действий, а также «раздел побежденных стран и разрыв в результате этого цельных хозяйственных организмов, когда в отдельные страны были выделены или только аграрные куски, или районы с сильно развитой промышленностью, что привело промышленность в этих странах, лишенную внутренней спайки, к распаду». По мнению Дубровского, процесс аграризации сопровождался двоякими последствиями. В экономической области — сужением внутреннего рынка для продукции как промышленности, так и сельского хозяйства, ростом зависимости от внешнего рынка с тенденцией превращения государств этого типа в полуколонии. В области классовых отношений — резким обострением классовой борьбы (пример именно Польши). Интересен критерий оценки аграрных реформ в ряде стран. Главным автор считал то, идут ли аграрные реформы по линии перехода от крепостного к капиталистическому хозяйству, «хотя бы замедленного, хотя бы такого перехода, который не приводит к положительным для господствующих классов результатам, или же они идут лишь по линии перемещения только в рамках капиталистического хозяйства, именно, по линии перехода от крупного капиталистического хозяйства к мелкому». Дубровский склонялся к позитивной оценке аграрных реформ, полагая, что «отрицание или недооценка наличия остатков крепостничества в этих странах приводит к неправильному пониманию их аграрного строя, а соответственно и к неправильному пониманию смысла и значения крестьянского движения»⁷.

Таким образом, Польша была определена руководством МАИ как страна, лишенная перспектив успешного или просто сносного экономического развития, т. е. в качестве слабого звена мировой капиталистической системы. И даже рекомендация объективно оценивать проводимые в буржуазных странах аграрные реформы не меняла смысла общей установки о неизбежности обострения классовой борьбы.

В сходном со статьей Дубровского духе была выдержана опубликованная в том же номере пространная рецензия Ю. Яркина на работу Адама Росе «Le probleme agraire en Pologne» (Varsovie, 1926 ). Отметив двойственный характер аграрных реформ, рецензент предостерег видеть в них только одну сторону — неспособность уничтожить остатки феодальных порядков. Это значило бы «игнорировать диалектически прогрессивный их элемент… Но еще более грубой ошибкой было бы закрывать глаза на тот факт, что аграрные реформы застревают в феодальных и полуфеодальных пережитках, и оспаривать положение, что они ведут не к смягчению классовых противоречий, а к неизбежному их обострению…». Яркин дал развернутую характеристику экономики Польши, определив ее как аграрную. Это обосновывалось высокой долей сельского населения (63 %) и полуфеодальным характером аграрных производственных отношений. Сославшись на данные о структуре земельной собственности из книги польского автора Людкевича (Ludkiewicz) «Аграрная политика» (1921), Яркин сделал следующие наблюдения о Польше — «аграрная страна; латифундии наряду с карликовыми хозяйствами и чересполосицей в крестьянских владениях; высокая плотность сельского населения и его пролетаризация…». Яркин указал и на различия в аграрных отношениях в разных частях страны, выделив «конгрессовую» Польшу, восток (Галиция, Волынь, белорусские земли, Виленщина) и запад. Им был назван и национальный момент — «неравномерная доля участия различных национальных групп во владении землей», но каких-либо точных данных не приводилось за их отсутствием. Исключением были Познань и Западная Пруссия (Великая Польша и Восточное Поморье), в отношении которых Яркин сослался на работу Хольмана (Hollmann) «Die polnische Agrarreform». Весьма характерным был и вопрос рецензента: «Что же было сделано буржуазией этого молодого, но в социальном отношении разлагающегося государства, чтобы наполнить старые меха новым вином?». Таким ответом на вызов времени он считал аграрную реформу. Ее происхождение Яркин связывал с описанной им ситуацией в сельском хозяйстве; заинтересованностью буржуазии в «сохранении политической системы вообще», ради чего она согласилась на некоторые жертвы в сфере крупного землевладения; заинтересованностью в реформе самой шляхты. Яркин суммировал, что «происхождение и течение польской аграрной реформы определяется игрой двух факторов — городской промышленной буржуазии и крупного землевладения»⁸.

По убеждению рецензента, польская аграрная реформа свелась к четырем мероприятиям: раздроблению латифундий; уничтожению чересполосицы; отмене сервитутов; уплате возмещения за отчуждаемую землю. Яркин подметил неотчуждаемость у помещика живого и мертвого инвентаря при отчуждении земли, а также изъятия из закона в случае, если сохранения поместья требуют «специальные интересы». Проанализировав данные о размерах всех видов парцелляции (государственной, землеустроительных обществ, частных лиц) за 1919—1925 гг., почерпнутые из работы Росе и «Rocznika statystycznego» за 1925 г., Яркин констатировал, что они «обнаруживают не только до смешного малый размер парцеллирования, но и обнажают механизм его проведения — предпочтение, которое отдается свободной раздаче земель самими собственниками перед принудительным землеустройством через государство». Был затронут и национальный аспект. Сопоставив данные о размерах парцелляции в бывшей прусской Польше, «конгрессувке», Восточной Польше и Галиции, Яркин пришел к заключению, что участие государства в парцеллировании обратно пропорционально доле крупных поместий, принадлежащих полякам. Поэтому польскую реформу он отнес к правому крылу послевоенных аграрных реформ, так как она ставит целью создание «сильных, здоровых и высоко производительных хозяйств разных типов и разной величины, составляющих частную собственность их владельцев, и тем самым создает иллюзию капиталистической организации польского сельского хозяйства, для которой, однако, нет налицо ни хозяйственных, ни финансовых, ни социальных предпосылок». Яркин развил тезис о заинтересованности крупных землевладельцев в выкупной системе, которая не только давала им необходимый капитал, но и позволяла освободиться от части земли для понижения налогового бремени. Выкупную систему он считал подтверждением того, что «в действительности аграрная реформа в Польше проводится не против крупных землевладельцев, а в полном согласии с ними». Задался Яркин и вопросом, способна ли реформа довести до уровня хозяйственной самостоятельности более 2 млн хозяйств площадью до 2 га, не говоря уже о сельском пролетариате, и дал на него отрицательный ответ. В этом он увидел не только еще один пример обмана крестьян, но и начало создания резервной армии труда, необходимой для индустриализации. Общий вывод рецензии гласил, что «задуманная в духе Столыпина аграрная реформа польских фашистов не разрешает аграрного вопроса в Польше. Она только заводит в тупик. Земельный вопрос по-прежнему остается одним из важнейших объективных революционных факторов, который не дает польскому обществу прийти в равновесие и накапливает все новый взрывчатый материал. Разрядить эту атмосферу сможет только революция польских крестьянских масс под предводительством развивающегося промышленного пролетариата, который как раз и создается фашистской аграрной политикой»⁹.

Уже эти первые развернутые публикации в «Аграрных проблемах» наметили основные направления в освещении проблем польского села печатным органом МАИ: показ объективной необходимости буржуазных преобразований в сельском хозяйстве; непоследовательность и неэффективность мер правительства; нарастание недовольства широких крестьянских масс, которое вот-вот выльется в революционное наступление. Последний тезис чаще всего имел умозрительный характер и не всегда вытекал из нередко вполне серьезного анализа.

В том же июльском номере 1927 г. в разделе «Хроника» была помещена статья, посвященная крестьянскому движению в Польше. Отметив высокую конъюнктуру в первой половине 1926 г., вызванную стачкой английских горняков, хорошим урожаем 1925 г. и высокими ценами на сельхозпродукцию, автор обзора вместе с тем указал на признаки приближающегося серьезного экономического кризиса. Согласно его прогнозу, недовольство своим положением крестьянских масс будет расти беспрерывно, потому что «благоприятных перспектив на хозяйственное положение Польши в 1927 г. нет», должны возникнуть «громадные затруднения, которые могут глубоко потрясти экономическую и политическую жизнь Польши». В долгосрочной перспективе его прогноз был верным, но для 1927 г. он имел явно предвзятый характер. Было отмечено, что аграрная политика, с одной стороны, «согласуется со стремлением американского и германского капитала, желающих иметь в Польше полуколониального поставщика сырья и сельскохозяйственных продуктов и рынок сбыта для своей промышленной продукции (курс на аграризацию страны)», а с другой — «идет по линии интересов крупных аграриев». Завершался обзор характеристикой левого крестьянского движения в Польше, представленного Независимой крестьянской партией, Белорусской крестьянско-рабочей громадой и украинским Сель-Робом. Они вынуждены вести свою деятельность в новых условиях, когда «фашизм разлагает все другие крестьянские организации, содействуя их расколу, и таким образом пытается дезорганизовать и уничтожить всякую возможность протеста организованных крестьянских масс против его военных затей…». В связи с этим левое и национально-освободительное крестьянское движение должно найти новые методы действия, особенно нужно укрепиться «на хозяйственной базе в различных кооперативных организациях, чтобы дать отпор фашизму, усиленно пытающемуся подвести под себя и крестьянскую базу»¹⁰.

Следующая публикация о Польше появилась в «Аграрных проблемах» спустя год. Это был обзор Оскара Червеца, построенный на солидных данных «Rocznika statystycznego», «Kwartalnika statystycznego» и работе В. Грабского «Spoіeczne gospodarstwo agrarne w Polsce». Сделав дежурное заявление, что «тактика фашистской диктатуры не только не смягчает остроты земельного голода в Польше, но, наоборот, еще больше углубляет его…, усиливая классовую борьбу в деревне», Червец провел достаточно глубокий анализ положения польского сельского хозяйства по отдельным параметрам. Была рассмотрена демографическая ситуация в деревне, структура земельной собственности, результаты парцеллирования, сезонная эмиграция, цены на сельхозпродукцию, правительственная политика. В обзоре были затронуты и ранее не поднимавшиеся темы: положение постоянных и сезонных сельхозрабочих, налоговая политика в отношении крестьян, сервитуты. Это действительно были далеко не второстепенные сюжеты. Так, в 1921 г. рабочие на селе составляли 14,5 % активного сельского населения — почти 1,5 млн чел. Именно их автор обзора причислил к основным жертвам проводимой помещиками рационализации своих хозяйств. Она вела к увольнению постоянных сельхозрабочих и замене их сезонными, снижению зарплаты в денежном и натуральном (ординарии) выражении, ухудшению условий труда, распродаже неудобной земли и мелких излишков удобной, в результате чего сокращалась потребность в сельхозрабочих. Отметил Червец и такой факт, как невозможность получения сельхозрабочими банковских кредитов на приобретение земли и обзаведение хозяйством. Следует отметить важное положение обзора Червеца, согласно которому среди приобретших в 1919—1927 гг. землю малоземельных и безземельных крестьян (а их было соответственно 64 849 и 31 773 из 107 640 чел.) большинство составляли сыновья кулаков. Этот тезис не подтверждался какими-либо данными, но и опровергнуть его достаточно сложно, так как не было соответствующей статистики и результатов социологических опросов. Авторский вывод выдержанного в обличительном духе обзора был вполне традиционным: «капиталистическая стабилизация под властью фашистской диктатуры не только не обещает ослабления крестьянского вопроса в Польше, но, наоборот, углубляет его содержание. Наглядным доказательством этого является рост влияния польской компартии среди крестьянства, а также громадный рост радикальных крестьянских партий (Независимая крестьянская партия — 20 тыс. членов, Белорусская крестьянско-рабочая громада — более 100 тыс. членов)»¹¹.

Редколлегия «Аграрных проблем» внимательно следила за развитием экономической ситуации в Польше. Об этом говорит рецензия Э. Орловского на издание польского премьер-министра К. Бартеля «Графики, характеризующие развитие хозяйственной жизни Польши в 1924—1927 г. включительно» (Варшава, 1928). Работа представляла собой 28 таблиц, использованных Бартелем в его лекции «Картина положения Польши по ортогональным координатам», которую он прочитал 19 февраля 1928 г. в Львовском политехническом институте. Рецензент, изложив содержание работы и не оспаривая статистики, заключил, что картина экономической жизни далеко не полна. Он, приведя в рецензии недостающие статданные, констатировал рост производительности труда и продолжительности рабочего дня при существенном сокращении зарплаты рабочих и росте цен на хлеб. Кроме того, им были отмечены сокращение с 1928 г. денежного обращения и сбыта промышленной продукции, отрицательный баланс внешней торговли. На основании собственного анализа экономической ситуации Орловский пришел к выводу, что проигнорированная Бартелем тенденция «ставит под прямой удар с таким трудом достигнутую стабилизацию польского злотого и создает неустойчивое равновесие для всей экономической жизни Польши». Вывод рецензента был сколь неутешителен, столь и верен: «Не может быть никакого сомнения в том, что после подъема 1926—1927 гг., уже в 1928 г., Польша снова входит в новую полосу серьезного экономического кризиса»¹².

В 1929 г. проблематика польского села была представлена в «Аграрных проблемах» весьма скромно — пространной рецензией Ю. Бруна на брошюру Вацлава Кондерского «Проблема финансирования аграрной реформы». По мнению автора рецензии (видного деятеля польской компартии Ю. Броновича), закон об аграрной реформе от 28 декабря 1925 г., в отличие от аграрного законодательства первых лет Польской республики, «острием своим направленным против крупной земельной собственности», свелся «к распределению на льготных условиях казенных земель и к поощрению добровольного парцеллирования помещичьей земли». При консервативном характере закона уцелевшие в его тексте остатки «радикальных увлечений» (допущение принудительного отчуждения земли в случае, если добровольное парцеллирование не достигнет определенного размера) «лишены практического значения». Ю. Брун выступал против отождествления польской аграрной реформы со столыпинской. Он считал, что такое сравнение «приемлемо лишь с большими оговорками»¹³. Тем самым Ю. Брун вступал в спор с упомянутой точкой зрения Ю. Яркина.

Кроме того, в рубрике «Мировое статистическое обозрение» были приведены без каких-либо комментариев данные о поденной зарплате постоянных сельскохозяйственных рабочих в Келецком, Люблинском, Познанском и Поморском воеводствах за 1927—1928 гг., взятые из «Revue international du Travail» (Vol. XVIII, № 6), а также сведения о результатах проведенного в Польше в 1919—1928 гг. парцеллирования, а также ликвидации чересполосицы и сервитутов, почерпнутые из «Rocznika statystyki» за 1928 г.¹⁴ Летом 1929 г. на берлинской конференции левых крестьянских деятелей было решено провести в Берлине в 1930 г. конгресс трудящихся крестьян Европы, где планировалось обсудить проблемы их борьбы за улучшение экономического положения, против угрозы фашизма и войны. В комитет по созыву конгресса вошел от Польши депутат сейма Ст. Войтович-Вальницкий.

В первой книжке «Аграрных проблем» за 1930 г. был помещен отчет о ходе подготовки к конгрессу в разных странах, в том числе и в Польше. Здесь в сентябре 1929 г. состоялась конференция крестьянских деятелей, избравшая национальный комитет по подготовке конгресса. В его состав вошли представители «Самопомоци хлопской», Стронництва хлопского, кредитных касс Стефчика, сельхозкооператива «Сгода», кооперативов «Звяз» и «Сельский господарь», вице-председатель окружного комитета ПСЛ — «Вызволене» Ковальский, депутат сейма Вальницкий, представители крестьянских организаций украинского, польского, литовского и немецкого нацменьшинств. Конференция обратилась с воззванием ко всем трудящимся Польши, решила организовать низовые комитеты и издавать информационный бюллетень для освещения хода подготовки к конгрессу. Несмотря на чинимые властями препятствия, была развернута активная деятельность и к началу января 1930 г. по всей Польше было образовано 139 комитетов, в том числе 111 деревенских и 28 окружных¹⁵.

К теме европейского конгресса трудящегося крестьянства, прошедшего в Берлине 27—29 марта 1930 г., журнал вернулся еще раз уже после его окончания. В итоговой статье отмечалось, что в Польше было создано около 200 местных, окружных и районных крестьянских комитетов по подготовке к конгрессу, но не все избранные делегаты смогли принять в нем участие. Один из них был жестоко избит полицейскими в Гродно, многие арестованы. Все же на конгрессе присутствовали 17 польских делегатов, а Войтович был избран в президиум конгресса¹⁶.

Мировой экономический кризис, поразивший западный мир на рубеже 20—30-х гг. ХХ в., не обошел стороной и сельское хозяйство Польши. Анализом его воздействия на аграрный сектор польской экономики первым на страницах журнала занялся В. Яновский. Он обстоятельно рассмотрел несколько принципиальных для понимания характера мирового экономического кризиса проблем.

1. Движение цен на сельхозпродукцию на внутреннем и мировом рынках, движение индексов цен на сельскохозяйственные и промышленные товары, соотношение цен на продукты растениеводства и животноводства.

2. Задавшись вопросом о причинах кризиса, отверг как несостоятельные позиции буржуазных экономистов, одни из которых, преимущественно аграрии, видели их в перепроизводстве, другие — «всякого рода “демократы”», в падении потребления, третьи — в недостатках денежного оборота в земледелии. Виднейшими теоретиками первого направления он называл Курта Риттера, а в Польше видного экономиста эндека Е. Гостицкого, второе связывал с ППС, а третье — с Грабским (скорее всего Владиславом). По мнению Яновского, две первые теории — «в сущности, стараются объяснить движение цен, а не существенные причины кризиса», что же касается третьей, то она опровергается американским опытом — «американское земледелие, например, получило огромные кредиты, благодаря которым наступление кризиса несколько было замедлено, но ничуть не предотвращено». От взгляда Яновского не ускользнули несомненные успехи мирового сельского хозяйства, которое во время «стабилизационного» периода проделало тот же путь, что и промышленность, особенно в странах, где земледелие базировалось на чисто капиталистических основах. Он подробно остановился на двух главных процессах, наблюдавшихся в период «временной стабилизации» в аграрном секторе. Первым процессом была рационализация — внедрение новой технологической базы не только в промышленность, но и в сельское хозяйство. «Некоторые успехи» рационализации автор видел и в Польше: устранение чересполосицы, ликвидация сервитутов, мелиорация почв, парцеллирование имений, распространение машин и искусственных удобрений, рост урожайности по сравнению с довоенным временем. Вторым процессом была картелизация, охватившая в Польше, главным образом, сельскохозяйственную промышленность и торговлю, особенно экспортную. (Были перечислены конвенция плантаторов сахарной свеклы, синдикат плантаторов хмеля, централ льна в Вильно, конвенция торговых мельниц в Познани, картель макаронных фабрик, объединение экспортеров спирта, объединение водочных фабрик, синдикат дрожжевых фабрик, объединение крахмальных фабрик, картель суперфосфатных фабрик, синдикат торговцев косами.) Главную же роль в картелизации деревни Яновский отводил объединениям кооперативов, особенно молочно-яичных, «которые тянут из середняцкого и бедняцкого крестьянства… все то, что у него годится на рынок, а в особенности — на вывоз»¹⁷.

3. Автор статьи обратился к анализу мер, с помощью которых капитализм боролся с кризисом. Он их разделил на три группы: «средства, так сказать, индивидуального характера, средства своего рода общественной самопомощи и, наконец, средства государственные». К первой группе он отнес переход от продукции зерновых к животноводству или, по крайней мере, от продукции ржи к производству пшеницы. Но в Польше этот путь не обещал привести к быстрым результатам, так как требовал времени и капитала. Не способствовала ему и ситуация на мировом рынке сельхозпродукции. Вместо дальнейшей интенсификации польского сельского хозяйства отчетливо просматривался его регресс. Вторую группу средств, включавшую в себя кредитную, производственную сельхозкооперацию и картелизацию, Яновский также считал неэффективной. В этой связи он подробно остановился на польско-германском синдикате для общего экспорта ржи (его создание было ускорено выходом на рынок советской ржи), подчеркнув, что обе стороны не возлагают больших надежд на его деятельность. Весьма детально была проанализирована третья группа средств борьбы с кризисом — государственная помощь с ее огромными возможностями. В числе мер, предпринятых польским государством, автор рассмотрел импортные и экспортные пошлины, налоговую и кредитную политику, железнодорожные тарифы, хлебные резервы. В заключительной части статьи, озаглавленной «Перспективы», Яновским был сделан неутешительный для польского сельского хозяйства вывод, что все меры борьбы с кризисом, «конечно, ничтожны». Капиталистическое общество беспомощно перед разразившимся кризисом и «единственная его премудрость в лозунге: “Как-нибудь переждать”, по возможности скорчившись, как человек, застигнутый врасплох ливнем». Это сравнение бывшего премьер-министра Грабского ярко характеризовало отношение польской буржуазии к борьбе с кризисом. «Между тем нынешний кризис — это ведь не простой кризис конъюнктуры, а кризис структурный»¹⁸.

На этом предметный анализ состояния польского сельского хозяйства в условиях кризиса кончился, а далее следовало донельзя политизированное видение его будущих социальных последствий: капиталистическое землеустройство рухнет, усилится расслоение деревни, крестьянство окончательно разуверится в способности фашистского правительства защитить его от кризиса. Действительный выход из сельскохозяйственного кризиса, как пафосно заявлял автор, найден «только там, по другую сторону пограничного кордона, отделяющего капиталистическую Польшу от страны рабочих и крестьян». Статья В. Яновского оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, видно, что она написана хорошим, хотя тенденциозно настроенным специалистом, разбирающимся в вопросах экономики сельского хозяйства и владеющим фактическим материалом. С другой стороны, она содержала традиционно политизированную концовку, смазывавшую в целом благоприятное впечатление. Эта манера подачи материала о Польше, начало которой было положено авторами журнала в 1920-е гг., не только сохранится, но и будет усугублена в 1930-х гг.

В 1931 г. журнал ни разу не обращался к польской проблематике. Зато в 1932 г. на его страницах было напечатано три таких материала. Первый — статья А. Соколовского о польских партиях, выдержанная в обычном для того времени алармистском духе. Ее смысл заключался в том, что фашистская Польша якобы лихорадочно готовится к нападению на СССР, а названные кулацкими людовские партии «Пяст» и «Вызволение», а также ППС активно содействуют этому¹⁹. Совершенно очевидно, что автор просто излагал на польском примере коминтерновскую установку, что социал-демократические и крестьянские партии — ничто иное, как левое крыло фашизма, и задача коммунистов заключается в том, чтобы сорвать с них маску оппозиционности и разоблачить перед массами их подлинное лицо.

Несколько иным по содержанию, но чрезвычайно схожим по духу был второй материал — статья Г. Д. Аронского. В ней был объективно охарактеризован поразивший польское сельское хозяйство кризис и подробно разобран ряд его проявлений. Во-первых, рост задолженности мелкого и среднего крестьянства, достигшей 3,9 млрд злотых при валовом доходе этих слоев в 2,4 млрд злотых в год. В результате у них на каждые 100 га приходится в среднем 100 злотых налогов и долгов. Финансовое положение крестьян было также усугублено усилением налогового бремени, в 1929—1931 гг. налоги выросли на 100 %. Во-вторых, растущие «ножницы цен» на промышленные и сельскохозяйственные продукты. В-третьих, пауперизация деревни, приведшая к деградации свыше 5 млн середняцких хозяйств до уровня бедняцких, особенно в Западной Белоруссии и Западной Украине. Доля безлошадных хозяйств в Польше выросла за 1928—1931 гг. с 43 до 70 %. Аронский утверждал, что реальную помощь в борьбе с кризисом правительство оказывает только крупным хозяйствам, приведя в качестве примера налоговые послабления и кредиты князьям Любомирскому и Пшежинскому, графу Пивинскому, некоему Клещинскому²⁰. Концовка статьи посвящалась деятельности компартии по революционизированию села.

Третий материал 1932 г. — еще одна статья А. Соколовского, приуроченная к 15-летию Октября. Она практически воспроизводила схему Аронского. Упор был сделан на ухудшении положения крестьян, подкрепленном цитатами из «Зеленого штандара», «Газеты Варшавской», «Венца и пшчулки», данными о расслоении деревни, ростовщичестве, трудностях кредитования. Не остались без внимания и поддержка правительством картелей и синдикатов, оказание помощи крупным землевладельцам — князю Любомирскому, графу Потоцкому, графу Замойскому. Особое внимание было уделено борьбе крестьян, показу перерастания их акций протеста в кровавые столкновения (Лиска, Ядов), партизанское движение (Кресы всходни), бойкоты и стачки (Ломанов). В заключение подчеркивалось социальное напряжение в деревне и особо благоприятные условия для революционного выхода из кризиса. «Сочетая массовую стачечную борьбу пролетариата с развязыванием элементов аграрной революции и с национально-освободительным движением порабощенных польским империализмом народов…, КПП ведет трудящиеся массы Польши к решающим боям за польский Октябрь»²¹.

После всплеска внимания к польской проблематике в 1932 г. редколлегия «Аграрных проблем» вновь не обращалась к ней весь 1933 г. Зато последние два года существования журнала оказались весьма «урожайными», особенно 1934 г., когда было напечатано 6 материалов. Открыла эту серию статья Бронислава Тарашкевича, посвященная крестьянским выступлениям в Галиции в 1933 г. (С этого момента он стал постоянным автором журнала.) Статья начинается с констатации, что широкие массы в Польше доведены до отчаянной нужды, увеличивающей революционную активность не только пролетариата, но и крестьянства. В центре внимания автора оказалось массовое (более 100 тыс. участников) выступление крестьян 12 повятов Средней Галиции, сопровождавшееся вооруженными столкновениями с полицией. Особенно симптоматичным он считал то, что восстали крестьяне, несколько десятков лет находившиеся под влиянием «кулацкой» ПСЛ—«Пяст» и считавшиеся патриотически настроенными. На основании данных монографий, изданных Институтом сельского хозяйства в Пулавах, официальной статистики и польской прессы Тарашкевич осветил земельные отношения в районе восстания, состояние задолженности отдельных групп хозяйств (до 5 га, 5—10 га, 10—20 га, 20—50 га), ограбление деревни с помощью ценовой и налоговой политики, рост аграрного перенаселения, радикализацию настроений крестьянства. Последнее подтверждалось революционными выступлениями крестьян в д. Сенява Новотаргского повята (январь 1930), в д. Острувек Калишского уезда (март 1930), поджогами помещичьих усадеб на Западной Украине (лето — осень 1930). Из событий 1932 г. внимание Тарашкевича привлекло восстание в Лисском уезде (Западная Украина), охватившее 19 деревень с 10 тыс. участников, где крестьяне использовали новый метод борьбы — стачку-бойкот. Он впервые был применен в Лимановском повяте (Средняя Галиция) и быстро распространился по стране. Масштаб выступлений был таков, что, по мнению автора, партии «народников-фашистов» и «социал-фашистов», боясь потерять влияние на массы, вынуждены были поддерживать и пропагандировать эту новую форму борьбы. При этом, как отмечал Тарашкевич, «партия Витоса стремилась использовать движение бойкота в своих интересах; она стремилась противопоставить деревню городу, интересы трудящегося крестьянства — интересам пролетариата». Особо изобиловал подробностями рассказ о крестьянском бунте в Ропчицком повяте Краковского воеводства (май 1933). Рассказал Тарашкевич и об акциях солидарности с галицийскими крестьянами, в том числе в Западной Белоруссии. Из анализа выступлений крестьян им был сделан ряд выводов о применявшейся ими тактике борьбы с властями и полицией²².

Существенное место в статье Тарашкевич отвел доказательству «громадной роли компартии в деле мобилизации и руководства революционным движением крестьян». Сделать это было не просто, поскольку основную роль в организации крестьянского протеста, особенно в Галиции, сыграли, как известно, людовские деятели. Поэтому Тарашкевич вынужден был как-то объяснить, почему КПП не сумела возглавить это выступление, что было ее программной и уставной задачей. В оправдание он привел ряд смягчающих обстоятельств: компартии пришлось действовать в условиях «стихийности массового движения и внезапности революционного взрыва в галицийском восстании»; имелись «некоторые организационные недочеты в деревенской работе»; «местные организации КПП были не в состоянии организационно охватить быстро развивающуюся волну повстанческого движения, отчего в некоторых местах массы остались под опекой народнико-фашистов». Тем не менее, утверждал автор статьи, «по выпущенным воззваниям и партийной литературе видно, что партия по отношению к происходящим событиям заняла правильную позицию, стараясь возглавить и охватить восстание своим руководством». Таким образом, получалось, что «громадная роль» компартии в действительности свелась к стараниям «возглавить и охватить», а не к подлинному руководству движением масс. Именно поэтому немалая часть статьи посвящена анализу ошибок и недоработок компартии. Концовка статьи была традиционно оптимистической, с характерной для Коминтерна риторикой: «Восстание крестьян в Средней Галиции подавлено, но оно подняло польское крестьянство на путь революционной борьбы… Факты доказывают, что брожение углубляется и расширяется. Надо ожидать новых, еще более могущественных взрывов». Удачная же координация революционных выступлений может ускорить «момент непосредственной борьбы за ниспровержение фашистского правительства, за власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Польши»²³.

В том же году со своей первой статьей выступил Я. Михальчук, также ставший постоянным автором журнала. Объектом его анализа была новая аграрная программа ППС, принятая в феврале 1934 г. Ее появление Михальчук объяснял реакцией польской буржуазии на активизацию крестьянского движения, особо выделив восстание в 1933 г., свыше 100 тыс. крестьян 12 повятов Краковского и Львовского воеводств. По его мнению, массовость этого движения и размах вооруженной борьбы «придают галицийским событиям историческое значение, сигнализируя о назревании аграрной революции как составной части социалистической революции в Польше». В этих условиях как санация, так и «оппозиционные» партии «употребляют все более “левые” маневры к тому, чтобы привлечь на свою сторону крестьянские массы». Именно таким «левым» маневром Михальчук назвал новую аграрную программу ППС. При детальном разборе ее отдельных положений он использовал также доклад по аграрному вопросу профессора Гумпловича на XXIII конгрессе ППС. Общий вывод статьи был вполне предсказуем: программа ППС по аграрному вопросу — это еще одна попытка обмануть крестьян и увести их от революционной борьбы. Поэтому «…направляя в деревне и в дальнейшем главный огонь против Людовской партии, как главного врага трудящегося крестьянства, должно одновременно усилить борьбу против увеличивших свою активность в деревне ППС и национал-демократии. В первую очередь необходимо на примере конкретной измены вождей ППС разоблачить новый ее маневр, ее новую аграрную программу, рассчитанную на предательство быстро нарастающей революции»²⁴.

Со статьей Михальчука перекликалась объемная публикация Б. Тарашкевича о польской деревне в связи с 20-летием начала Первой мировой войны. Ее пафос заключался в том, что предательство ППС и ПСЛ—«Вызволение» революции в 1918 г. позволили буржуазии удержаться у власти в Польше. Итог ее правления — ограбление трудящегося крестьянства путем аграрной реформы и налоговой системы, деградация сельского хозяйства, ужасающая нищета и жесточайший террор. Тарашкевич не только констатировал тяжелейшее положение крестьянства, но и проиллюстрировал его данными о перераспределении земли, скрытой безработице, задолженности, сокращении рождаемости вследствие голода и недоедания. Этими причинами автор и объяснял активизацию революционной борьбы крестьянства и рост численности рядов КПП с 11,6 тыс. в 1931 г. до 17,8 тыс. в 1933 г.²⁵

Примером умелого сочетания серьезного исследования и политической публицистики можно считать статью Я. Михальчука о положении сельскохозяйственных рабочих. Она была написана на основании сведений, извлеченных из анкеты Союза сельскохозяйственных палат и организаций «О занятости рабочих рук в имениях и воеводствах за 1928/1929—1932/1933 гг.», статистики и периодики. Автор рассмотрел проблемы уменьшения доли постоянных работников в структуре наемной силы, снижения оплаты труда, ликвидации коллективных договоров, роста отработок, борьбы рабочих за свои права. В заключение было отмечено, что сельскохозяйственные рабочие еще не имеют должного внимания со стороны компартии, формулировались задачи коммунистов по работе с этим социальным слоем²⁶.

В том же номере был помещен еще один материал о Польше — статья А. Соколовского, посвященная крестьянскому движению 30-х гг. и во многом перекликавшаяся с публикациями Тарашкевича и Михальчука. Однако автор, использовав фактический материал из польских источников (работы Пулавского института сельского хозяйства, статсборники, периодику), отдельно рассмотрел положение украинского и белорусского крестьянства. Новым моментом было его наблюдение: «если раньше в крестьянском движении доминировали национально-освободительные и антиналоговые элементы, то в настоящее время… выдвигаются на первый план элементы аграрной революции, т. е. захвата земель, лесов, лугов, экономий, хлеба». Поэтому автор так много внимания уделил активным формам борьбы крестьян: вооруженным восстаниям, партизанскому движению в районе Припяти, проблеме наличия у крестьян оружия. Еще одним важным сюжетом стал показ борьбы за крестьянство между людовцами и коммунистами. Завершалась статья также необычно. Вместо традиционного обещания, что в Польше вот-вот начнется социалистическая революция, Соколовский предложил конкретную программу действий КПП в крестьянской среде: просвещать крестьянство относительно его истинных целей, формулировать требования по улучшению материального положения, направлять борьбу крестьян против правительства и его аппарата на местах. Там же, где условия для этого созрели, предлагалось организовывать явочный захват пастбищ, леса, конфисковывать у помещиков хлеб и корма, «подводя таким образом это движение вплотную к захвату земли, т. е. к аграрной революции. Вся эта борьба должна быть теснейшим образом увязана с вопросом власти, т. е. свержения фашистского правительства Пилсудского, и лозунгом организации рабоче-крестьянского правительства»²⁷.

Завершающим аккордом польской проблематики в «Аграрных проблемах» за 1934 г. стал пространный разбор Я. Михальчуком работы сотрудника института аграрного хозяйства Познанского университета В. Кшиштофика о деревне Ясенювка, Сокольского повята в Западной Белоруссии, в которой была проведена принудительная комасация. Общий тон рецензии был весьма критическим. Общий вывод гласил о провале санационной политики оздоровления земельных отношений с помощью землеустроительных работ²⁸.

Огромный интерес к польской проблематике «Аграрные проблемы» проявили и в 1935 г. (6 публикаций). Наиболее обстоятельной была статья Я. Михальчука «Состояние сельского хозяйства и крестьянское движение в Польше в 1934 г.», в которой автор поднял ряд актуальных проблем. Во-первых, акцентировалась тенденция дальнейшего обострения аграрного кризиса при незначительном росте промышленности. Во-вторых, анализировалась проблема обнищания деревни. Рассмотрев вопрос о доходах и расходах различных групп сельского населения, Михальчук заключил, что помещики и кулаки сумели переложить тяготы кризиса на плечи деревенской бедноты. Значительное место заняло описание голода, который поразил даже западные районы Польши, еще недавно являвшиеся крупными экспортерами хлеба. В-третьих, разбиралась государственная аграрная политика. Автор затронул вопросы налогообложения сельского хозяйства (соответствующее законодательство и его исполнение), системы отработок (шарварочная барщина), борьбы с задолженностью деревни, эксплуатации крестьянства монополиями, положения сельхозрабочих, ограничения экономических и политических прав широких крестьянских масс (постановка кооперации и органов сельскохозяйственного управления под правительственный контроль). В-четвертых, характеризовалось революционное крестьянское движение. Были описаны забастовка лесных рабочих и возчиков-крестьян в Белостокском воеводстве, три крестьянские стачки на Волыни, антиналоговые выступления в Слонимском округе Западной Белоруссии, Люблинском и Варшавском воеводствах. Освещалась борьба крестьян против «молочного декрета», закона о рыбной ловле и закона о самоуправлении, поджоги помещичьих имений в ответ на кровавые карательные экспедиции властей, акции бойкота проправительственно настроенных учителей, депутатов коммунальных советов, осведомителей полиции, движение безработных и голодающих, самовольные вырубки лесов, обмолачивание помещичьих скирд, массовое воровство. В-пятых, Михальчук обратил внимание на все более активное участие в крестьянских выступлениях женщин и молодежи, указав на события в Уховецке под Ковелем, в Илжецком, Ченстоховском, Козеницком, Любартовском, Радомском, Пулавском повятах, борьбу молодежи Западной Украины и Западной Белоруссии за право учиться на родном языке. Тем не менее автор делал вывод, что крестьянское движение в Польше в 1934 г. носило гораздо более разобщенный характер, чем в 1932—1933 гг., большинство выступлений ограничивалось одной или несколькими деревнями. Причинами этого считались карательные экспедиции не только на восточных окраинах, но и в коренной Польше; гибкая политика в области ликвидации задолженности, помощь голодающим; отсутствие надлежащей связи между пролетарским и крестьянским движением, что использовалось Стронництвом людовым для подрыва рабоче-крестьянского союза; наконец, «левацкие ошибки отдельных коммунистических организаций в деревне (пренебрежительное отношение к стихийным формам борьбы и к требованиям, выдвигаемым крестьянскими массами)». Зато активизировалось забастовочное движение постоянных и сезонных сельхозрабочих (забастовки в 11 повятах этнической Польши, Волыни и Западной Белоруссии)²⁹.

Михальчук выделил, наряду с другими, три наиболее характерные свидетельства радикализации деревни: 1. Полевение крестьянских писателей, о чем говорила резолюция, принятая на съезде народных (людовских) литераторов. 2. Большой интерес польской деревни к социалистическому строительству в СССР, который выявила широкая дискуссия в польской печати, особенно в крестьянской, вокруг вопроса о колхозах. В качестве примера изменения оценки левыми польскими силами преобразований в советском сельском хозяйстве Михальчук назвал позицию Т. Ночницкого, изложенную в 1934 г. в октябрьском номере «Млодей мысли людовой», а также пепеэсовскую газету «Хлопская правда». 3. Полевения в рядах Стронництва людового и Союза сельской молодежи «Вици». Об этом свидетельствовала попытка проправительственной группы Вроны в СЛ прикрыть свой действительный характер «разнузданной левой фразеологией». О том же говорили и участие рядовых членов СЛ в акции в защиту Э. Тельмана, и выступление за единый фронт с коммунистами нескольких десятков кружков на воеводском съезде «Вици» в Люблине. Полевение людовского движения, полагал автор статьи, позволяет КПП начать формирование массовой оппозиции в различных крестьянских организациях, особенно охваченных влиянием Народной партии, и в самой Народной партии. Это считалось чрезвычайно важным, так как одни лишь сельхозкооперативы насчитывали до 2—3 млн членов, пожарная охрана — 400 тыс. крестьян, католическое объединение молодежи (прежде всего крестьянской) — 300 тыс. членов, Народная партия вместе со своими подсобными организациями (профсоюз земледельцев, профсоюз деревенской молодежи «Вици») — 200—250 тыс. членов. «Низы этих организаций все более освобождаются от опеки помещичье-кулацкого руководства. Тем более коммунисты должны усилить оппозиционную работу в этих организациях, создавая одновременно всякого рода самостоятельные массовые крестьянские организации»³⁰. Таким образом, Михальчук говорил о диверсии КПП в отношении людовского движения, что, однако, было практически невозможно из-за ограниченного влияния коммунистов в деревне и непривлекательности их аграрной программы для крестьян.

В следующей книжке редколлегия поместила несколько материалов по проблемам польского села и крестьянского движения. Главным из них, несомненно, была пространная рецензия Я. Михальчука на изданные Институтом общественного хозяйства «Мемуары крестьян» (Pamiкtniki chіopуw). Рецензент весьма строго осудил издателей за тенденциозный, по его мнению, отбор крестьянских жизнеописаний, нежелание печатать свидетельства политического содержания, ограничение круга потенциальных участников конкурса только читателями правительственной и людовской прессы, за то, что «конкурс… имел целью прозондировать настроения крестьянской массы, дабы облегчить буржуазии успешную борьбу с революционным крестьянским движением». Однако содержание самих мемуаров Михальчук оценил высоко, назвав их «обвинением по адресу фашизма, ответственного за чрезмерные страдания и нищету широких крестьянским масс буржуазной Польши». Именно под таким углом зрения он проанализировал содержание этого фундаментального источника по истории польского села по следующим позициям: экономическое положение деревни, крестьянский быт, неуверенность в завтрашнем дне, политические настроения, фашистский террор³¹.

В том же номере в разделе «Хроника» была опубликована информация по двум сюжетам. Во-первых, сообщение о II съезде людовских писателей Польши, показавшем полевение «передовой части крестьянских писателей», а также резолюции I и II писательских съездов. Во-вторых, описание борьбы польских крестьян с шарварочной барщиной, в частности выступления в мае—июне 1935 г. в Сувалкском повяте. Были приведены данные о размерах этой повинности и ее тяжести для крестьян³².

Развивая тему своей последней статьи, Я. Михальчук предложил вниманию читателей обзор, посвященный откликам в Польше на коллективизацию в СССР. Лейтмотивом являлся неподдельный интерес польских крестьян и рабочих к социалистическому переустройству аграрного сектора, что заставило ППС и Стронництво людовое изменить свой тон в отношении коллективизации. С этой целью автор использовал публикации из пепеэсовской («Хлопска правда», «Роботник», «Левы тор»), людовской (статьи Т. Ночницкого за 1933—1934 гг., С. Милковского и Ю. Нечьки в «Млодей мысли людовой») и проправительственной («Куръер поранны», «Газета польска», «Рольництво») периодики. Ярким свидетельством популярности идеи коллективизации Михальчук назвал попытки создания производственных кооперативов в Радеховском уезде и имении Копцёвице в Верхней Силезии. Однако надежды их создателей он подверг резкой критике, поскольку фашистское государство может организовать не подлинные коллективные хозяйства, а только кулацкие кооперативы или «лагеря принудительного труда»³³.

Последней публикацией 1935 г. по польской проблематике стал подготовленный Я. Михальчуком еще один обзор — о жизни различных групп трудящихся в Польше. Для этого были привлечены четыре публикации: И. Михаловский. «В деревне нет работы»; Э. Крахельская, С. Прусс. «Жизнь безработных»; А. Минковская. «Безработная семья»; А. Арнеккер. «Проявления кризиса в ремесле и домашних промыслах»³⁴. Подбор работ предопределял однозначно негативный вывод обзора.

Анализ представления проблем сельского хозяйства и крестьянского движения в Польше на страницах журнала «Аграрные проблемы» за 1927—1935 гг. позволяет сделать вывод о том, что его редколлегия и авторы последовательно придерживались установок, сформулированных еще в 1926 г. создателями Международного аграрного института в Москве. С одной стороны, давалась выверенная информация о процессах, происходящих в польском сельском хозяйстве, а с другой — решалась задача революционного воспитания крестьянства. На практике такое совмещение оказалось малорезультативным. Анализ развития села сводился чаще всего к акцентированию переживаемых им трудностей и критике мер правительства в аграрной сфере. В результате из поля зрения авторов чаще всего исчезали происходившие там позитивные перемены. В таких условиях не представлялось возможным дать объективную картину состояния польского сельского хозяйства. Еще хуже обстояло дело с анализом состояния крестьянского движения в Польше. В этом вопросе редколлегия журнала находилась в полной зависимости от установок Коминтерна по аграрному вопросу, вопросу о революции, союзниках пролетариата. Поэтому в журнале не было напечатано ни одной статьи, которая бы в истинном свете показала состояние политической организации польского крестьянства, его основные партии, их программы и методы борьбы за интересы крестьян.

Говоря о несомненной тенденциозности редколлегии и авторов журнала при отборе и подаче материала о польском сельском хозяйстве и крестьянском движении, вместе с тем нельзя не отметить, что «Аграрные проблемы» все же давали заинтересованному читателю большой объем достоверных, пусть и односторонне подобранных, фактов, знакомили с наиболее заметными публикациями польских экономистов-аграрников. В настоящее время в России, Беларуси, Украине нет ни одного периодического издания, включая Интернет, которое давало бы близкую по объему информацию не то что о польском сельском хозяйстве, но и о Польше в целом.

Литература

¹ К пленуму Международного крестьянского совета // Крестьянский Интернационал. Орган Международного крестьянского совета (Крестинтерна). М., 1925. № 1—2. С. 3—5.
² Открытие МАИ // Аграрные проблемы. 1927. Кн. 1. С. 174.
³ Устав МАИ // Крестьянский Интернационал. 1925. № 10. С. 95.
⁴ Доклад Т. Домбаля на II пленуме МКС «Задачи и достижения Крестинтерна» // Там же. 1925. № 3—4. С. 45—46.
⁵ Открытие МАИ // Аграрные проблемы. 1927. Кн. 1. С. 174—177.
⁶ Отчет о деятельности МАИ // Там же. 1930. Кн. 6—7. С. 207—215.
⁷ Дубровский С. М. Современный аграрный вопрос и задачи его изучения // Там же. 1927. Кн. 1. С. 23—26.
⁸ Яркин Ю. К вопросу об агарной политике в Польше // Там же. С. 200—202.
⁹ Там же. С. 203, 205.
¹⁰ Хроника крестьянского движения. Польша // Там же. С. 158—161.
¹¹ Червец Оскар. Обзор политики фашистского правительства и положения крестьянства в Польше // Там же. 1928. Кн. 4 (8). Август. С. 121, 123—124, 132.
¹² Орловский Э. Рец. на: Dr. K. Bartel. Wykresy charakteryzujące rozwój życia gospodarczego Polski w latach 1924—1927 włącznie. Warszawa, 1928. С. 201.
¹³ Брун Ю. Рец. на: Konderski Wacław. Problem sfinansowania reformy rolnej. Warszawa, 1928. С. 169, 171.
¹⁴ Мировое статистическое обозрение // Аграрные проблемы. 1929. Кн. 3. С. 152.
¹⁵ Киарини К. К конгрессу трудящихся крестьян Европы // Аграрные проблемы. 1930. Кн. 1. С. 143—146.
¹⁶ Первый европейский конгресс трудящегося крестьянства // Аграрные проблемы. 1930. Кн. 4—5. С. 4.
¹⁷ Яновский В. Сельскохозяйственный кризис в Польше // Аграрные проблемы. 1930. Кн. 6—7. С. 85—89, 91—93.
¹⁸ Там же. С. 94—97.
¹⁹ Соколовский А. Роль кулацких партий и ППС в подготовке интервенции // Аграрные проблемы. 1932. Кн. 1—2. С. 54—64.
²⁰ Аронский Г. Д. Революционное движение крестьян в Польше // Аграрные проблемы. 1932. Кн. 3—4. С. 32—33.
²¹ Соколовский А. Революционная борьба крестьянства в Польше. К XV годовщине Октября // Аграрные проблемы. 1932. Кн. 10—11. С. 132—143.
²² Тарашкевич Б. Крестьянское восстание в Галиции // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 1—2. С. 70, 74.
²³ Там же. С. 82—83, 85.
²⁴ Михальчук Я. Новый обман ППС (Новая аграрная программа ППС) // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 3—4. С. 41—42, 56.
²⁵ Тарашкевич Б. Польская деревня (К 20-летию империалистической войны) // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 7—8. С. 93—104.
²⁶ Михальчук Я. Положение сельскохозяйственного пролетариата в Польше в годы кризиса // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 9—10. С. 67—87.
²⁷ Соколовский А. Крестьянское движение в Польше // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 9—10. С. 170, 176.
²⁸ Михальчук Я. Krzysztofik W. Jasiniówka, wieś sokólskiego powiata. Instytut gospodarki agrarnej Uniwersytetu Poznańskiego // Аграрные проблемы. 1934. Кн. 11—12. С. 155—158.
²⁹ Михальчук Я. Состояние сельского хозяйства и крестьянское движение в Польше в 1934 г. // Аграрные проблемы. 1935. Кн. 1—2. С. 108—121.
³⁰ Там же. С. 128.
³¹ Михальчук Я. «Крестьянские мемуары» (польская деревня в свете крестьянских жизнеописаний). История одной книжки // Аграрные проблемы. 1935. Кн. 3. С. 68—86.
³² Хроника. Польша // Аграрные проблемы. 1935. Кн. 3. С. 152—154.
³³ Михальчук Я. Отклики в Польше на коллективизацию в СССР // Аграрные проблемы. 1935. Кн. 4. С. 130—137.
³⁴ Михальчук Я. Как живут трудящиеся Польши под властью фашизма // Аграрные проблемы. 1935. Кн. 5—6. С. 158—173.

Наверх

Новиков С. Е.

Новиков Сергей Евгеньевич — заведующий кафедрой истории и белорусоведения Минского государственного лингвистического университета, кандидат исторических наук, доцент

Планируя нападение на СССР, верховное командование вооруженными силами Германии намечало провести в отношении советской страны не только самую крупную военно-стратегическую операцию, но и наиболее широкомасштабную в истории мировых войн экономическую экспансию. Беларусь в годы Великой Отечественной войны, как показывают документы, представляла собой уникальный военно-экономический феномен, сущность которого определялась нацистской экономической политикой и преступной практикой «ведения хозяйства» на оккупированных белорусских землях в 1941—1944 гг.

Беларусь в военно-экономических расчетах Третьего рейха. В ходе подготовки военной операции «Барбаросса» («Barbarossa») руководство нацистской Германии рассматривало экономический потенциал СССР в качестве одного из главных военно-стратегических объектов. О возможности его максимально полного использования с целью усиления экономики Третьего рейха свидетельствует ряд директивных документов, особое место среди которых занимает директива о создании специальной экономической организации «Ольденбург» («Oldenburg») со штабом особого назначения «Восток» (Wi Stab Ost — c июня 1941 г.)¹.

Военно-экономические расчеты восточной кампании проводились «Штабом по руководству экономикой «Восток» (Wi Fue Stab Ost), находившемся в подчинении уполномоченного по четырехлетнему плану рейхсмаршала Г. Геринга и другими государственными учреждениями рейха. Планируя операцию по захвату «лебенсраума на востоке», военно-экономическое руководство Третьего рейха исходило из указаний Гитлера о «немедленном и полном использовании» восточных территорий в интересах рейха, в «первую очередь при получении продовольствия и нефти». Первоочередной задачей должно было стать продовольственное обеспечение «всех вооруженных сил Германии за счет России» (СССР. — С. Н.).

В начале мая 1941 г. на совещании членов штаба «Ольденбург» с участием государственных секретарей правительства Германии были определены основные методы для достижения поставленных военно-экономических целей: «если мы сумеем выкачать из страны все, что нам необходимо, то десятки миллионов человек будут обречены на голод»². Беларусь виделась в первоначальных военно-экономических расчетах рейха как источник сельскохозяйственной продукции и технических культур. Конкретные задачи по использованию ресурсов определялись «Общими политико-экономическими директивами для экономической организации «Восток» 23 мая 1941 г.: с белорусской территории, входившей в «лесную зону», планировалось получать «значительные мясные запасы»³. При этом территория Беларуси должна была быть отделенной от черноземной зоны СССР, где имелись излишки продуктов. Возможная нехватка продуктов питания в этой полосе не означала их обязательную поставку из черноземных районов или из самой Германии, поскольку разработчики директив видели в качестве главной задачи только продовольственное обеспечение вермахта.

Следуя директивам, в основу разработки «программы снабжения войск из ресурсов страны» необходимо было положить метод не повышения урожайности, а снижения внутреннего потребления местного населения. Именно такой расчет создатели документа брали на вооружение, когда искали наиболее рациональный путь для получения излишков продовольствия и фуража, необходимых Германии в ходе военной операции на востоке, обрекая тем самым на голод миллионы людей.

Как следовало из специальной инструкции — «12 заповедей поведения немцев на востоке и их обращения с русскими», — принятой 1 июня 1941 г., непосредственными исполнителями принятых директив должны были стать «сельскохозяйственные фюреры» (управляющие. — С. Н.): нацистское руководство предоставляло им полную свободу выбора средств в ходе продовольственного обеспечения вермахта.

Основным программным документом, определявшим важнейшие цели и задачи по экономической эксплуатации «лебенсраума на востоке» являлись «Директивы по ведению хозяйства на новых занятых восточных территориях (Зеленая папка)», известные в советской историографии как «Зеленая папка» Г. Геринга⁴. Принятые 16 июня 1941 г., т. е. за неделю до нападения на Советский Союз, директивы предназначались для ориентации военного руководства и всех хозяйственных служб; имели силу в районах, которые будут находиться под управлением как военной, так и гражданской администрации. Документом определялось значение экономического потенциала Беларуси: с ее территории военно-хозяйственные службы рассчитывали получать запасы крупного рогатого скота, ячменя, лошадей, древесины и пр., а также использовать рабочую силу, военнопленных, привлекать местное население для выполнения разных заготовительных заданий.

Имеющиеся документы позволяют установить: директивные указания и распоряжения, изложенные в «Зеленой папке», постоянно изменялись и дополнялись, но сохраняли свою практическую значимость до окончания восточной кампании. После провала «блицкрига» берлинские стратеги вынуждены были вносить существенные коррективы в оккупационную политику на востоке, в том числе и в практику «ведения хозяйства». С этого времени в основу работы германских хозяйственных органов и служб легли «общие принципы экономической политики на новых восточных территориях»⁵. В соответствии с внесенными изменениями высшим законом дальнейшего ведения войны руководство рейха объявляло «потребности военной экономики», в число которых наряду с сельским хозяйством включалось восстановление промышленного производства, но прежде всего — использование людских ресурсов из захваченной территории СССР.

Среди других директивных документов, в соответствии с которыми осуществлялась германская экономическая политика на оккупированной территории Беларуси, входившей в сферу деятельности т. н. гражданской администрации, особое место занимала «Коричневая папка», или «Директивы по ведению хозяйства»⁶, до последнего времени практически не известные отечественному читателю. Подготовленные осенью 1941 г., но вступившие в силу только с апреля 1942 г., директивы касались сферы гражданского управления на территории рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина», куда в течение лета — осени 1941 г. были включены другие части (западная, центральная и южная) оккупированной территории Беларуси. Отсюда планировалось постоянно получать такие виды сельхозпродукции, как картофель, рожь, лен, коноплю, шерсть, а также материалы деревообработки. К тому же в сферу деятельности гражданской администрации входили вопросы общего ведения хозяйства, в том числе планирования и хозяйственного обновления производства, организации переработки сельскохозяйственного сырья, поставок продукции для вермахта, использования местной рабочей силы.

На оккупированной территории Беларуси исполнителями «директив по ведению хозяйства» являлись разные хозяйственные службы, принимавшие соответствующие приказы, распоряжения, планы и т. п., нацеленные: частично на «восстановление экономики в генеральном округе Беларусь», выполнение «первого экономического плана для Беларуси», обеспечение «тотальной мобилизации промышленности Беларуси», а также «введение нового аграрного порядка», «повышения рационализации производства и результативности труда»⁷.

Таким образом, уже в ходе подготовки и проведения военной агрессии против СССР руководством нацистской Германии были разработаны директивные документы, соединявшие в себе, с одной стороны, военно-стратегические и военно-экономические расчеты, а с другой — методы преступной идеологии войны на уничтожение мирного населения на восточных территориях. Имеющиеся материалы позволяют прийти к выводу: Беларусь с ее хозяйственными и людским ресурсами оказалась в военно-экономических расчетах Третьего рейха и оставалась одним из объектов экономической эксплуатации для целого ряда германских оккупационных служб, команд и отделов до освобождения летом 1944 г.

Германский аппарат «ведения хозяйства», грабежа и эксплуатации оккупированной территории Беларуси. C первых дней германской военной агрессии против СССР вступали в силу «Директивы по ведению хозяйства на новых занятых восточных территориях (Зеленая папка)», которые по распоряжению начальника штаба верховного командования вермахта В. Кейтеля должны были «выполняться всеми воинскими частями (подчеркнуто в документе. — С. Н.)»⁸. В соответствии с директивным документом, главнокомандованию армий и военно-хозяйственным службам других частей вермахта надлежало принять все меры к немедленному и полному использованию занятой восточной территории.

Фактически через три недели после начала операции «Барбаросса» территория Беларуси с ее оставшимся экономическим потенциалом и людскими ресурсами оказалась главным объектом для целого ряда военно-хозяйственных органов, среди которых: 3 хозяйственных отделов (IV Wi) при главнокомандующих (AOK) армиями; 7 хозяйственных групп (Gruppe IV Wi) при полевых комендатурах, а также 4 хозяйственных команд (Wi Kdos) с тремя филиалами при хозяйственной инспекции «Центр» (Wi In Mitte). Штаб последней размещался в Ново-Борисове почти до конца 1943 г., обеспечивая ее функционирование в тылу группы армий «Центр»⁹.

Следуя директивным указаниям, хозяйственная инспекция с подчиненными ей службами группы армий «Центр», были обязаны оперативно наладить продовольственное снабжение воинских частей вермахта, общее количество которого только на этой территории в конце лета 1941 г. превышало 1,5 млн чел. Основной «исполнительной силой по использованию страны», как указывалось в директивах, становились хозяйственные команды. Наряду с решением главной задачи по продовольственному обеспечению они отвечали за использование рабочей силы, восстановление промышленности, заготовку сырья и обработку материалов, ведение лесного хозяйства и деревообработку, организацию банковского дела и торговли. Каждая команда состояла из отделов и подотделов, созданных с целью обеспечения как частей вермахта, так и других подразделений, в т. ч. частей войск СС и полиции.

Деятельность хозяйственной инспекции «Центр» начинается с 12 июля 1941 г. — даты издания особого распоряжения № 1. Занятая к тому времени территория Беларуси входила в сферу действий хозяйственных команд «Белгард» (Минск), «Хиршберг» (Витебск), «Бунцлав» (Бобруйск), «Швейдниц» (Орша), которые предназначались в дальнейшем для выполнения своих функций на российской территории с учетом своих названий: «Хиршберг — Москва» (Hirschberg — Moskau), «Бунцлав — Тула» (Bunzlau — Tula) и «Швейдниц — Горький» (Schweidniz — Gorkij). Количественный состав команд колебался от 200—300 до 600 служащих. Большинство из них входило в состав групп «сельское хозяйство», непосредственно отвечавших за продовольственное обеспечение вермахта. К примеру, на территории хозяйственных команд «Орша», «Бобруйск» и «Витебск» этим занималась почти половина от общего состава хозяйственной инспекции «Центр»¹⁰.

Первой хозяйственной командой, с июля 1941 г. начавшей выполнять «директивы по ведению хозяйства» на оккупированной территории Беларуси, была команда «Белгард — Минск» («Belgard — Minsk»). Общая численность групп «руководства», «вооружений» и «хозяйства» составляла 32 служащих, тогда как в самую большую группу «сельское хозяйство» входило 128 чел. К началу осени 1941 г. почти половина Беларуси на восток от Борисова (т. н. тыловой район) стала зоной деятельности трех хозяйственных команд, которые наряду с командой «Belgard» занимались поставками продовольствия с территории двух заготовительных округов — «Варшава» и «Центр» (Днепр) с опорными пунктами в Варшаве, Орше и Смоленске.

После разгрома под Москвой, когда потерпела крах стратегия «молниеносной войны», военно-экономическое руководство Третьего рейха вносит «принципиальные» изменения в экономическую политику в отношении всех восточных территорий, где с этого времени «главным является производство (выделено мной. — С. Н.) продовольствия и добыча сырья»¹¹. Начиная с 1942 г. восточная часть Беларуси (восточнее Борисова. — С. Н.) оказывается в сфере прямых интересов 14 исполнительных военно-хозяйственных субъектов экономической инспекции «Центр».

По итогам переписи (1 июля 1942 г.), на территории экономической инспекции «Центр» (территория восточной части Беларуси и западной от Орла части России. — С. Н.) общее число занятых в сферах промышленности, лесного хозяйства и деревообработки, в организации Тодта, на железной дороге и на транспорте, в ремесленном производстве и других отраслях, временно восстановленных на оккупированной территории, составляло более 500 тыс. чел., или 1/5 часть от всех тех, кто был занят в сельском хозяйстве в 1942/1943 хозяйственном году. При этом почти две трети общей численности местной рабочей силы, занятой на территории экономической инспекции «Центр», выполняло «директивы по ведению хозяйства» на территории Беларуси¹².

Следуя документальным материалам, можно констатировать: с первых дней операции «Барбаросса» территория Беларуси являлась объектом действий армейских хозяйственных отделов, хозяйственных команд и их филиалов, а также заготовительных служб, хозяйственных отделов главного квартирмейстера, охранных дивизий и полевых комендатур. По оценке советских исследователей М. М. Загорулько и А. Ф. Юденкова, на временно оккупированной территории СССР была установлена «целая система» экономического порабощения¹³. Если восточная часть территории Беларуси общей площадью около 110 тыс. км2 находилась под контролем 9 хозяйственных команд и 5 филиалов, то на остальных (западной, центральной и южной) частях Беларуси, территория которой в течение августа-октября 1941 г. оказалась под управлением гражданской администрации, начали свою работу более 20 хозяйственных отделов или т. н. рефератов.

Имеющиеся материалы позволяют определить количественный и качественный состав главных исполнительных органов гражданской администрации — хозяйственных отделов: основные силы концентрировались в отделах «сельское хозяйство и продовольствие» гебитскомиссариатов, а также в окружных, уездных и районных земельных управлениях. На местном уровне главной опорой гражданских хозяйственных структур были, — как отмечает белорусский историк А. А. Факторович, — сельские, волостные и районные управы как низовые исполнительные звенья в управлении каждым из гебитскомиссариатов¹⁴.

Для решения задач, связанных с продовольственным обеспечением вермахта, высшим военно-экономическим руководством Германии была создана особая исполнительская структура — Центральное торговое общество «Восток» по заготовке и сбыту сельскохозяйственной продукции (ЦТО «Восток» с ограниченной ответственностью). Следуя указу уполномоченного по четырехлетнему плану Г. Геринга от 27 июля 1941 г., государственно-монополистическое объединение предназначалось для работы на всей оккупированной территории, исключая только зону оперативного армейского тыла. Руководству ЦТО ставилась главная цель по «использованию занятых территорий для гарантированного обеспечения (продовольствием. — С. Н.) действующих частей»¹⁵.

Пути решения вопросов использования рабочей силы, заготовки продовольствия, организации транспорта руководство ЦТО «Восток» видело в тесном сотрудничестве с гражданской и военной администрациями, а также с хозяйственными командами, службами и отделами. Более того, на территории рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина», а также в области глубокого армейского тыла были созданы главные и коммерческие конторы ЦТО «Восток». Одна из главных контор размещалась в Ново-Борисове. Планировалось, если «блицкриг» удастся, переместить ее в Москву, но до мая 1944 г. она оставалась в Беларуси. Борисовская же контора руководила коммерческими конторами в Орше, Бобруйске, Витебске, Смоленске и Орле. Рижская — в Каунасе, Таллинне (Ревеле), Минске и Пскове. Каждая коммерческая контора имела филиалы и отделения. К примеру, минская контора включала 9 филиалов и 61 отделение.

Только за первый год работы ЦТО «Восток» значительно выросли его штаты. Причем сделано это было за счет привлечения местных служащих из бывших советских заготовительных контор «заготзерно», «заготскот», «заготптицепродукт». В генеральном округе «Беларусь» и в районе тыла группы армий «Центр» действовал 21 филиал ЦТО «Восток» и «Восток-Центр» с 146 отделениями, а также около 5,5 тыс. баз, складов, магазинов и пунктов приема сельхозпродуктов и фуража. С осени 1941 г. ЦТО отвечало и за ряд перерабатывающих производств мясной продукции в Минске, Гомеле, Барановичах и Борисове. С декабря полномочия монопольного объединения расширяются практически на предприятия по переработке шерсти, льна, конопли, кожи, меха и др. В зоне оперативного армейского тыла и на территории округа «Белосток» конторы ЦТО не вводились¹⁶. В проведении производственно-хозяйственных мероприятий в «Остланде» и на «Украине» кроме ЦТО «Восток» участвовали другие монополии, например: по заготовке шкур, меха и других материалов животного происхождения; волокна; торфа; деревообработки.

Оккупационная администрация не исключала возможности введения экономических методов хозяйствования, прежде всего на основе создания банковской сети. Так, до лета 1942 г. для финансового обеспечения хозяйственной деятельности на территории инспекции «Центр» и генерального округа «Беларусь» была создана сеть из 72 банковских отделений и кредитных касс, 25 сентября 1942 г. в Минске открывается филиал объединенного банка «Остланда». В 1943 г. их количество увеличивается до 100. Банками и их отделениями на оккупированной территории Беларуси проводилось кредитование важнейших отраслей экономики, прежде всего сельского хозяйства, строительства, деревообработки, а также отдельных промышленных и торговых предприятий.

Однако только бесповоротный крах германского вермахта на восточном фронте летом 1943 г. явился для нацистского руководства причиной ликвидации хозяйственных команд и хозяйственной инспекции «Центр» (31. 10. 1943. — С. Н.). С освобождением Беларуси летом 1944 г. был полностью ликвидирован германский военно-хозяйственный аппарат насилия, грабежа и эксплуатации.

Таким образом, на значительной территории Беларуси, которая с 22 июня 1941 по 28 июля 1944 г. находилась под контролем германской оккупационной власти, был создан мобильный военно-хозяйственный аппарат, бессистемно эксплуатировавший людской потенциал, непрерывно грабивший, разорявший и уничтожавший экономические ресурсы белорусской земли.

Аграрная политика оккупантов. Наиболее последовательную политику оккупанты проводили в области сельского хозяйства, которое являлось единственным источником «снабжения войск из ресурсов страны». Исходной позицией для всех хозяйственных органов, с первых недель оккупации начавших заготовительную деятельность на территории Беларуси, являлись директивные указания о продовольственном обеспечении группы армий «Центр» общей численностью более 1,5 млн чел.: ежедневные поставки для которой (по состоянию на конец августа 1941 г.) составляли 1200 голов крупного рогатого скота (+20 %), 7500 ц зерна (+20 %), 24 000 ц картофеля, 9600 ц масла и жиров, 24 000 ц овса и 20 000 ц сена¹⁷.

При этом, если военно-экономическое руководство германского рейха первоначально требовало от заготовительных служб обеспечить 2/3 потребностей вермахта в сельхозпродукции, получаемой из оккупированных территорий, то с середины сентября 1941 г. — на 100 %¹⁸. Определенность в этом вопросе не привела военно-экономическое руководство рейха к решению другой проблемы: для всего населения до конца года вводить обязательства по «тотальным» поставкам или же для каждой белорусской семьи определять твердые нормы сдачи продовольственных продуктов.

После проведенного учета наличия рабочей силы на оккупированной территории экономическим штабом «Восток» определялся общий объем поставок сельхозпродукции. При этом учитывалось, что в генеральном округе «Беларусь» был один из самых высоких показателей по степени концентрации рабочей силы на 100 га всех сельхозугодий — 40,9 % (в «Центре» — 28,4), при средней величине в 26,3 % на всей оккупированной восточной территории. К тому же в округе «Беларусь» оказался самый высокий показатель по использованию рабочей силы на 100 га пахотной земли — 78,0 % (на территории инспекции «Центр» — 49,2), при среднем показателе 39,5 %. По результатам 1942 г. этот показатель составлял 72 % в генеральном округе «Беларусь» (470 тыс. чел.)¹⁹, в рейхскомиссариате «Украина» — 33,8 %.

С начала осени 1941 г. ответственность за решение задачи по продовольственному обеспечению воинских частей наряду с хозяйственными службами вермахта и гражданской администрации возлагалась на конторы ЦТО «Восток»: им было предписано проведение работ по централизованной заготовке сельскохозяйственной продукции на основе закупок у местного населения зерна, скота, мяса, масла, жиров. Однако на практике всё было иначе. Как утверждает немецкий историк Х. Герлах, был введен неадекватный обменный курс рубля и рейхсмарки, действовали нереальные цены на сельскохозяйственную продукцию, проводились постоянные реквизиции готовой продукции у крестьян без соответствующих выплат.

Для белорусского крестьянина устанавливались обязательные нормы сдачи сельхозпродукции, которые не являлись постоянными. Например, первоначально средняя норма по зерну для районов Минска и Бреста составляла 3 ц с га, в районе хозяйственной инспекции «Центр» — от 100 до 180 кг, по картофелю — от 2 до 12 ц с га²⁰. В районе Бобруйска нужно было сдать 4 ц зерна и 15 ц картофеля с гектара, а также 80 кг мяса и 400 л молока с одного двора. В 1943/1944 хозяйственном году эти цифры для генерального округа «Беларусь» составляли: 85 кг зерна с га, 160 кг картофеля, 6—7 кг мяса на каждый гектар посевных площадей. Сдача сельхозпродукции проводилась с учетом графика выполнения годовых заданий: например, сдача зерна начиналась с 1 августа, мяса — с 1 октября, но при этом за первые три месяца нужно было сдать 60 % зерна и 40 % мяса.

Жесткие требования, предъявляемые хозяйственными органами к белорусским крестьянам в связи с выполнением последними твердых норм сдачи зерна, мяса, молока, жиров, приводили к катастрофическому положению на селе, оставляя сельских жителей без продуктов питания²¹. Невыполнение военных поставок вели к штрафным санкциям с использованием денежных штрафов, реквизицией скота и инвентаря, выселения из деревни, привлечения к принудительным работам или аресту.

Неспособность хозяйственных органов решать проблемы, обращаясь при этом только к административным или принудительным мерам, привела германское руководство к изменению экономической политики в отношении крестьянства. С целью повышения производительности его труда с февраля 1942 г. вводится «новый аграрный порядок» землепользования.

В «Директивах по практическому проведению мероприятий с целью введения нового землепользования» объявлялось о роспуске колхозов и создании единоличных хозяйств. Новый порядок землепользования предполагал реформирование колхозов и совхозов в земледельческие товарищества, земельные кооперативы и хуторские хозяйства. Вместо традиционного трехполья вводилась шестипольная система. При этом для каждого хозяйства предварительно доводились конкретные нормы обязательных поставок сельхозпродукции²².

Особенностью реформирования сельского хозяйства на территории Беларуси было то, что полностью «новый порядок» землепользования вводился только в районах действия военной администрации и лишь частично в генеральном округе «Беларусь» (за исключением районов Минска, Слуцка и Борисова). При хозяйственной инспекции «Центр» для координации и проведения запланированных мероприятий был создан специальный штаб²³. В генеральном комиссариате Беларусь эти задачи решались отделами «продовольствия и сельского хозяйства». На местах организаторы использовали старый советский сельскохозяйственный аппарат, прежде всего землемеров и агрономов.

Как видно из документов экономического штаба «Восток», на территории хозяйственной инспекции «Центр» и генерального округа «Беларусь» (только в округах Минск-район, Слуцк и Борисов) и хозяйственной инспекции «Центр» были реформированы 100 % колхозов и совхозов (на Украине — только 10—20 %). При этом каждому общинному хозяйству предписывалось до начала апреля (даты нового сельскохозяйственного года. — С. Н.) выполнить обязательные военные поставки, которые включали в себя: по животной продукции — мясо, птицу, рыбу, яйца, мед, шерсть, молоко, по растительной — зерно, фураж, гречку, овес, просо, бобовые, семена масличных культур, лен, коноплю, сено, солому, картофель, овощи²⁴.

В генеральном комиссариате «Беларусь» основу для планового выполнения заданий по сельхозпродукции видели во введении системы «общественного управления» производством зерна, мясной и мясо-молочной продукции, картофеля, яиц, шерсти, льна и пеньки. 10 апреля 1942 г. генеральный комиссар В. Кубе издал соответствующие распоряжения, которыми обязывал гебитскомиссаров, земельные управления и товарищества, конторы и пункты ЦТО «Восток» начать в округе плановое производство сельскохозяйственной продукции. С этой целью ЦТО «Восток» берет под свой контроль все предприятия по заготовке, переработке или производству сельхозпродукции на территории генерального округа «Беларусь»²⁵.

Наиболее крупные производства по переработке сельхозпродукции находились в Минске. Так, летом 1943 г. под контролем ЦТО «Восток» в городе находилось 11 предприятий, на которых работало 1464 рабочих и служащих. В течение года на хлебозаводе «Автомат», двух мелькомбинатах, пивзаводе, молокозаводе, птицефабрике, консервной фабрике, дрожжевой фабрике, скотобойне и холодильнике средняя ежемесячная занятость колебалась от 1100 до 1200 человек²⁶.

Статистические отчеты экономического штаба «Восток» позволяют увидеть общую картину по выполнению планов на 1941/42, 1942/43 и 1943/44 хозяйственные годы на всей оккупированной территории Беларуси. Так, почти за 3 хозяйственных года в генеральном округе «Беларусь» задание по зерну было выполнено только на 41 % (в Остланде — на 83, в Украине — на 106). По нашим подсчетам, за три года оккупации с территории инспекции «Центр» был получен урожай зерновых в 3888,6 тыс. т, из которых на долю Беларуси выпадало 58,6 %. При этом в 1943 г. урожай зерновых составлял только 28,6 % по отношению к 1942 г. За два первых хозяйственных года со всей территории инспекции «Центр» было также получено 3696,5 тыс. т картофеля²⁷.

Невыполнение обязательных поставок было только одной из сторон общей проблемы в области обеспечения германских воинских частей с захваченных территорий. Вторая сторона всё отчетливее давала о себе знать на примере возрастания потерь уже заготовленной продукции. Если в 1941/42 хозяйственном году такие потери были незначительными, то с 1942 г. они увеличивались: главной причиной этому являлась борьба партизан и местного населения против непосильных заданий и поставок сельхозпродукции.

Кроме того, оккупанты не останавливались в выборе средств и методов эксплуатации белорусского крестьянства. С помощью военно-полицейских формирований и частей СС в Беларуси за годы германской оккупации было проведено более 140 крупных карательных операций, целью которых, — как показывают документы, — являлись и ресурсы сельского хозяйства.

Общая картина аграрно-производственных отношений на территории оккупированной Беларуси будет неполной, если обойти молчанием «систему поборов», состоящей из: 1) натуральных и денежных поборов, 2) насильственных реквизиций и 3) принудительных поставок. При этом количество налогов и страховок не было постоянным и зависело в основном от местной администрации. Например, с населения Пинского округа в течение почти трех лет оккупации взималось 19 различных видов страховок и налогов на общую сумму 98 264 456,37 рублей/карбованцев.

Однако ни принудительные меры, ни штрафные санкции, ни попытки введения нового порядка землепользования, ни поставки селекционных сортов зерна, ни замена племенного скота, ни ввоз сельхозмашин и т. д. — ничто из того, что использовалось германскими оккупационными органами и их хозяйственными структурами, не привело к полному выполнению «директив по ведению хозяйства» на территории Беларуси. Не дало ожидаемых результатов и решение германского правительства о введении с лета 1943 г. собственности на землю. Хотя общие итоги выполнения плановых заданий на 1942/43 хозяйственный год с белорусских территорий инспекции «Центр» и генерального округа Беларусь составили: по зерну — 40 и 41 % соответственно, по мясу — 36 и 25, по маслу — 45 и 80 и по жирам — 70 % и 69 %²⁸. При этом оккупанты не дополучили значительную часть изъятых сельхозпоставок в итоге уничтожения заготовленной продукции партизанами, подпольщиками и местным населением. В результате активизации деятельности партизанского сопротивления на территории Беларуси резко снизились сельскохозяйственные площади, находившиеся под контролем оккупантов.

В результате тотальной эксплуатации белорусской деревни, оказавшейся под германской оккупацией, были катастрофически сокращены ее производственные ресурсы. Масштабы экономических преступлений германских оккупационных военно-хозяйственных органов видны из многих документов: в 1941—1944 гг. колхозам в БССР был причинен ущерб на общую сумму в 19 389 943 тыс. рублей²⁹.

Однако никакими цифрами невозможно измерить масштаб человеческой трагедии крестьянства Беларуси, вынесшего на себе в годы германской оккупации всю тяжесть хозяйственных реквизиций, грабежа, разрушений, насилия и преступлений. Белорусское крестьянство, оказавшись под германской оккупацией, вынуждено было пройти испытание не только германским военно-полицейским режимом, но и нацистской практикой военно-хозяйственного принуждения, грабежа, эксплуатации и истребления. Но даже в таких фатальных условиях именно крестьянство Беларуси обеспечивало сельхозпродукцией многотысячную армию партизан.

Политика в сфере промышленного производства. Промышленный потенциал на оккупированной территории Беларуси, в отличие от сельскохозяйственного, становится объектом постоянного внимания со стороны военной и гражданской администраций лишь тогда, когда московским сражением был окончательно разрушен план захвата СССР. В соответствии с «принципами экономической политики для новых занятых восточных территорий», введенными 8 ноября 1941 г., «высшим законом военной экономики» становится максимальное использование как производственного потенциала, так и людских ресурсов с занятых советских территорий³⁰.

География промышленного производства, введенного в строй к лету 1942 г. на всей территории хозяйственной инспекции «Центр» (включая РСФСР), показывает: количество и концентрация промышленных предприятий возрастали по направлению с востока на запад и с севера на юг. Так, в области ведущей хозяйственной команды «Витебск» находилось около 1/6 всех предприятий с количеством занятых на них в 5100 человек (11,4 %). На территории команды «Орша» работало 159 предприятий (30 %) с 16 200 рабочими (36,5 %). Наибольшее число предприятий находилось на территории хозяйственной команды «Бобруйск» — 173 (32,3 %), на которых работало 18 800 чел. (42,3 %). Всего на территории этих команд было занято 40 100 чел., или 90,5 % от общего количества, из которого 1/3 составляли женщины. Характерно, что к концу августа 1942 г. на территории этих трех ведущих команд находилось свыше 8/10 всех предприятий и более 9/10 всех работающих от общего количества занятых в промышленном производстве хозяйственной инспекции «Центр»³¹.

На оккупированной территории Беларуси (хозяйственной инспекции «Центр» и генеральных округов «Беларусь», «Волынь-Подолия» и «Житомир») общее число предприятий на конец 1942 г. превышало 800, где было занято более 150 тыс. чел. Однако в отечественной историографии вопрос о количестве предприятий пока остается открытым. Так, в статистическом отчете ведущей группы «экономика» экономического штаба «Восток» по состоянию на 31.12.1942 записано: на начало 1943 г. в генеральном округе Беларусь было 262 предприятия с общей численностью 9925 рабочих. В белорусской историографии принята цифра в 60 предприятий. Немецкий историк Х. Герлах приводит данные о том, что в генеральном округе «Беларусь» на начало 1943 г. было от 100 до 300 цензовых предприятий, на которых работало от 7 до 12 тыс. чел. В работе «Белорусские остарбайтеры», отмеченной Государственной премией Республики Беларусь за 2002 г., приводятся данные о том, что «к началу 1943 г. на промышленных предприятиях генерального округа работало более 100 тысяч человек»³². При этом большинство предприятий являлись цензовыми (более 20 чел. — С. Н.).

Самое большое число действующих предприятий находилось в Минске. Уже в начале октября 1941 г. команда по вооружениям «Минск» сообщала, что в городе вновь действует 51 предприятие³³. Через год — более 130 при наличии 55 тыс. чел. местного населения, 10 000 евреев минского гетто и 2000 советских военнопленных. На конец марта 1943 г. в оккупированном городе было 140 промышленных объектов города, где «работало 35 000 чел., к тому же еще 8500 евреев и 3190 военнопленных» (при общей численности населения города 105 тыс. — С. Н.). Однако городу не хватало почти 6 тыс. специалистов и от 2 до 4 тыс. разнорабочих. При этом большая часть предприятий являлись цензовыми. Численность занятых на них колебалась от 20 и до 5 тыс. чел. Последняя цифра занятых была запланирована для выполнения в рамках специальной «программы завода “Даймлер Бенц” по производству транспортных средств». В течение 1942 г. в Минске планировалось ввести одно из «самых больших предприятий Остланда» — ремонтный военный завод «Gross K-Werk», где планировалось ежемесячно ремонтировать 100 танков, другую технику (тягачи, легковые и грузовые автомобили, мотоциклы), разное вооружение³⁴.

В октябре 1942 г. на строительстве было занято более 3500 рабочих (в т. ч. 1050 советских военнопленных) и 2463 гражданских рабочих (в т. ч. немцев — 878, поляков — 429, французов и итальянцев — 104, белорусов — 932, из которых 165 женщин и 107 детей). Однако этого количества рабочих не хватало, о чем свидетельствуют заявки из генерального округа Беларусь на поставку от 500 до 4500 чел.³⁵ Тем не менее в возведенных уже летом 1942 г. цехах были начаты ремонтные работы, продолжавшиеся практически до наступления советских войск летом 1944 г.

Рассматривая географию действующих промышленных предприятий, важно отметить то, что на оккупированной территории Беларуси, кроме Минска, находились, например: «самое крупное торфопредприятие» — Осинторф (4000 чел.), «крупнейший деревообрабатывающий комбинат» — Бобруйск (до 2000), а также фанерная фабрика в Пинске (1100), пинская судоверфь (900), металлообрабатывающий завод в Бобруйске (872), цементный завод в Кричеве (677), спичечная фабрика в Гомеле (558), металлокомбинат в Могилеве (493), канатная мастерская в Ветке (460 чел.)³⁶.

К концу 1942 г. на территории Беларуси сложилась отраслевая специфика промышленного производства. Среди отраслей ведущей являлись торфозаготовки: если в 1942 г. число занятых на 72 предприятиях составляло более 1/3 (36,3 %), то менее чем через год — более половины (52,1 %) от общего количества работающих во всех сферах производства на территории инспекции «Центр». За торфодобычей следовало текстильное производство: здесь, при общем росте количества предприятий с 106 до 126, количество занятых составило 9526 чел. Третью позицию заняло производство стройматериалов, число предприятий в котором увеличилось в 2,1 раза (с 67 до 143), а количество работающих — в 1,8 раза (с 2824 до 5126 чел.).

В последний год германской оккупации в Беларуси складывается катастрофическое положение в области использования местной рабочей силы. Доля занятых по отношению к общему числу населения на оккупированной территории Беларуси, считает немецкий историк Х. Герлах, составляла в Борисове — 33 %, в Орше — 45 %, в Сураже и Городке — соответственно 38 и 47,5 %. Положение городского и сельского населения в восточной части Беларуси значительно ухудшилось после того, как 6 февраля 1943 г. начальник штаб сухопутных войск вермахта издал распоряжение о введении обязательной трудовой повинности для всех местных жителей в возрасте от 14 до 65 лет³⁷. Эта ситуация еще более обострилась на рубеже 1943/44 гг., когда армейское командование потребовало тотального «использования рабочей силы без учета возраста и половых различий» для проведения работ в прифронтовой полосе.

О количестве неучтенных рабочих рук, используемых в годы оккупации на самых разных работах, можно говорить только условно. Лишь в последние годы появились научные труды об «огромном количестве мест принудительного содержания гражданского населения на оккупированной территории Беларуси в 1941—1944 гг.»³⁸. Однако указание на количество мест принудительного содержания пока не дает точных данных об общем количестве гражданского населения, принудительно используемого в качестве рабочей силы на оккупированной территории Беларуси. Из немецких документов известно, что в конце апреля 1943 г. общее количество местного населения, занятого только в производственной сфере, составляло от 550 да 580 тыс. чел., тогда как в сельском хозяйстве на территории хозяйственной инспекции «Центр» трудилось 2,5 млн чел., среди которых более 60 % составляли женщины³⁹.

Наряду с эксплуатацией местного населения, германские оккупанты оставляли после себя следы экономических преступлений: грабились, разорялись или вывозились с территории Беларуси промышленные и сельскохозяйственные объекты. В целом же за годы германской оккупации государственной промышленности Белорусской ССР был причинен ущерб на сумму 6225,2 млн руб., в то время как колхозам, совхозам и МТС — 49 126,878 млн руб. (в ценах на 1 января 1941 г.)⁴⁰.

Таким образом, целенаправленно осуществляя на практике все свои захватнические действия, хозяйственные службы, военная и гражданская администрации, особые военно-полицейские подразделения и части войск СС последовательно превращались в прямых исполнителей преступной нацистской политики Германии на оккупированной территории Беларуси в 1941—1944 гг.

Проведенный анализ фактического материала дает основания для вывода о том, что производственный потенциал и людские ресурсы Беларуси были не только объектом прямых военно-оперативных действий, но и стали субъектами германской военно-хозяйственной политики на оккупированной территории Беларуси.

Литература

¹ Bundesarchiv-Militaerarchiv (Федеральный военный архив Германии, далeе — BA-MA), RW 31/80: OKW/ Wi Rue Amt, Stab Ia 1755/41. Namensbezeichnung in der Wi-Organisation Ost (Anlage 4); Archiv des Instituts fuer Zeitgeschichte (Институт современной истории в Мюнхене, далее — A IfZ), ED 2/I, Bd. I. Kriegswirtschaft im Operstionsgebiet des Ostens in den Jahren 1941—1943, Bl. 14.
² Aktennotiz ueber eine Besprechung der Staatssekretaere vom 2. 5. 1941, in: Der deutsche Ueberfall auf die Sowjetunion. Frankfurt a. M. 1999. S. 323.
³ Wirtschaftspolitische Richtlinien fuer die Wirtschaftsorganisation Ost vom 23. 5. 41, erarbeitet von der Gruppe Landwirtschaft, in: Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskriegs 1941—1944. Ausstellungskatalog. Hamburg 2002. S. 65—66.
⁴ BA-MA. RW 31/128: Richtlinien fuer die Fuehrung der Wirtschaft in der neubesetzten Ostgebieten (Gruene Mappe). Teil I: Aufgaben und Organisation der Wirtschaft. Juni 1941 (1. Auflage).
⁵ Российский государственный военный архив (далее — РГВА). Ф. 1358 k (историко-документальная коллекция). Оп. 4. Д. 1 (BfdVP, Wi Fue Stab Ost, V. P. 19206/6 g v. 20. 11. 41 (Abschrift). Л. 42—51.
⁶ BA-MA. RW 31/134: Der Reichsminister fuer die besetzten Ostgebiete, III Wi. 2461/42. Die Zivilverwaltung in den besetzten Ostgebieten (Braune Mappe). Teil A: Richtlinien fuer die Wirtschaftsfuehrung. Berlin, April 1942.
⁷ Национальный архив РБ (далее — НА РБ). Ф. 370. оп. 1. д. 777. Л. 1—2; Ф. 510. оп. 1. Д. 65. Л. 84; Ф. 370. Д. 35. Л. 45; Д. 1837. Л. 112; Д. 815. л. 11; Ф. 412. Оп. 1. Д. 5. Л. 86; д. 36. Л. 17; д. 50. л. 1; д. 33. л. 218.
⁸ BA-MA. RW 31/80.: OKW, WFSt/ WiRue Amt, Stab I a, 119/41 Chefs v. 16. 6. 41. Richtlinien fuer die Fuehrung der Wirtschaft (Fall «Barbarossa») (Anlage 2).
⁹ НА РБ. Ф. 412. оп. 1. д. 21 (Wi In Mitte. Besondere Anordnung Nr. 1 v. 12. 7. 41). л. 81—87.
¹⁰ BA-MA. RW 31/302b: Wi Stab Ost, Abt. I/ Id, Nr. 90088/42. Monatsbericht fuer Oktober 1942, Bl. 116 (подсчеты автора).
¹¹ РГВА. Ф. 1358 k. Оп. 4. Д. 1 (BfdVP, Wi Fue Stab Ost, V. P. 19206/6 g v. 20. 11. 41 (Abschrift). Л. 42.
¹² НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 87 (Aufstellung der zivilen Arbeitskraefte im Inspektionsbereich v. 7. Februar 1943). Л. 71—72.
¹³ Загорулько М. М., Юденков А. Ф. Крах плана «Ольденбург»: о срыве экономических планов фашистской Германии на временно оккупированной территории СССР. М., 1980. С. 125.
¹⁴ Факторович А. А. Крах аграрной политики немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии. Мн., 1978. С. 25.
¹⁵ BA-MA. RW 31/132. Beauftragter fuer den Vierjahresplan. Geschaeftsgruppe Ernaehrung. Tgb. Nr. O 426/41, Bl. 191.
¹⁶ НА РБ. Ф. 398. Оп. 2. Д. 144. Л. 35; Ф. 393. Оп. 1. Д. 321. Л. 68.
¹⁷ BA-MA. RW 30/37: Einsatz des Wi Kdo Minsk. Erfahrungsbericht des Hptm Dorn v. 28. 8. 41, Bl. 3 R.
¹⁸ РГВА. Ф. 700 k. Оп. 1. Д. 31 (Beauftragter fuer Vierjahresplan, V. P. 16098/41g. Besprechungsnotiz von Reichmarschall mit Staatssekretaer Backe v. 15. 9. 41 (Abschrift). Л. 8.
¹⁹ BA. R 93/20: Der GenKW in Minsk: Protokoll ueber die Tagung der Gebietskommissare, HA-Leiter u. Abt. -Leiter des Generalkommissars in Minsk vom 8. April bis 10. April 1943, Bl. 27665.
²⁰ BA. R 93/7, Bl. 9; BA-MA (BArchP)F 42859: Wi In Mitte, Lagebericht Nr. 20 v. 4. 8. 1942, Bl. 295.
²¹ Gerlach Ch. Kalkulierte Morde: die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weissrussland 1941 bis 1944. Hamburg 2000. S. 245.
²² BA-MA. F 42748. RMfbO: E 1 b 181/42, Richtlinien fuer die praktische Durchfuehrung der durch die neue Agrarordnung angekuendigten Massnahmen v. 24. Februar 1942, Bl. 647—661.
²³ НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 121 (Wi In Mitte, Chefgruppe La, Sondestab Agrarordnung, Fachliche Anweisung Nr. 2 v. 14. Januar 1943). Л. 115.
²⁴ НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 121 (Wi In Mitte Chefgr. La, Sonderstab Agrarordnung, Ausfuehrungsbestimmung Nr. 7 zur Neuen Agrarordnung). Л. 81.
²⁵ НА РБ. Ф. 398. Оп. 2. Д. 7 (ZHO, Aufstellung von allen Betrieben der ZHO Treuhand auf 15. 11. 43). Л. 37—47, 75—77 (подсчеты автора).
²⁶ Gerlach Ch. Kalkulierte Morde. S. 356—357.
²⁷ РГВА. Ф. 700 k. Оп. 2. Д. 4 (Wi Stab Ost, Stab Abt. I/Ic, Br. Nr. 69700/43, Monatsbericht Wi Stab Ost (1. 10. —31. 10. 1943). Л. 11об.
²⁸ РГВА. Ф. 700 к. Оп. 1. Д. 50 (Wi In Mitte, Chefgr. La, Ausfaelle an landwirtschaftlichen Produktion durch Bandeneinwirkung (Anlage 5). Bl. 134.
²⁹ Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии. 1941—1944. Мн., 1965. С. 422—423.
³⁰ Niederschrift ueber die Ergebnisse der am 8. 11. 41 unter Vorsitz Goerings abgehaltenen Besprechung ueber die Wirtschaftspolitik in den neubesetzten Ostgebieten, in: Der deutsche Ueberfall auf die Sowjetunion. S. 333.
³¹ НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 113 (Wi In Mitte Chefgruppe, Gruppe Statistik, Az. 8057, Die wirtschaftliche Struktur des Raumes der Wirtschaftsinspektion Mitte unter Zugrundelegung der Beschaeftigungszahlen nach dem Stande vom 31. 8. 42). Л. 296об.
³² Белорусские остарбайтеры: ист.-аналит. исследование / Под ред. Г. Д. Кнатько. Мн., 2001. С. 68.
³³ НА РБ. Ф. 412. оп. 1. Д. 19 (Rue Kdo Minsk, Gr. BB: Lagebericht fuer Monat September v. 11. 10. 41). Л. 47.
³⁴ BA-MA. RW 30/26: Wi Rue Ostland. Wi Kdo Minsk. KTB Nr. 3: 1. 1—31. 3. 1942, Bl. 24, 32.
³⁵ НА РБ. Ф. 393. Оп. 3. Д. 321. Л. 89.
³⁶ НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 189 (Wi In Mitte, Chefguppe W, Gruppe Statistik. Arbeitende Betriebe auf Grund der vorliegenden Angaben nach dem Stand vom 1. 5. 43). Л. 10об., 12, 13.
³⁷ BA-MA. RW 31/28: Verordnung ueber Arbeitspflicht und Arbeitseinsatz im Operationsgebiet der neu besetzten Ostgebiete vom 6. Februar 1943.
³⁸ Справочник о местах принудительного содержания гражданского населения на оккупированной территории Беларуси. 1941—1944 / Авт.-сост. В. И. Адамушко и др. Мн., 2001. С. 3.
³⁹ НА РБ. Ф. 412. Оп. 1. Д. 87 (Textilversorgung der einheimischer Arbeitskraefte fuer die Zeit vom 1. 10. 43—31.3.44, Stand v. 1.07.43). Л. 280, 280 об.
⁴⁰ Преступления немецко-фашистских оккупантов в Беларуси. С. 420—421 (подсчеты автора).

Наверх

Крючков И.В.

Крючков Игорь Владимирович — заведующий кафедрой всеобщей истории Ставропольского государственного университета, доктор исторических наук, доцент

Первая мировая война имела разные последствия для Венгрии и «чехословацкой идеи». Венгры всегда считали, что в их истории самые трагические события связаны с монголо-татарским нашествием 1241—1242 гг. и поражением от турок-османов при Мохаче в 1526 г. Однако то, что произошло после Первой мировой войны, имело не менее разрушительные последствия. По Трианонскому договору 1920 г. Венгрия потеряла 71 % территории и 63,6 % населения. Более 3 млн этнических венгров оказались за пределами страны, пополнив ряды национальных меньшинств в соседних государствах, причем 1,5 млн из них проживало непосредственно у границ Венгрии. Уже во время работы Парижской мирной конференции 1919 г. более 350 тыс. венгров вынуждены были покинуть районы, занятые чехословацкими, румынскими, сербскими войсками. Колоссальный удар был нанесен Трианоном и по венгерской экономике¹. «Чехословацкая идея», напротив, выдержав тяжелые испытания в годы Первой мировой войны, нашла свое практическое воплощение с созданием независимого Чехословацкого государства.

С началом войны политическая ситуация в Австро-Венгрии полностью изменилась. Сторонники чехословацкой идеи подверглись репрессиям со стороны властей. В 1914 г. страну был вынужден покинуть Т. Г. Масарик, а через год — Э. Бенеш. Они развернули активную деятельность в эмиграции, поставив перед собой цель уничтожить Австро-Венгрию и создать независимое чехословацкое государство. В отличие от «русофила» К. Крамаржа, Масарик и Бенеш делали ставку на сотрудничество с Западом, хотя впоследствии они не подвергали сомнению весомую роль России при создании Чехословакии. Они получили доступ в высшие эшелоны власти Великобритании, Франции, России, США и могли пропагандировать свои взгляды в кругах, определяющих политику этих стран. У Бенеша сложились тесные отношения с политической элитой Франции, у Масарика — Великобритании и США. Чешская иммиграция в США оказала Масарику всестороннюю помощь, включая финансовую, которая в 1914—1915 гг. составила 37 871 дол., в 1916 г. — 71 185 дол., в 1917—1918 гг. — 565 829 долл.² Даже часть словацких иммигрантов помогала Масарику.

В годы войны и в Австро-Венгрии, и за ее пределами активно обсуждалась проблема будущего страны. В Венгерском королевстве все большей популярностью, особенно в 1918 г., пользовалась идея федерализации страны. Венгерская политическая элита, наконец, вспомнила о плане «Дунайской федерации», предложенном еще лидером венгерского освободительного движения XIX в. Л. Кошутом. Активными сторонниками идеи стали М. Каройи и О. Яси. Последний полагал, что федерализация Венгрии по «швейцарскому» образцу есть оптимальный вариант для народов Центральной Европы и сохранения единства Венгрии³. На взгляд Яси распад Венгрии и создание независимых государств не приведет к миру в регионе из-за невозможности проведения четких государственных границ и смешанного этнического состава целых областей. К тому же на территории Дунайской империи сложилось единое политическое и экономическое пространство. Создание же независимых государств привело бы к постоянным конфликтам между ними, тем более что по одиночке они были не в состоянии противостоять российской и германской экспансии⁴.

По мере разрастания войны и поиска новой модели послевоенного устройства Европы, в том числе Центрально-Восточной, среди стран-участниц Антанты набирают силу споры по данной проблеме, в которых свое веское слово сказали Т. Масарик и Э. Бенеш. В 1915 г. Масарик четко сформулировал цели и задачи «чехословацкой эмиграции», дав свое видение будущего чехов и словаков после окончания войны, а также послевоенного устройства региона в целом. Необходимо отметить, что на Западе всегда мало уделяли внимания этнополитическим процессам в Центрально-Восточной Европе. В Великобритании и Франции нашлось небольшое количество людей, занимающихся проблемами региона, но они не имели весомого авторитета, за исключением Р. Сетон-Уотсона. Поэтому мнение Масарика оказалось для западных лидеров весьма ценным и авторитетным, а сам он слыл большим специалистом по проблемам региона. Все знали о его прозападной ориентации, что не могло не импонировать Лондону, Парижу и Вашингтону, помимо того, вызывали симпатии антигерманские и антигабсбургские высказывания Масарика.

Во время решающих боев 1916—1918 гг. Т. Масарик предпринимает активное участие в создании чехословацких воинских подразделений в странах Антанты и в их посылке на фронт против Германии и Австро-Венгрии. Это также способствовало росту влияния и популярности Т. Масарика, поэтому, когда он пишет, что «мы обеспечили союзников политической программой… для реконструкции Европы в целом», то в этом есть значительная доля истины⁵. Главную угрозу для Европы в целом и для Центрально-Восточной Европы в частности Масарик видел в германской и венгерской гегемонии в регионе. Поэтому стабильности на континенте, по его мнению, можно было добиться только через разрушение Германии, Австрии и особенно Венгрии. Это создало бы «славянский барьер» против германской экспансии с помощью сети «буферных государств» — Чехословакии, Польши, Югославии, Румынии, своего рода «славянского щита», к которому, кроме Румынии, в конечном счете должна была присоединиться и демократическая Россия⁶.

Если до Первой мировой войны Э. Бенеш и Т. Масарик выступали за федерализацию Австро-Венгрии и сохранение ее единства, то с 1915 г. они выступили с лозунгом «Уничтожьте Австро-Венгрию!». Впервые эту идею высказал Масарик на праздновании 500-летия Я. Гуса в Женеве⁷. Бенеш обосновывал это необходимостью освободить малые народы от угрозы «германизации». Он считал, что Чехия имела все основания для получения независимости (мощная экономика, высокий уровень развития культуры и национального самосознания)⁸. Для Бенеша чехи были главной ударной силой антигабсбургской оппозиции в Австро-Венгрии, так как поляков и украинцев Вена якобы нейтрализовала, сербохорваты — малочисленны, словенцы — политически неопытны. Итальянцы же считались спровоцированными на борьбу с южными славянами. Кроме того, чехи имели сильную буржуазию, которая в годы войны стала оплотом патриотического движения и которая была слаба у поляков⁹.

В апреле 1915 г. с помощью Р. Сетон-Уотсона Масарик подал в Форин офис составленную им программу послевоенных преобразований в Центрально-Восточной Европе. Главная цель меморандума Масарика заключалась в доказательстве неизбежности и прогрессивности создания независимого чехословацкого государства и обосновании своей программы послевоенного устройства Европы. Основную задачу Масарик видел в полном освобождении малых народов Европы через создание национальных государств.

Выдвигая антиавстрийские лозунги, Масарик также был ярым противником доминирования Венгрии в регионе, что было характерно для всех лидеров чехословацкого движения. По мнению Э. Бенеша, «…венгерская грубость, ничем не сдерживаемый антиславянский шовинизм, венгерское чванство и барское презрение ко всему славянскому» делает невозможным нахождение славян в составе Венгрии¹⁰. Подобные взгляды отстаивал и один из оппонентов Масарика и Бенеша в борьбе за лидерство в чехословацком движении Й. Дюрих, который считал, что венгры не способны на мирное сосуществование с другими народами в рамках одного государства из-за своего шовинизма и гегемонизма. Более того, венгры — «более безжалостные угнетатели народов, чем немцы», поэтому Дюрих предлагал после окончания войны свести территорию Венгрии только к «чисто мадьярским районам», с отделением от нее всех национальных окраин, передав Словакию — Чехии, Подкарпатскую Русь — России, Трансильванию — Румынии, Южную Венгрию — Сербии¹¹.

Будущее независимое чехословацкое государство по планам Масарика должно было включать в себя австрийские области (Богемию, Моравию, Силезию), а также Северную Венгрию (Словакию). Кроме этого, некоторые чешские деятели не скрывали своего желания присоединить большую часть германской Силезии и даже Нижней Австрии вместе с Веной¹². Те же Масарик и Бенеш активно проталкивали идею создания «бургенландского коридора», который через австрийские и венгерские земли соединил бы Чехословакию с Югославянским государством.

Представленный план послевоенного переустройства Центрально-Восточной Европы получил название «Новая Европа». Вначале на него мало кто обратил внимание, но к 1917 г. он становится, по сути, руководством к действию для французской и отчасти британской дипломатии. Большую роль в этом сыграли желание Антанты раз и навсегда покончить с угрозой «германизма» и активная пропагандистская работа Масарика и Бенеша в среде западной политической элиты. На мирной конференции в Париже данный план будет реализован лишь с некоторыми коррективами.

У плана «Новая Европа» оказался очень удачный популяризатор в лице Р. Сетон-Уотсона, который еще до войны считался главным британским специалистом по Венгрии и обладал обширными связями в истеблишменте Великобритании. Он занялся активной агитацией в пользу идей Масарика, поскольку их взгляды на будущее Центрально-Восточной Европы практически полностью совпадали. В лондонском издании «Контемпорари Ревью» 25 апреля 1916 г. появилась статья Сетон-Уотсона, в которой он, используя популярные в то время в Великобритании наработки расовых теорий, доказывал, что немцы и венгры используют свое расовое господство и стремятся ассимилировать славян. Из этого он выводил призыв освободить славян от немцев и венгров, а заодно — и от турок (!). Сетон-Уотсон считал необходимым дать независимость Чехии, Польше, югославянским народам. Новые славянские государства стали бы мощной преградой на пути германизма. Австрию автор предлагал отдать Германии, а Венгрия, сведенная только к мадьярским районам, должна была стать «прогрессивной, процветающей, крестьянской страной»¹³.

Угроза над идеей «Новой Европы» нависла в январе 1918 г., когда президент США В. Вильсон выдвинул свои знаменитые 14 пунктов подписания мирного договора, допускавшие федерализацию Дунайской империи. Однако с развалом России в 1917 г. и нарастанием угрозы распространения большевизма союзники окончательно отбросили все сомнения, взяв на вооружение план «Новая Европа». Дело в том, что с выходом России из мировой войны и началом в ней гражданской войны в ее будущее никто не верил. В результате в Центрально-Восточной Европе возникал вакуум, который мог быть заполнен германским влиянием, поэтому в развале Австро-Венгрии и создании «славянского щита» союзники видели гарантию для сдерживания и Германии, и большевистской России после мирного урегулирования.

За годы Первой мировой войны происходит структурирование чехословацкого движения. В ноябре 1915 г. — феврале 1916 г. чешская эмиграция создала Национальный Совет в Париже, позже преобразованный в Чехо-Словацкий Национальный Совет (ЧСНС) во главе с Т. Масариком. В состав правления Совета вошли Й. Дюрих, М. Штефаник и Э. Бенеш¹⁴. Совет занялся активной пропагандой идеи создания независимого чехословацкого государства, для чего использовались пресса, митинги, банкеты. Важной вехой в реализации этого плана стала встреча Масарика с премьер-министром Франции А. Брианом, состоявшаяся 3 февраля 1916 г. Воспользовавшись желанием Франции создать в будущем гарантии против повторения «германского экспансионизма», Масарик убедил Бриана в необходимости развала Австро-Венгрии как верного союзника «германизма». Уже на следующий день в одной из ведущих газет страны «Матэн» появилась официальная информация об их встрече с явным высказыванием симпатий к целям Чехо-Словацкого Национального Совета¹⁵.

Большую роль в установлении тесных связей Э. Бенеша с политической элитой Франции сыграл лейтенант французских ВВС, словак по происхождению, М. Штефаник. Он познакомил Бенеша со многими французскими журналистами, политиками, учеными, вследствие чего вся пресса Франции была наполнена «чехофильскими» публикациями. В Лондоне Масарик в своей резиденции в районе цирка на Пикадилли вывесил на фасаде здания карты, диаграммы, отражавшие мнение Чехо-Словацкого Совета. Вся эта агитация и пропаганда дала положительные результаты, укрепив позиции Совета среди британских и французских политиков.

Труднее Масарику и Бенешу пришлось в США. В отличие от Германии образ Австро-Венгрии в американской прессе выглядел вполне респектабельно. Венгерские иммигранты убедили американское общественное мнение в том, что Австро-Венгрия начала войну против своего желания. Симпатий к Австро-Венгрии не скрывал и президент В. Вильсон. Объявляя войну Германии, он заявил в своем выступлении перед конгрессом США: «Мы должны непосредственно объявить, что мы не желаем ослабить или трансформировать Австро-Венгерскую монархию»¹⁶. Однако и в США Масарику удалось переломить ситуацию в пользу «чехословацкой идеи». В Вашингтоне ему помогал посол Франции в США М. Жюссерен. Он познакомил Масарика со многими влиятельными конгрессменами, журналистами, судьями. В американской прессе начали появляться одна за другой антиавстрийские и антивенгерские публикации. Масарик провел ряд встреч с высокопоставленными чиновниками, в том числе Лансингом, полковником Хаузом. Эти встречи были организованы другом Масарика Крейном, сын которого был секретарем у Лансинга¹⁷. В результате Масарику удалось четыре раза встретиться с Вильсоном. В США Масарик пробыл до 20 ноября 1918 г., где его и застали известия о капитуляции Германии и Австро-Венгрии и распаде последней. В целом визит в США полностью оправдал его надежды¹⁸. В конечном итоге США дали свое принципиальное согласие на присоединение Словакии к Чехии при условии гарантии прав национальных меньшинств¹⁹. Успеху миссии Масарика в США способствовали еще два обстоятельства. Это было американское происхождение его жены, а также помощь еврейской общины, которая испытывала симпатии к Масарику после осуждения им судебного процесса 1899 г. в Австрии над еврейской женщиной, обвиненной в совершении ритуального убийства.

Весьма примечательно, что осенью 1916 г. в США среди чешских и словацких организаций произошел раскол на сторонников Т. Масарика и Й. Дюриха. Этих двух лидеров ЧСНС кроме борьбы за власть в Совете разъединили взгляды на пути возможного развития чехословацкого движения. Дюрих стоял на славянофильских и русофильских позициях, а Масарик возглавлял либеральные прозападные круги. Большинство чешских и словацких организаций в США пошло за Масариком, хотя «Национально-социальная беседа» и «Чешско-Американский Национальный Совет», действовавшие в Чикаго, на первых порах поддержали Дюриха и его сторонников²⁰. Однако Февральская революция 1917 г. в России и последовавшие за этим события полностью ликвидировали русофильское движение в Европе и США.

Одним из направлений деятельности ЧСНС в США стало формирование отрядов добровольцев из чехов и словаков для чехословацкого корпуса. Кстати, Югославянский комитет также сформировал из сербов, хорватов и словенцев, проживавших на территории США, несколько отрядов добровольцев. Даже русины Галиции и Подкарпатской Руси изъявили желание создать свои отряды волонтеров²¹. В Европе ЧСНС также создал чехословацкие воинские части из солдат и офицеров армии Австро-Венгрии, попавших в плен. Во Франции число добровольцев составило 1600, Италии — 1000, Сербии — 5000 и России — 50 000 чел.²² Эта акция преследовала две цели. Первая — демонстрация ЧСНС своей лояльности странам Антанты и внесение вклада в разгром Тройственного союза, чтобы будущая Чехословакия имела право голоса на мирной конференции, и вторая — создание основ армии будущего независимого государства, которая смогла бы стать опорой при возникновении политического вакуума в чешских и словацких землях после распада Австро-Венгрии.

Формированию чехословацких воинских соединений способствовало наличие значительного числа военнопленных австро-венгерской армии из числа чехов и словаков. Только в России их насчитывалось около 350 тыс. чел. Правда, возникло множество военно-политических и юридических проблем. Использование труда военнопленных и их участие в боевых действиях против своей страны противоречило ст. 6 и ст. 23 Гаагской конвенции о законах и обычаях войны²³. Однако постепенно данные трудности были устранены, пусть даже с некоторым нарушением норм международного права. После событий октября 1917 г. в России Масарик решил немедленно в целости и сохранности вывести чехословацкий корпус из России. Поэтому он решительно отказывался вовлекать корпус в боевые действия с большевиками, видя бесперспективность такой борьбы. С другой стороны, он хотел максимально оттянуть ввод чехословацкого корпуса в боевые действия против Германии и ее союзников, опасаясь больших потерь и желая сохранить корпус для укрепления позиций ЧСНС при определении контуров послевоенного устройства Европы. По этой причине эвакуация корпуса из России пошла не через Мурманск—Архангельск, а через Владивосток. Последний маршрут был длителен, хотя и небезопасен.

Из данного факта западная пресса при активном содействии Масарика и Бенеша сделала удачный пропагандистский ход. Поход чехословацкого корпуса «по бескрайним просторам Сибири в море анархии и бандитизма» описывался как героическое событие. Обыватель, особенно в США, впервые услышал о существовании чехов и словаков, читая «о героических подвигах небольшого отряда чехов и словаков» в Сибири. Дошло до того, что Д. Ллойд-Джордж поздравлял ЧСНС с успехами его армии в Сибири в борьбе с «австрийскими и венгерскими отрядами (очевидно, имелись в виду австрийские и венгерские военнопленные, воевавшие в составе Красной Армии. — И. К.)»²⁴. Пресса взахлеб писала об огромной роли чехословацкого корпуса в разгроме большевизма в Сибири и на Дальнем Востоке. Хотя позже вскрылась несостоятельность этих сообщений, в 1918 г. они имели большой пропагандистский эффект. На момент капитуляции Германии чехословацкая армия составляла 182 тыс. чел., хорошо обученных и прекрасно вооруженных²⁵.

При обсуждении вопроса о создании чехословацкого легиона у Масарика и его сторонников формировались необходимые связи в Центрально-Восточной Европе, которые позже помогли Чехословакии отстоять свои интересы и на мирной конференции. Осенью 1917 г. Масарик посетил Румынию, где ему был оказан радушный прием. ЧСНС и Румыния заявили о поддержке друг друга, в том числе в вопросе о послевоенных границах и создании на территории Румынии чехословацких частей²⁶.

В самой Чехии и Словакии ситуация развивалась иначе. Подавляющее число чешских и словацких организаций заявили о лояльности Габсбургам и поддержке войны с Антантой. Однако они выдвинули условия такой поддержки. Чехи рассчитывали на объединение всех чешских земель в одно государственное образование и федерализацию Австро-Венгрии с предоставлением чешским землям таких же прав, которые получила по соглашению 1867 г. Венгрия. Это отразилось в меморандуме от 19 ноября 1916 г., подписанном сто двумя депутатами от чешских земель в австрийском парламенте. Политические устремления словацких лидеров воплотились в меморандуме, подготовленном А. Глинкой на имя министра-президента Венгрии. В этом документе подчеркивалось, что Словакия (Верхняя Венгрия) является составной частью Венгерского королевства, но после войны должна получить автономию. Словацкий язык при этом вводился бы в словацких землях в администрацию, правосудие, образование. Несмотря на первоначальную поддержку, оказанную со стороны Й. Тисо, представленный документ так и не был рассмотрен правительством Венгрии²⁷.

Важное место в деятельности ЧСНС в 1918 г. занимало заключение политических договоров с представителями словацкой и украинской эмиграции. Первым шагом стал договор в Кливленде между ЧСНС и Словацкой Лигой в США, предусматривавший федерацию чехов и словаков. В Питтсбурге ЧСНС подписал соглашение со Словацкой Лигой, Чешским Национальным Советом и Федерацией Чешских католиков о конституционных основах независимой Чехословакии, согласно которому Словакия получала широкую автономию, парламент и правительство, а словацкий язык становился вторым государственным языком страны²⁸. Позже Масарик признал, что все разговоры об автономии Словакии были тактическим ходом: «Это соглашение (Питтсбургское. — И. К.) состоялось для успокоения небольшой словацкой фракции. Мечтавшей о Бог знает какой самостоятельности Словакии… территориальная автономия не принесла бы ничего хорошего»²⁹.

Большое внимание Масарик уделял вопросу о вхождении Подкарпатской Руси в состав Чехословакии. В начале 1918 г. Масарик начал переговоры с представителями русинской (украинской) эмиграции в США и ее лидером Г. Затковичем. 23 июля русины дали согласие на вхождение Подкарпатской Руси в состав Чехословакии на правах автономии. Одновременно Заткович сформировал из представителей эмиграции Национальный Совет, который претендовал на выражение мнения всех венгерских русин³⁰. 26 октября 1918 г. Масарик подписал в Филадельфии соглашение с Затковичем и одиннадцатью лидерами Американского Совета русин (украинцев) Венгрии о вхождении Подкарпатской Руси в состав Чехословакии на правах автономии. Данное соглашение состоялось только после прихода большевиков к власти в России, так как именно Россия претендовала на эту территорию, а после русской революции никто не собирался отдавать Подкарпатье Советской России.

Таким образом, данные договоры и соглашения создавали основы будущей Чехословакии и укрепляли международный авторитет ЧСНС. Однако серьезные сомнения вызывала юридическая сила этих документов. Все они были подписаны со словацкими и украинскими эмигрантами, проживающими в США. Значительная часть из них уехала в Новый Свет еще до начала войны в поисках лучшей доли, поэтому они практически ничего не знали о настроениях жителей данных областей, тем более что последние не уполномочивали эмигрантские организации на подписание столь ответственных соглашений. По сути, это были соглашения между частными лицами и общественными организациями, не имеющие серьезной юридической силы. Однако международная обстановка привела к иным последствиям данных соглашений.

Летом 1918 г. после срыва сепаратных переговоров с Австро-Венгрией последовало международное признание ЧСНС. 29—30 июня Париж, а 9 августа Лондон признали Совет в качестве официального органа. Дальше всех пошли США и 2—3 сентября, по сути, признали Совет в качестве временного правительства. Затем последовало признание со стороны Японии, Китая и других стран³¹. Именно после этого ЧСНС был преобразован во временное правительство. Вся ситуация приводила к парадоксальному положению: государства чехов и словаков еще не было, но оно уже получало дипломатическое признание. Такое случилось впервые в мировой дипломатии.

С Временным правительством России у ЧСНС были нормальные отношения, так как оно дало разрешение на создание в России полноценной чехословацкой армии³². Однако уже в 1918 г. чехословацких лидеров очень беспокоила ситуация в России, а угроза заключения ею сепаратного мира с Тройственным союзом становилась реальностью. Все это могло сорвать создание независимого государства чехов и словаков. Поэтому чехословацкие политики стремились бороться со сторонниками сепаратного мира в России, насколько это было в их силах. Еще осенью 1917 г., когда Петросовет выдвинул требование заключения мира с Германией, Масарик сразу осудил такие действия. Он заявил, что Петросовет игнорирует право наций на самоопределение, в том числе чехов и словаков, и обрекает их на дальнейшее угнетение со стороны немцев и мадьяр, защищая тем самым интересы Пруссии и Австрии³³. Переговоры большевиков с Германией вызывали у ЧСНС резкое осуждение и неприятие.

Таким образом, чехословацкое движение за годы Первой мировой войны превратилось из интеллектуальной инициативы небольшой группы представителей чешской и словацкой элиты в мощную военно-политическую силу, пользующуюся значительной поддержкой ведущих стран Антанты. В то время как Венгрия оказалась в лагере побежденных, которую в представлении победителей следовало расчленить, наказав за все исторические прегрешения. Все это изначально делало невозможным справедливое решение «венгерского вопроса» на будущей мирной конференции.

Литература

¹ Borsody S. The New Central Europe. N. Y., 1993. P. 3; The Hungarians: A divided nation / Ed. S. Borsody. New Hawen, 1988. P. 367.
² Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 1. Прага, 1926. С. 99.
³ Jaszi O. Homage to Danubia / Ed. G. Litvan. Lanham, 1995. P. XIV.
⁴ Jaszi O. Revolution and Counter-Revolution in Hungary. London, 1924. P. 38—40.
⁵ Masaryk T. G. The Making of a State. N. Y., 1927. P. 370.
⁶ Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 1. С. 26—27.
⁷ Чапек К. Беседы с Т. Г. Масариком. М., 2000. С. 117.
⁸ Бенеш Э. Речи и статьи. Вып. 1. Прага, 1925. С. 163—171.
⁹ Бенеш Э. Чешский народ и война против Австро-Венгрии // Иechoslovak. 20 prosince 1916. № 76.
¹⁰ Бенеш Э. Речи и статьи. Вып. 1. С. 179.
¹¹ Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 135 (Особый политический отдел). Оп. 474. Д. 221. Л. 11—12.
¹² Там же. Д. 204. Л. 16.
¹³ Из обзоров иностранной печати, составленных в отделе Генерал-квартирмейстера Генерального штаба за 1—7 мая 1916 г. Б. м., 1916. С. 2—5.
¹⁴ Чехия и Словакия в ХХ веке. Очерки истории: В 2 кн. Кн. 1. М., 2005. С. 60—61.
¹⁵ Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 1. С. 105.
¹⁶ Sisa S. The Spirit of Hungary. A panorama of Hungarian. History and Culture. Ontario, 1990. P. 212—213.
¹⁷ Чапек К. Беседы с Т. Г. Масариком. С. 134.
¹⁸ Завадский С. В. Жизнь и дело Т. Г. Масарика. Прага, 1925. С. 25—35.
¹⁹ Архив полковника Хауза. Т. IV. Конец войны: 1918 — ноябрь 1919. М., 1944. С. 153.
²⁰ АВПРИ. Ф. 135. Оп. 474. Д. 204. Л. 296—297.
²¹ Там же. Д. 292. Л. 85.
²² Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 2. Прага, 1927. С. 135.
²³ АВПРИ. Ф. 134 (Канцелярия войны). Оп. 473. Д. 72. Л. 9.
²⁴ Sisa S. The Spirit of Hungary. A panorama of Hungarian. History and Culture. P. 214.
²⁵ Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 2. С. 91.
²⁶ АВПРИ. Ф.135. Оп. 474. Д. 288. Л. 106.
²⁷ Sisa S. The Spirit of Hungary. A panorama of Hungarian. History and Culture. P. 214.
²⁸ Ibid. P. 209.
²⁹ Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 2. С. 20—21.
³⁰ From Trianon to the First Vienna Arbitral Award. The Hungarian Minority in the First Czechoslovak Republic 1918—1938. Quebec, 1981. P. 10.
³¹ Чехия и Словакия в ХХ веке. Очерки истории. Кн. 1. С. 84.
³² Масарик Т. Г. Мировая революция. Воспоминания. Т. 2. С. 96—97.
³³ Профессор Масарик и демократический мир // Новая жизнь. 1918. 18 окт.

Наверх

Мірановіч Я.

Миронович Евгениуш — профессор Белостокского университета (Польша), доктор хабилитованый

Адной з найбольш цяжкіх праблем Другой Рэчы Паспалітай было вырашэнне пытання аб веравызнанні жыхароў на ўсходніх тэрыторыях польскай дзяржавы. Большасць беларусаў, а таксама ўкраінцаў з Валыні былі праваслаўнымі. Каля 200 тыс. беларусаў былі католікамі і амаль 3 мільёны ўкраінцаў Галіцыі належылі да грэка-каталіцкай (уніяцкай) царквы. Рэлігійная прыналежнасць у выпадку ўкраінцаў-грэкакатолікаў з’яўлялася адным з элементаў нацыянальнага вызначэння. Вялікі ўплыў на развіццё праваслаўнай царквы аказвала і рускае насельніцтва, якое налічвала каля 140 тыс. чал.¹

У адроджанай польскай дзяржаве становішча праваслаўнай царквы ўвесь час пагаршалася. Як улады, так і грамадства імкнуліся атаясамліваць праваслаўе з эпохай расійскага панавання. Таму з моманту з’яўлення польскіх адміністрацыйных структур на тэрыторыі Беларусі, Палесся ці Валыні павялічылася колькасць інцыдэнтаў, якія мелі рысы помсты. Яе ахвярамі былі не тагачасныя творцы царскай палітыкі, а духоўныя асобы і праваслаўныя веруючыя. З ліста дэлегатаў З’езда духавенства і міран Літоўскай праваслаўнай епархіі прадстаўніку польскага ўрада ў Вільні ад 21 чэрвеня 1921 г. вынікае, што ў 1920—1921 гг. вельмі распаўсюджанай з’явай было біццё і прыніжэнне праваслаўных служкаў польскімі салдатамі ці каталіцкім насельніцтвам, разбурэнне цэркваў, рабаванне святынь і царкоўнай маёмасці. Дэлегаты адзначалі, што мясцовыя ўлады з абыякавасцю, а часам з адабрэннем, пазіралі на гэтыя здарэнні, ніколі не аказвалі пакрыўджаным дапамогі і не шукалі вінаватых у здзеках з духоўных асоб ці разбурэнні царквы. Часам ініцыятарамі пазбаўлення царквы яе маёмасці выступалі святары-католікі, якія такім чынам вызваляліся ад канкурэнтаў на дадзеных тэрыторыях. Пра такога тыпу здарэнні спрабавалі пісаць у каталіцкім выданні «Беларускай крыніцы», аднак улады не дапускалі распаўсюджвання інфармацыі і канфіскоўвалі чарговы наклад газеты².

Праваслаўныя святары знаходзіліся ў поўнай залежнасці ад мясцовага польскага кіраўніцтва. Так, напрыклад, каб правесці праверку прыхода, епіскапу неабходна было атрымаць дазвол кіраўніцтва аддзела бяспекі ваяводскай управы. Але ён даваўся толькі пасля прадстаўлення дакладнай інспекцыйнай праграмы, шляху следавання з пазначэннем тэрміну прыезду і ад’езду з дадзенай мясцовасці, спіса спадарожнікаў і патэнцыяльных суразмоўцаў³. Акрамя гэтага, згода ўсіх святароў на прыняцце парафіі залежыла ад меркавання мясцовых чыноўнікаў, якія часам без усялякай няўпэўненасці былі супраць. Сваю пазіцыю яны аргументавалі тым, што кандыдат на святара «вельмі інтэлігентны чалавек, мае вялікі патэнцыял, ведае мясцовае насельніцтва і добра знаны ў акрузе». Менавіта так характарызаваў кандыдата ў святары ў Малай Бжастовіцы К. Давідовіча старшыня гміннай адміністрацыі А. Валковіцкі. Ён таксама адзначаў, што Давідовіч да Першай сусветнай вайны быў рэдактарам мясцовай папулярнай рускамоўнай газеты, ведае польскую мову, можа стварыць добрае ўражанне, а таму ўяўляе сабой пагрозу польскім дзяржаўным інтарэсам. І канешне ж мясцовыя ўлады не хацелі мець на сваёй тэрыторыі святароў, якія могуць карыстацца аўтарытэтам і папулярнасцю сярод праваслаўнага насельніцтва. Валковіцкі пісаў: «…Неабходна яго (Давідовіча. — Я. М.) выдаліць адсюль, рознымі фармальнасцямі вымусіць яго да працяглых выездаў у Гродна і нават Вільню. Можна запатрабаваць паперу з дазволам архіерэя на ўзначальванне прыхода, а потым на працяглы час перадаць яе на пераклад. Можна было б накіраваць яго і ў іншую парафію, дзе значную частку складае польскае насельніцтва, не ведаючы якога ён бы мог значна меньш нашкодзіць»⁴. Зыходзячы з гэтага меркавання, кіраўнік Віленскай акругі грамадскай адміністрацыі на ўсходніх землях К. Недзялкоўскі ў лютым 1920 г. не даў Давідовічу дазволу на выкананне абавязкаў святара ў Малай Бжастовіцы, аргументуючы тым, што апошні занадта інтэлігентны і энергічны, а таму небяспечны для польскай дзяржавы. Адначасова з гэтым на запыт гродзенскага епіскапа аб падставе для адмоўнага рашэння Недзялкоўскі адпісаў, што дзейнасць Давідовіча магла б прывесці да абвастрэння міжнацыянальных адносін. Праз месяц гродзенскі стараста праінфармаваў кіраўніцтва акругі, што Давідовіч памёр і праблема сама сабой вырашылася⁵.

Становішча праваслаўнай царквы ў Польшчы ў значнай ступені ўскладнялася нацыянальным пытаннем. Беларускі і ўкраінскі рухі, якія зараджаліся, спадзяваліся на падтрымку царквы, але на чале яе знаходзіліся архіерэі, якія пачалі сваю святарскую дзейнасць яшчэ ў царскай Расіі і былі прыхільнікамі рускай нацыянальнай традыцыі. Аб гэтым сведчыць, напрыклад, той факт, што калі Беларускі нацыянальны камітэт перадаў З’езду духавенства і міран Літоўскай праваслаўнай епархіі (чэрвень 1921 г.) прапанову аб вядзенні царкоўных службаў на беларускай мове, яна была адвергнута на падставе таго, што «гэта (выкарыстанне беларускай мовы. — Я. М.) можа абразіць праваслаўнае насельніцтва». Больш таго, вельмі часта царкоўныя ўлады звязвалі беларускі рух з тэндэнцыяй за стварэнне новай уніі⁶. Існавалі такія падазрэнні, што стварэнне новай уніі, як і беларускага нацыянальнага руху, з’яўляецца вынікам інтрыг, накіраваных на аслабленне Расіі.

Пасля стабілізацыі палітычнай сітуацыі ва ўсіх ваяводствах Польшчы дзяржаўныя ўлады пачалі праводзіць акцыі, накіраваныя на ўключэнне праваслаўнай царквы ў працэс замацавання польскага ўплыву на беларускае насельніцтва. Яны спрабавалі пераняць ролю Расійскай імперыі, аднак, у адрозненне ад царскай адміністрацыі, нічога не прапаноўвалі ўзамен. Значную ўвагу польскія ўлады звярталі на ўдзел праваслаўнага духавенства ў святкаванні розных дзяржаўных урачыстасцей. Напрыклад, штогод 3 мая іерэі павінны былі праводзіць літургію, наведвальнікамі якой часцей за ўсё былі арганізаваныя настаўнікамі навучэнцы школ. У гэты дзень святары павінны былі ў сваім казанні адзначаць важнасць канстытуцыі 1791 г. у гісторыі польскага народа, прычым любое адступленне ад сцэнарыя выклікала адмоўную рэакцыю мясцовых улад. У такім выпадку духоўныя асобы павінны былі пісаць тлумачэнні, прасіць прабачэння ў войтаў і стараст і ўпэўніваць іх у сваёй адданасці ідэі польскага дзяржаўнага будаўніцтва⁷.

Пасля Кастрычніцкай рэвалюцыі ў Расіі і знішчэння савецкай уладай царкоўных структур Ватыкан пачаў распрацоўваць місіянерскія планы, якія хацеў рэалізаваць на тэрыторыі былой імперыі Раманавых. Не заўсёды яны супадалі з палітыкай польскага ўрада і пазіцыяй каталіцкіх улад у Польшчы. Гэта было звязана з тым, што польская дзяржава яшчэ не мела праў на так званая «крэсы ўсходнія», і таму тут фактычна адсутнічала вызначаная рэлігійная палітыка.

Найбольшыя разыходжанні паміж польскім урадам і Ватыканам датычыліся пытання аб стварэнні новай уніі ў межах Польшчы, ініцыятарам чаго быў мітрапаліт грэка-каталіцкай царквы Андрэй Шэптыцкі. Аднак распачатыя ў 1920-я гг. на Валыні дзеянні ўкраінскага духавенства з Галіцыі сустрэліся з супрацьстаяннем як з боку дзяржаўных устаноў, так і каталіцкага касцёла⁸. Місіянерская дзейнасць львоўскіх католікаў не знаходзіла падтрымкі ні ўрада, ні мясцовага польскага духавенства, так як яна спалучалася з распаўсюджваннем на Валыні ўкраінскіх каштоўнасцей.

У 1923 г. Ватыкан даручыў кіраванне новаўніяцкім рухам у Польшчы падляшскаму епіскапу Генрыку Пшеждзецкаму. Ён атрымаў дазвол на стварэнне сярод праваслаўнага насельніцтва ўсходніх ваяводстваў Польшчы каталіцкіх прыходаў па ўсходнеславянскім (праваслаўным) абрадзе. Праз два гады такія ж паўнамоцтвы атрымалі любельскі і ломжыцкі епіскапы. Прадугледжвалася, што падобныя дзеянні па стварэнні новай уніі будуць праведзены ў падляшскай, луцкай, палескай і віленскай епархіях.

Першае праваслаўнае духавенства, якое падтрымала ідэю стварэння новай уніі, выклікала натхненне сярод каталіцкай іерархіі і адначасова непрыхільнае стаўленне дзяржаўных органаў. Вялікія спадзяванні на развіццё новаўніяцкіх працэсаў звязваліся з дзейнасцю віленскага архімандрыта Філіпа Марозава, які ў 1926 г. з дапамогай кракаўскіх біскупаў дабіўся аўдыенцыі ў папы і быў прыняты да каталіцкага духавенства. Адначасова Марозаў быў адлучаны ад праваслаўнай царквы і пазбаўлены сана. Сваю першую службу па ўсходнім ўзоры ён правёў у віленскім Кафедральным саборы ў прысутнасці епіскапа Міхалкевіча, каталіцкага духавенства і вялікай колькасці вернікаў. Напрыканцы таго ж 1926 г. Марозаў звярнуўся ў Міністэрства рэлігійных вераванняў і грамадскай асветы з просьбай аб аказанні матэрыяльнай дапамогі ў арганізацыі каталіцкага асяроддзя для рускіх у Вільні. У якасці аргумента ён адзначаў, што польскі ўрад не зможа вырашыць адносін унутры праваслаўнай царквы і таму разлажэнне зменіцца небяспечнай для дзяржавы анархіяй. Марозаў пісаў, што ў Польшчы пэўныя колы праваслаўных маюць жаданне перайсці ў каталіцызм з захаваннем праваслаўнага абраду. Аднак недахоп адпаведна падрыхтаваных святароў прыводзіць да таго, што праваслаўныя трапляюць пад уплыў сектаў ці «уніяцка-ўкраінскага, варожага Польшчы, духавенства». Зыходзячы з гэтага, Марозаў прапанаваў арганізаваць у Вільні «здаровае асяроддзе праваслаўных католікаў», адзначаючы, што сам ён пры падтрымцы Ватыкана, віленскага духавенства і польскага грамадства імкнецца дзейнічаць «у імя каталіцкага касцёла і польскай дзяржавы». У лісце падкрэслівалася, што «ў будучыні Расія пры жаданні быць духоўна і фізічна здаровай павінна стаць каталіцкай з захаваннем усходняга абраду. Зараз жа Польшча, ужо духоўна і фізічна здаровая, павінна дапамагчы сваёй хворай сястры Расіі. І таму арганізаваны ў Вільні католікамі-рускімі славянскі касцёл пры падтрымцы польскага ўрада, духавенства і грамадства будзе авангардам будучай каталіцкай Расіі і стане спайкай ва ўсталяванні братніх адносін паміж Польшчай і Расіяй»⁹.

Прадстаўнік польскага ўрада на Віленскіх землях негатыўна ацаніў дзеянні Марозава і ў сваім лісце ў міністэрства пісаў: «…ксёндз Марозаў — гэта чалавек адначасова інтэлігентны, хітры і амбіцыёзны, які па свайму духу з’яўляецца ўвасабленнем рускіх лібералаў-імперыялістаў. Ён прыйшоў да высновы, што праваслаўная царква ў Польшчы не мае будучыні, і ён не зможа рэалізаваць свае амбіцыі. Менавіта таму ён вырашыў выкарыстаць імкненне Рыма да акаталічвання Расіі». Па меркаванні прадстаўніка ўрада Марозаў фактычна пры падтрымцы Ватыкана і польскага каталіцкага касцёла хацеў пашырыць расійскі ўплыў сярод беларусаў і такім чынам «запрацівіцца паланізацыі». У лісце падкрэслівалася, што рускія ставіліся да яго дзейнасці недаверліва, а беларусы непрыхільна, так як прапанаваныя ідэі супярэчылі іх нацыянальным памкненням¹⁰.

Падобным чынам складваліся адносіны паміж свецкай і касцёльнай уладамі ў дачыненні да праваслаўнага святара Уладзіміра Леснабродскага з пастаўскага прыхода. У 1927 г. ён змог пераканаць частку веруючых перайсці ў каталіцызм. У лісце да віленскага архіепіскапа Рамуальда Яблжыкоўскага Леснабродскі пісаў: «…жадаючых выйсці з праваслаўя (мелася на ўвазе уніяцтва. — Я. М.) нямала, але масава гэта можа адбыцца ў выпадку, калі ўлады вернуць касцёлу яго маёмасць, забраную расійскім урадам на карысць царквы». Леснабродскі заахвочваў віленскага архіепіскапа да рашучых дзеянняў па перадачы мясцовых святынь на карысць новых каталіцкіх вернікаў. Архіепіскап Яблжыкоўскі накіраваў аб гэтым ліст да міністра па справах рэлігійных вераванняў і грамадскай асветы Густава Дабруцкага. У адказе міністр пісаў, што дзеянні ксяндза Леснабродскага могуць скампраметаваць не толькі дзяржаву, але і касцёл, які будзе абвінавачаны ў святатацтве. У сваю чаргу, з карэспандэнцыі старасты Пастаў да віленскага ваяводы вынікае, што Леснабродскі фактычна не меў прыхільнікаў сярод прыхаджан, якія засталіся ў праваслаўі, і мог разлічваць толькі на падтрымку каталіцкіх духоўных асоб¹¹.

Асабліва вострая барацьба паміж праваслаўным духавенствам і прыхільнікамі каталіцызму з усходняй абрадавасцю адбывалася на Палессі. Летам 1927 г. у некаторых прыходах лунінецкага павета веруючыя некалькі разоў мянялі веравызнанне ў залежнасці ад таго, хто праводзіў агітацыю апошнім. Праваслаўныя жыхары вёскі Мілевічы, дзе ў мясцовым прыходзе не было пастаяннага святара, да змены веры на каталіцызм па ўсходнім абрадзе за некалькі дзён пераканаў ксёндз Зянон Шымкевіч, накіраваны сюды па загадзе каталіцкага дэкана з Лунінца Юзэфа Манушкі. Шымкевіч пачаў праводзіць службы ў мясцовай царкве і адначасова выслаў лісты да каталіцкага епіскапа ў Пінску з паведамленнем аб прыняцці новых веруючых і да прэзідэнта Польшчы з просьбай аб перадачы святынь у Мілевічах на карысць католікаў, аргументуючы тым, што ўсе вясковыя жыхары з’яўляюцца прыхільнікамі каталіцкага веравызнання. Праз некалькі дзён у гэтую вёску прыехаў пасланнік праваслаўнага епіскапа з Пінска іерэй Уладзімір Шыманоўскі, які правёў набажэнства, прачытаў пропаведзь і атрымаў ад жыхароў пацвярджэнне, што яны «ад сваёй рэлігіі не адступяцца»¹².

Сярод насельніцтва рымска-каталіцкага веравызнання уніяцкае або каталіцкае па ўсходнім абрадзе духавенства ўспрымалася як «руская зараза». Да свецкіх улад дасылаліся пратэсты веруючых у выпадку, калі епіскап прызначаў ім на пасаду вікарыя прыхода ксяндза, які знешне быў падобны на праваслаўных святароў і павінен быў праводзіць агітацыйную працу сярод праваслаўных. Так, напрыклад, у кобрынскім павеце такога кшталту лісты высылаў мясцовы стараста. Тут вікарыем мясцовага прыхода пінскі епіскап прызначыў ксяндза Вацлава Онышку, які на службах выкарыстоўваў усходні абрад і павінен быў абслугоўваць прыходскае аддзяленне ў Талкове, дзе не было ніводнага католіка лацінскага абраду. У дадзеным выпадку пратэст быў выкліканы ўжо самім фактам існавання ў рымска-каталіцкім прыходзе святара, які атаясамліваўся з «рускай абраднасцю»¹³.

У 1927 г. у палескім ваяводстве да каталіцкага касцёла з усходнім абрадам належыла 2288 чал. Гэта было няшмат у параўнанні з 917 862 праваслаўнымі і 99 477 католікамі лацінскага абраду¹⁴. Праблема пераходу праваслаўных выклікала пэўныя эмоцыі ў асяроддзях, якіх гэта датычылася, альбо ў людзей, чыім поглядам на грамадска-палітычнае развіццё ўсходніх ваяводстваў гэта не адпавядала.

Вопыт па стварэнні новага каталіцкага абраду запэўніў дзяржаўныя ўлады ў тым, што гэтыя мерапрыемствы выклікалі зацікаўленасць толькі скампраментаваных ці пасварыўшыхся са сваімі епіскапамі праваслаўных святароў, якія такім чынам хацелі пратрымацца пэўны час. Таму яшчэ ў 1925 г. урад выдаў распараджэнне, якое рэгулявала пераход праваслаўных у каталіцызм. У выпадку беларускіх земляў перайшоўшыя ў каталіцызм праваслаўныя не маглі ствараць уніяцкіх прыходаў. Яны маглі толькі мець касцёл усходняга абраду на чале з вікарыем і быць філіялам прыхода з лацінскім абрадам. Што тычыцца святароў у такіх касцёлах, то польскі ўрад распарадзіўся прызначаць сюды «вікарыяў, выхаваных у каталіцкім касцёле, лепш за ўсё палякаў, а не праваслаўных папоў, якія пасварыліся са сваімі царкоўнымі ўладамі»¹⁵.

У Ватыкане каардынацыю дзеянняў па стварэнні новай уніі на прасторах былой Расійскай імперыі даручылі спецыяльнай камісіі «Pro Russia», якая таксама павінна была праводзіць місіянерскую дзейнасць сярод праваслаўных жыхароў Польшчы. Меркавалася, што тэрыторыя ўсходніх ваяводстваў польскай дзяржавы павінна стаць першым этапам на шляху да Расіі, дзе адчыняліся вялізныя перспектывы для місіянерскай дзейнасці. Зыходзячы з гэтага, «Pro Russia» рыхтавала місіянераў з улікам расійскай спецыфікі. Каталіцкае духавенства, галоўным чынам манахаў манастырскіх брацтваў — езуітаў, рэдэмптарыстаў, марыян, базыльян, студытаў, капуцынаў — вучылі праводзіць літургіі блізка да праваслаўнага абраду і па-руску. Што тычыцца знешняга выгляду і манер, то яны былі вельмі падобныя да праваслаўнага духавенства. У місіянерскіх колах існавала меркаванне, што захаванне праваслаўных абрадавых і літургічных форм з’яўляецца неабходнасцю і найлепшым шляхам для пераходу мясцовага насельніцтва да уніяцкага касцёла. Такім чынам, у выпадку змены рэлігіі веруючыя ні ад чаго не адмаўлялася. Гэты падыход быў звязаны з традыцыйным кансерватызмам і звычкай праваслаўных да знешніх форм рэлігійнага жыцця. Выгляд царквы і святара, а таксама правядзенне літургіі заставаліся бяззменнымі, адзінае, што падчас набажэнства замест імён мясцовага епіскапа і праваслаўнага мітрапаліта абвяшчалі імя папы. Як адзначаў даследчык рэлігійных пытанняў Другой Рэчы Паспалітай Генрык Лубеньскі, місіянер быў ксяндзом падобным на «бацюшку» і не выкарыстоўваў слова «католік»¹⁶.

Новаўтвораныя уніяцкія парафіі на тэрыторыі Польшчы першапачаткова даручалі праваслаўнаму духавенству, якое перайшло ў каталіцызм. Большасць з іх былі людзі з багатай мінуўшчынай, часам удзельнікі таварыскіх скандалаў, якія часта сваімі паводзінамі скажалі сэнс уніі. Менавіта таму ў краіне былі хутка створаны адукацыйныя асяродкі для уніяцкіх місіянераў з мэтай падрыхтоўкі кадраў для абслугоўвання католікаў новага абраду. Першая такая семінарыя ўзнікла ў 1927 г. у Альбертыне каля Слоніма, потым у Вільні і Дубне на Валыні. Апошнюю ў 1932 г. узвялі ў ранг папскага калегіума. Нягледзячы на вялікія арганізацыйныя намаганні, вынік быў мінімальны. У 1927 г. існавала 14 новаўніяцкіх прыходаў, у якіх 25 святароў абслугоўвалі каля 20 тыс. веруючых. Праз два гады, нягледзячы на тое, што колькасць прыходаў павялічылася да 26, а святароў да 35, колькасць веруючых зменшылася да 16,5 тыс. чал. Гэтая тэндэнцыя захоўвалася і ў наступныя гады. На пачатку 1930-х гг. праваслаўнаму духавенству, якое пасварылася са сваімі епіскапамі, усё цяжэй было шантажыраваць апошніх зменай веравызнання, бо за ім не ішлі веруючыя. Падтрымка такіх святароў з боку каталіцкага кліру ўвогуле змяншала шансы на набыццё прыхільнікаў сярод былых прыхаджан¹⁷.

Да 1930 г. місіянерская акцыя Ватыкана мела выключна расійскі характар, а таму трапляла пад крытыку польскіх афіцыйных улад, духавенства лацінскага абраду, беларускіх і ўкраінскіх нацыянальных дзеячаў. У адпаведнасці з інструкцыямі Апостальскай сталіцы місіянеры пазбягалі кантактаў з духавенствам лацінскага абраду з мэтай адцягнуць падазрэнні, што яны з’яўляюцца правадырамі польскіх нацыянальных інтарэсаў. Гэта было звязана менавіта з такім успрыманнем каталіцкага кліру з боку беларускага і ўкраінскага насельніцтва. Метады місіянерскай працы, арганізаванай камісіяй «Pro Russia», каталіцкае духавенства лацінскага абраду вызначала як маскарад і звяртала ўвагу на шкоднасць выстаўлення чужароднасці дзвюх традыцый, якія знаходзяцца ў межах аднаго і таго ж каталіцкага касцёла. У сваю чаргу прадстаўнікі польскай дзяржавы разам з беларускімі і ўкраінскімі нацыянальнымі дзеячамі абвінавачвалі місіянераў у русіфікацыі веруючых. Польскія ўлады чакалі дзеянняў, якія б спрыялі развіццю польскай нацыянальнай свядомасці, у той час як беларускія і ўкраінскія палітыкі дамагаліся выкарыстання нацыянальных моў у касцёлах¹⁸.

У выніку таго, што празелітыцкая акцыя на тэрыторыі Расіі была адкладзена на пэўны час, місіянеры распаўсюджвалі свой уплыў на прасторах польскай дзяржавы. На канферэнцыі новаўніяцкага духавенства ў Пінску напрыканцы 1930 г. было вырашана часткова замяніць у набажэнствах рускую (царкоўнаславянскую) мову на беларускую ці ўкраінскую. Некаторыя місіянерскія ордэны, як, напрыклад, езуіты, у сваёй прапагандзе пачалі выкарыстоўваць у якасці аргумента на карысць уніі імкненне да абароны беларусаў і ўкраінцаў перад паланізацыяй. Такім чынам, уніяцкі касцёл выступаў як нацыянальны. Прадстаўнікі ўрада звярталі ўвагу, што аб’яднанне новаўніяцкай місіі з нацыянальнай прапагандай прынесла свой плён. Так, у 1932 г. колькасць прыходаў павялічылася да 36, а веруючых — да 24 тыс. чал. Ужо згаданы Г. Лубеньскі пісаў: «Цаной антыправаслаўнага фронта місіянеры гатовы спрыяць развіццю нацыянальнай свядомасці і яе памкненням. Разам з тым новауніяцкая акцыя не аслабляе праваслаўя, а спрыяе яго ўмацаванню, бо місія выклікала рэлігійную нянавісць, адпор царквы ўплыву каталіцызму і дазваляе папам атрымаць арэол абаронцы праваслаўнай веры. Яны (праваслаўныя святары. — Я. М.) абвяшчаюць, што унія азначае вяртанне да феадальнай дзяржаўнасці, як у далёкія часы, калі унія дамінавала на беларускіх і ўкраінскіх землях»¹⁹.

У той жа час, як паведамляў польскі павераны ў справах у Ватыкане Станіслаў Янікоўскі, у Апостальскай сталіцы нарастала ўпэўненасць у неабходнасці стварэння епархіі са славянскім абрадам²⁰. Абаронцам такога меркавання быў французскі езуіт Юзэф Ледыт, які ў якасці папскага высланніка некалькі месяцаў знаходзіўся ў віленскай і пінскай епархіях, пазнаёміўся з адносінамі на паўночна-ўсходніх тэрыторыях. Ледыт заўважыў, што палякі шмат робяць для ўзмацнення лацінскага абраду на землях, дзе жывуць беларусы, аднак пераход апошніх у каталіцызм немагчымы без увядзення ўсходнеславянскага абраду ў літургіі каталіцкага касцёла. Поспех каталіцызму можа адбыцца цаной адмовы польскіх улад ад рэалізацыі ўласнай нацыянальнай палітыкі на ўсходніх землях. Такім чынам, выразна акрэслівалася спрэчнасць паміж інтарэсамі Ватыкана і польскага ўрада.

На пасяджэннях Лігі Нацый польскія ўлады неаднаразова абвінавачваліся высланымі з краіны праваслаўнымі святарамі ў пазбаўленні рускіх (да іх яны часта залічвалі ўсіх праваслаўных веруючых), якія жывуць у Польшчы, святынь і могілак, жорсткай паланізацыі і акаталічванні насельніцтва. У канцы снежня 1929 г. у Лігу Нацый прыйшла скарга архімандрыта Пачаеўскай лаўры Віталя Максіменка на польскі ўрад. У адказе апошні ў якасці аргумента адзначаў, што землі, на якіх быццам бы дайшло да праследавання рускіх, ніколі не былі рускімі, а на самой справе — беларускія і ўкраінскія. «Засталіся польскія дзяржаўныя дакументы з XVI і XVII ст., напісаныя па-руску (але не па-расійску) для шляхты ўсходніх земляў Рэчы Паспалітай. Пад уладай былой Рэчы Паспалітай уніяцкае рускае насельніцтва захавала сваю мову і асобныя нацыянальныя рысы, якія зараз выкарыстоўваюцца ў нацыянальным падзеле насельніцтва на беларускае і ўкраінскае»²¹. Такім чынам, польскія ўлады, калі існавала пэўная акалічнасць пад уплывам знешніх фактараў, выкарыстоўвалі аргументы, што якія-небудзь рускія прэтэнзіі па рэлігійных ці нацыянальных пытаннях на ўсходніх тэрыторыях з’яўляюцца беспадстаўнымі, бо гэтыя землі з даўніх часоў былі заселены беларусамі і ўкраінцамі.

У сваю чаргу ва ўнутранай палітыцы польскія ўлады выкарыстоўвалі іншыя крытэрыі ацэнкі адных і тых жа падзей. У 1930—1932 гг. у Польшчы адбывалася дыскусія з удзелам найбольш вядомых палітыкаў і інтэлектуалаў, якая павінна была даць адказ на пытанне: ці не ўваходзяць у супярэчнасць планы Ватыкана па каталізацыі Расіі з імкненнямі ўмацаваць польскія нацыянальныя ідэі ва ўсходніх ваяводствах? З матэрыялаў, якія захаваліся ў Міністэрстве ўнутраных спраў, вынікае, што большасць з удзельнікаў дыскусіі вышэй ставіла нацыянальныя і дзяржаўныя інтарэсы, чым ідэю каталізацыі Расіі за кошт больш павольнай асіміляцыі пражываючых у Польшчы беларусаў і ўкраінцаў.

Знаўца нацыянальных і рэлігійных пытанняў у Другой Рэчы Паспалітай Альфон Крысіньскі пісаў: «…няма разыходжанняў у становішчы касцёла, грамадства і дзяржавы ў пытанні распаўсюджвання каталіцызму на крэсах. Існуюць толькі разыходжванні ў выкарыстанні метадаў пашырэння каталіцызму». Усходні абрад і рускую, альбо беларускую ці ўкраінскую мову Крысіньскі лічыў шкоднымі для польскіх дзяржаўных інтарэсаў. «Не ў інтарэсах Польшчы падтрымліваць русіфікацыю беларусаў, украінцаў і соцень тысяч палякаў, якія пасля адмены уніі былі дэнацыяналізаваны. Адмова ад лацінскага абраду на карысць уніі з’яўляецца стратай нацыянальнага, а унія — гэта элемент дэнацыяналізацыі палякаў». Крысіньскі выкарыстоўваў аргумент, што «польскае крэсавае насельніцтва» прызвычаілася да лацінскага абраду і польскай мовы ў касцёле і нічога не ведае аб уніяцкіх традыцыях на гэтых землях. «Польскі народ перамог у 1917—1925 гг. інтрыгі літоўскіх і беларускіх ксяндзоў-шавіністаў, … змог супрацьстаяць спробам літвінізацыі і беларусізацыі касцёльнай мовы». Крысіньскі таксама перасцярагаў перад бунтам «польскага крэсавага насельніцтва супраць барадатых ксяндзоў»²².

Іншае бачанне рэлігійнай палітыкі дзяржавы хацеў рэалізаваць каталіцкі інтэлектуал Казімеж Акуліч. У адказ на выступленне Крысіньскага ён пісаў: «Касцёл хоча пайсці ў Расію, але каб гэтага дасягнуць, неабходна надаць дзеянням блізкія і зразумелыя людзям рысы. Тут гаворка ідзе не пра нашых беларусаў і ўкраінцаў, а перш за ўсё пра рускіх… Універсальныя памкненні касцёла сустракаюцца з партыкулярыстычнымі інтарэсамі асобных дзяржаў, у нашым выпадку Польшчы. Тым не менш неабходна адзначыць, што каталіцкі касцёл, ідучы да Расіі, павінен кіравацца адпаведнымі, прыгатаванымі для расійскай тэрыторыі, элементамі. У імкненні здабыць Расію для каталіцызма касцёл павінен пераняць сутнасць рускага духа, таго, што мы называем усходам. Ідучы на ўсход, касцёл змяняе толькі знешняе ўбранне, а прапаноўвае тыя ж самыя дагматы і тую самую веру». Выкарыстанне беларускай ці ўкраінскай мовы ў місіянерскай працы на польскіх землях Акуліч прапаноўваў трактаваць як часовыя дзеянні, якія павінны «падрыхтаваць да далейшага паходу на ўсход»²³.

Звязаны з санацыйным лагерам Вацлаў Лыпачэвіч у сваю чаргу лічыў, што «калі інтарэсы дзяржавы і касцёла супярэчаць паміж сабой, то тыя, хто адказваюць за лёс дзяржавы, павінны ў першую чаргу абараняць дзяржаўныя інтарэсы. Калі Ватыкан не жадае лічыцца з польскімі дзяржаўнымі інтарэсамі, неабходна яго змусіць да гэтага. Нечуваная справа, каб у Польшчы дзейнічала папская камісія «Pro Russia»… У Польшчы ёсць людзі, гатовыя ў службе Ватыкану прысвяціць інтарэсы Польшчы на карысць касцёла. Гатовыя страціць часовую айчыну на карысць вечнай. У адносінах да Ватыкана нават нашыя нацыяналісты страцілі самаўпэўненасць. Дзеянні Ватыкана падрываюць нашы ўсходнія крэсы, раздражняюць лаяльных праваслаўных грамадзян, падрыхтоўваюць рэлігійную вайну… Польская дзяржава не павінна дазваляць падбухторваць крэсы чужым бунтаўшчыкам»²⁴.

Польскія санацыйныя ўлады ніколі не выказвалі ахвоты да новаўніяцкіх дзеянняў, якія праводзіў Ватыкан ва ўсходніх ваяводствах, аднак ужо на пачатку 1930-х гг. займалі акрэслена негатыўную пазіцыю. Распрацаваная Аддзелам па палітычных справах МЗС дакладная запіска па пытанні стаўлення Ватыкана да Расіі вызначала Польшчу як аператыўнае поле арміі, кіраўніцтва якой знаходзіцца ў Рыме. Адзначалася, што гэта «з пункту гледжання польскіх дзяржаўных інтарэсаў выклікае дваякую небяспеку: а) у знешняй палітыцы наша прыхільнае стаўленне да Расіі можа ўскладніцца незалежным ад дзяржавы рэлігійным фактарам, які мае ўласныя інтарэсы, не супадаючыя з інтарэсамі дзяржавы; б) у дадзены момант каталіцызм знаходзіцца ў стане раскола на лацінскі і ўсходнеславянскі абрад. Гэта вельмі нежаданае становішча, так як аслабляе лацінскае асяроддзе, якое безумоўна прадстаўляе польскасць, на карысць усходнеславянскай абраднасці, якая адлюстроўвае адносную, нават праблематычную польскасць. У выпадку развіцця новай абраднасці супрацьстаянне можа перайсці ў барацьбу, якую мы мелі ва ўсходняй Малапольшчы паміж грэка-каталіцкім і лацінскім абрадамі, калі ўсходнеславянскі ўвабраў ў сябе значную частку нацыяналістычных і антыпольскіх элементаў. На сённяшні момант не існуе гарантый, што новая унія не стане сепаратысцкім асяроддзем антыпольскай агітацыі». МЗС прапанавала трактаваць новую унію як фактар, аслабляючы польскія дзяржаўныя традыцыі на ўсходніх землях дзяржавы, і адначасова дыпламатычнымі сродкамі ўплываць на Ватыкан з мэтай змянення стратэгіі дзеянняў у дачыненні Расіі. Рэкамендавалася прапанаваць папству палітыку ўзмацнення «ў Расіі польскага элемента, як найбольш старага, шматлікага і выпрабаванага, які ў выпадку адпаведнага выкарыстання мог бы стаць піянерам каталізацыі»²⁵.

У другой палове трыццатых гадоў польскі ўрад рашуча абраў курс на палітыку поўнай паланізацыі праваслаўя і стварэння праваслаўнай царквы інструментам дэнацыяналізацыі беларусаў. У выпадку ўкраінцаў улады выбралі яшчэ больш горшы варыянт палітыкі — вынішчэнне праваслаўных святынь на Хелмшчыне і Валыні, якія былі цэнтрамі стварэння ўкраінскай нацыянальнай ідэнтычнасці. У выніку супрацьдзеяння польскіх улад планы Ватыкана па пераходзе праваслаўных жыхароў усходніх ваяводстваў II Рэчы Паспалітай у каталіцызм не мелі шансаў для рэалізацыі.

Пераклад з польскай мовы дацэнта кафедры гісторыі паўднёвых і заходніх славян БДУ Л. А. Козік

Литература

¹ Papierzyńska-Turek M. Między tradycją a rzeczywistością. Państwo wobec prawosławia 1918—1939. Warszawa 1989. S. 197—207.
² Lietuvos Centrinis Valstybes Archywas (далей — LCVA). F. 20 Ap. 1. B. 10. K. 120, 121—122; F. 51. Ap. 1. B. 129. K. 364—367.
³ Tamże. F. 20. Ap. 1. B. 10. K. 42.
⁴ Tamże. F. 13. Ap. 1. B. 96. K. 92, 94.
⁵ Tamże. K. 95, 97, 100, 101.
⁶ Tamże. F. 20. Ap. 1. B. 10. K. 128b, 142.
⁷ Tamże. F. 51. Ap. 1. B. 4. K. 9—10a.
⁸ Archiwum Akt Nowych (далей — AAN). Ministerswо spraw węwnętrznych (далей — MSW). Akta Wydziału Narodowościowego. Sygn. 941. Tekst referatu H. Јubieńskiego «Skutki polityczne unii w chwili bieżącej». K. 3.
⁹ LCVA. F. 51. Ap. 1. B. 134. K. 155, 170 (List archimandryty Morozowa do MWRiOP).
¹⁰ Tamże. K. 155. List Delegata Rządu Ziemi Wileńskiej do MWRiOP z 16 grudnia 1926 r.
¹¹ Tamże. Ap. 4. B. 109. K. 14 (Pismo Komitetu Wskrzeszenia Parafii Katolickiej Obrządku Wschodniego w Postawach do arcb. Jabłrzykowskiego z 26 paџdziernika 1927 r.); K. 16 (List arcybiskupa Jabłrzykowskiego do MWRiOP); K. 18—19 (List ministra Dobruckiego do arcb. Jabłrzykowskiego); Ap. 1. B. 239. K. 109 (Pismo starosty powiatu Postawy do wojewody wileńskiego z 28 czerwca 1929 r.).
¹² Дзяржаўны архіў Брэсцкай вобласці (далей — ДзАБВ). Ф. 1. Воп. 9. Спр. 442. Арк. 30—30б.
¹³ Там жа. Ф. 1. Воп. 2. Спр. 2115. Арк. 1—8.
¹⁴ Там жа. Ф. 1. Воп. 2. Спр. 2022. Арк. 7a.
¹⁵ LCVA. F. 19. Ap. 1. B. 134. K. 161.
¹⁶ AAN. MSW. Sygn. 941. K. 8.
¹⁷ AAN. MSW. Sygn. 941. K. 4, 6; ДзАБВ. Ф. 1. Воп. 2. Спр. 2066; Ф. 1. Воп. 9. Спр. 1594. Арк. 16. У красавіку 1931 г. з пасады прыходскага іерэя ў Альманах столінскай гміны быў зняты Пётр Порван. Ён спрабаваў разам са сваім прыходам перайсці ў каталіцызм па ўсходнім узоры і сваё рашэнне ўзгадняў з каталіцкім духавенствам. Іерэй П. Порван арганізаваў сустрэчы з веруючымі кожнай вёскі, але жадаючых так і не знайшоў.
¹⁸ Moroz M. «Krynica» — ideologia i przywódcy białoruskiego katolicyzmu. Białystok 2001. S. 184—185.
¹⁹ AAN. MSW. Akta Wydziału Narodowościowego. Sygn 941. K. 10, 12—13.
²⁰ AAN. MSZ. Sygn. 2859. K. 4.
²¹ Tamże. K. 18—19.
²² Tamże. MSW. Akta Wydziału narodowościowego. Sygn. 941. K. 15, 30, 35.
²³ Tamże. K. 39.
²⁴ Tamże. K. 43—44.
²⁵ Tamże. Ministerstwо spraw zagranicznych. Sygn. 2859. K. 161, 162, 164.

Наверх