Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

В. Варински

Варински Владимир — декан факультета гуманитарных наук Университета Матье Бeла (Банска Быстрица, Словакия), профессoр, доктор  философии

Деятельность «Белого легиона» являлась одним из наиболее продолжительных проявлений антикоммунистического сопротивления. Радиостанция с таким названием вещала с территории Австрии на Словакию с 1950 по 1955 г., но с учетом ее влияния на возникновение организаций «Белого легиона» на территории Словакии результат ее деятельности ощущался до 1960-х гг.  Лишь с 1951 г. с подобной целью начали функционировать ретрансляторы «Свободной Европы» и «Голоса Америки».

«Белый легион». Во время наиболее активной борьбы органов государственной безопасности против «Белого легиона» в 1951­—1952 гг. она представлялась службой госбезопасности (ŠtB — государственная безопасность) как массовая полувоенная террористическая организация, управляемая радиостанцией «Белый легион» из-за границы. Данный факт подтверждают объемные папки следствия, хранящиеся в архивах, которые содержат фотокопии устава «Белого легиона», членских билетов ее участников, заявлений о вступлении в организацию с присягой и, что наиболее важно, большого арсенала конфискованного оружия 1.

Данная версия находится в остром противоречии с замыслами основателей радиостанции, особенно ее протагониста Й. Вицена 2, в частности с тем, как он представлял их в директивах «Белого легиона» в декабре 1949 г., и с сохранившимся списком вещаемых передач (Бюллетень 1 и 2). Согласно этим источникам, речь о вооруженном сопротивлении режиму не велась. «Белый легион» хотя и должен был стать формой сопротивления коммунистическому режиму, но в виде пассивного неприятия распоряжений тоталитарной власти. Сопротивление должно было возникнуть в результате транслирования программ, вызывающих у людей чувство солидарности и потребность взаимной помощи как средства для защиты своих прав. Сознательный отказ от организованного сопротивления объяснялся тем, что любая, даже самая маленькая, организация разоблачалась службой госбезопасности.

Даже по истечении времени Й. Вицен в своих многочисленных выступлениях и воспоминаниях брал ответственность за возникновение и реализацию идеи «Белого легиона» на себя лишь как «клевету на республику», реализованную посредством радиостанции «Белый легион». От возникновения организаций «Белого легиона» в Словакии он дистанцировался. Их возникновение он объяснял тем, что за ними стояла служба госбезопасности 3 либо это была деятельность активистов, которые, не зная указаний, передаваемых радиостанцией «Белый легион», полагали, что «Белый легион» функционирует в виде партизанских отрядов, память о которых сохранилась с военных лет. На основе таких искаженных представлений они образовывали группы и с энтузиазмом давали им название «Белый легион». Они часто оставляли после себя следы, и служба госбезопасности относительно легко их раскрывала.

Однако наше исследование подтвердило, что в концепции «Белого легиона» антикоммунистическое сопротивление имело лишь второстепенное значение. В первую очередь речь велась о развертывании разведывательной деятельности в пользу США. Сам ретранслятор «Белого легиона» был лишь инструментом, позволявшим преодолеть трудности в нахождении в Словакии людей для такой деятельности в рамках разведывательного проекта WACO против Чехословакии, которым руководили Й. Вицен и Й. Микула 4 для американской разведывательной службы CIC (Counter Intelligence Corps) 5 в период с сентября 1948 до конца 1949 г. 6

Й. Вицен представлял деятельность как психологическое воздействие на людей, живущих в Чехословакии, и создание у них впечатления, что существует крупная организация. С этой целью рассматривалась возможность начала вещания радиостанции «Белый легион» с весны 1949 г., как Й. Вицен пообещал А. Тунеге 7 — руководителю разведывательной организации в Словакии — во время его визита в Австрию осенью 1948 г. Лишь после такой подготовки общества планировалось перейти к установлению контакта с людьми для реализации программы «Белого легиона» без посредничества других лиц. Каждый такой человек должен был считаться членом организации, пока он исполняет директивы «Белого легиона». Затем формировалось ощущение, что организация при необходимости обратится к ним с различными задачами. Когда «Белый легион» станет широко известен, агенты «проекта» смогут обращаться к другим людям от имени «Белого легиона» без объяснений своих целей [1].

Этот план перечеркнул арест А. Пучика 8 (связного Й. Вицена со Словакией) 4 января 1949 г., а затем после его допроса арест еще 74 лиц, включая А. Тунегу. Проблема заключалась в том, что не было возможности начать деятельность «Белого легиона», следуя концепции Й. Вицена. Отсутствовала не только необходимая разведывательная информация, поступление которой должна была обеспечить группа А. Тунеги, но также не был готов и ретранслятор. Более того, недостаток разведывательной информации ставил под угрозу существование самого «проекта WACO» и, следовательно, положение Й. Вицена и его сотрудников в Вене.

Изучение источников говорит о том, что в сложившейся ситуации активного стремления спасти «проект», под давлением CIC, группа Микулы приступила к реализации «Белого легиона». Однако в той форме, в которой это позволяла ситуация, то есть без радиостанции. Речь шла уже не о неорганизованном движении самопомощи, а о разветвленном подпольном движении, функционирующем по клеточному принципу, наподобие ранее организованной Словацкой тайной охраны (CTO). Приоритетом данной концепции «Белого легиона» стало создание новой разведывательной сети в Словакии, поскольку нельзя было опираться на то, что осталось после А. Тунеги. Исходя из протокола допроса Й. Вицена в последующем имели место две попытки создать в Словакии «Белый легион» как разведывательную организацию.

Первый раз еще в рамках «проекта WACO» с помощью Я. Минарика, которого Й. Вицен после обучения разведывательной работе послал в Словакию 13 августа 1949 г., была попытка  основать организацию «Белый легион»-8 в населенном пункте Дворянки (район Сечовце). С той же целью в восточную Словакию был послан снабженный радиостанцией Я. Врабел (псевдоним Боснак). Сначала результаты работы обоих агентов были скромными. Поскольку Й. Вицен в конце 1949 г. был уволен из американских разведывательных служб, он не мог знать, что «Белый легион»-8 Минарика за относительно непродолжительное время перерос в крупную организацию, насчитывающую 149 членов (по данным Службы госбезопасности).

По официальной версии, Й. Вицен был уволен, так как потерял доверие американцев в связи с неудовлетворительными результатами проекта WACO. На самом же деле причиной было то, что нахождение Й. Вицена на посту руководителя проекта ставило под угрозу сам проект, поскольку в конце ноября 1949 г. чехословацкие тайные службы в сотрудничестве с Советским Союзом предприняли попытку похищения Й. Вицена и переправки его в Чехословакию. Это должно было произойти во время встречи агента Я. Гурбана (вынужденного к сотрудничеству со службой госбезопасности) с Й. Виценом в кафе «Гармония» в Вене. Акция, благодаря информации от Я. Гурбана, завершилась неудачно. Однако для американцев она явилась сигналом, что для Й. Вицена необходимо искать новое поле деятельности.

Третья по счету попытка основать в Словакии разведывательную организацию была сделана Й. Виценом в июне 1951 г., когда он вновь послал в Словакию своего агента Й. Врабеля [2]. Эта акция формально не зависела от проекта WACO и осуществлялась в интересах радиостанции «Белый легион», которую американцы после событий ноября 1949 г. все же неофициально разрешили открыть. По сути, была принята первоначальная концепция «Белого легиона» как вспомогательной программы, позволяющей улучшить результаты проекта WACO. Явное отличие было лишь в том, что формально ретранслятор «Белый легион» должен был функционировать независимо от проекта WACO, а значит, и без финансовой поддержки американцев. Недостаток финансов и разведывательного материала привели к тому, что в июле 1951 г. радиостанция «Белый легион» прекратила вещание [подробнее см. 3, s. 54—61].

Радиостанция «Белый легион» начала свою работу в апреле 1950 г. и под руководством Й. Вицена функционировала до июля 1951 г., транслируя передачи из Австрии. Как сообщил Й. Вицен на допросе в 1957 г., на протяжении всего времени существования радиостанции  (сначала под руководством Й. Вицена, а затем К. Шумихраста), то есть до 1955 г., должен был использоваться только один ретранслятор, который в 1948 г. использовал О. Чачко под названием «Голос свободной демократической Словакии». В ноябре 1948 г. его конфисковали органы CIC, но летом 1949 г. он был вновь возвращен О. Чачко. Перед своей эмиграцией в США он передал ретранслятор К. Мургашу. Весной 1951 г. эмигрант из Праги немецкого происхождения Стовасер переделал его и повысил мощность.

«Белый легион»-8. По инициативе основателей радиостанции «Белый легион» возникли по крайней мере еще две организации — «Белый легион»-8 и «Белый легион» Э. Стречанского в г. Пьештяны. Я. Минарик после возвращения из Вены был вынужден пойти служить в пограничные войска в чешском Хэбе и руководство организацией «Белый легион»-8 в Дворянках (район Сечовце) передал С. Гадачу, который за относительно короткое время расширил организацию с 12 первоначальных членов до 149 (из них 41 член принес письменную присягу), образующих группы в 26 населенных пунктах районов Сечовце и Требишов [4] 9.

Несмотря на многочисленность данной организации, ее деятельность не была активной. Я. Минарик послал в Вену несколько зашифрованных писем и получил четыре сообщения. В последнем из них содержался приказ, чтобы группа прекратила свою деятельность до начала вещания радиостанции «Белый легион». Однако ни Я. Минарику, ни позже С. Гадачу не удалось возобновить связь с заграницей. В стремлении возобновить связь даже ценой подготовки повторного нелегального посещения Я. Минариком Вены руководство организации начало допускать ошибки, которые вели к деконспирации всей организации. В частности, С. Гадач поверил некоему М. Милё из Станковце (район Сечовце), что у того налажена связь с руководством «Белого легиона» в Кошице. Он наряду с другими заданиями приказал подготовить список членов организации. С. Гадач список подготовил, хоть и осознавая, что тем самым совершил «самоубийственный» шаг, который противоречил указаниям радиостанции «Белый легион». Когда выяснилось, что М. Милё блефует, было уже поздно.

Документы свидетельствуют, что организация, по всей видимости, была разоблачена случайно. Ошибку совершил Я. Минарик, когда из армии послал письмо, вызвавшее подозрение у военного цензора. В результате служба госбезопасности внедрила агента-провокатора, которому удалось проникнуть в руководство организации, а затем раскрыть всю группу. Мог ли быть тем провокатором М. Милё? Подчеркнем, что в данном случае речь идет о логиче­ской конструкции, поскольку отсутствуют прямые доказательства. Против этого свидетельствует факт, что М. Милё значится в списке членов «Белого легиона»-8 и при этом отсутствует в списке агентов, внедренных в «Белый легион»-8.

Пьештянская группа «Белый легион» Э. Стречанского. Группа возникла по инициативе К. Шумихраста после того, как он в 1951 г. приступил к руководству радиостанцией «Белый легион». Он послал своих агентов Э. Стречанского, А. Тигларика и «Крутого» в Словакию с целью создать разведовательную группу «Белого легиона» [5; 6] Детали возникновения организации Э. Стречанского из документов нам неизвестны. Группа была создана в апреле 1952 г. Из приблизительно 50 арестованных лиц пред судом предстали 17, из них трое были приговорены к пожизненному заключению.

Возникновение других организаций могло быть спровоцировано деятельностью агентов различных разведок или групп сопротивления за границей, которые под видом «Белого легиона» работали в Словакии. Существование подобной альтернативы подтверждают лишь непрямые доказательства. Поскольку радиовещание было анонимным, о реальных действующих лицах «Белого легиона» было мало известно, что создавало простор для презентации «Белого легиона» как вооруженного антикоммунистического объединения, функционирующего на территории Словакии.

Ответственным за распространение такой дезинформации был др. В. Крайчович 10, живший в США. Он был известен тем, что в Нью-Йорке руководил организацией «Комитет освобождения Словакии», которую создал в противовес «Словацкому национальному совету за рубежом». В 1950 г. к нему обратился сотрудник Й. Вицена в США О. Чачко с просьбой помочь найти финансовые средства для акций «Белого легиона». В. Крайчович злоупотребил оказанным ему доверием и провозгласил себя шефом подпольного движения в Словакии и руководителем «Белого легиона». Он мгновенно приступил к активной пропагандистской деятельности через печать, радио и телевидение, где представлял «Белый легион» как партизанское объединение, ведущее кровавые бои с коммунистами. В своей лжи он зашел так далеко, что требовал от Й. Вицена снять фильм о борьбе словацких партизан, причем сделать это предлагал в австрийских горах. Естественно, что такая пропаганда «Белого легиона» не могла остаться незамеченной чехословацкой разведкой.

Подобное радикальное представление о деятельности «Белого легиона» создавала за границей и группа эмигрантов, объединенная вокруг Ф. Дюрчанского 11. Они боялись, что кто-то другой выиграет бой с коммунистами, в результате чего пострадал бы их политический авторитет. Поэтому перед западной общественностью они стремились выступать в качестве представителей «Белого легиона» [7] 12. Одновременно они стремились максимально изолировать известный им круг сотрудников «Белого легиона», чтобы тем не удалось получить финансовую помощь. Ф. Дюрчанский не ограничился словами и, по некоторым данным, через агента Мутнянского поддерживал контакты с партизанскими группами в Словакии. Косвенно это подтверждает факт, что членские билеты участников «Белого легиона», конфискованные Службой госбезопасности, были подписаны Ф. Дюрчанским [8]. В таком случае существует  гипотетическая вероятность (прямые доказательства отсутствуют), что Ф. Дюрчанский мог использовать влияние радиостанции «Белый легион» для реализации своих радикальных представлений об антикоммунистическом сопротивлении. С этим соотносится и тот факт, что Ф. Дюрчанский после возвращения из Аргентины намеревался активизировать деятельность для достижения «освобождения» Словакии от коммунизма, о чем свидетельствует и изменение названия его организации с «комитета «действия» на «освободительный комитет».

К этой же категории возможных причин возникновения организаций «Белого легиона» относится и деятельность службы госбезопасности, которая могла провоцировать антигосударственную деятельность заранее выявленных групп населения под эгидой «Белого легиона». Подчеркнем, что провокационные методы не противоречили разрешенной практике оперативной работы тайной полиции [9, s. 58]. В значительной степени вероятно, что даже с учетом доминирующей идеологической доктрины об «обострении классовой борьбы в условиях социализма» служба безопасности в своей оперативной деятельности не только выявляла уже существующие организации, но и провоцировала их создание.

Деятельность службы безопасности. К числу «агентурно выявленных» службой госбезопасности организаций «Белого легиона» относились, например, группы в Шафариково, Кленовце, Римавскoй Соботе и Лученце [3, s. 76] Нельзя исключать, что в указанных случаях организации «Белого легиона» действительно существовали. Вероятно, что таких групп и даже одиночек в Словакии могло быть значительно больше. Но прямых доказательств этому нет.

Проблемой для службы госбезопасности при установлении связи с «Белым легионом» было то, что эти группы в большинстве случаев не вели «явную» антигосударственную деятельность. «Белый легион» таким образом становился «невидимым врагом» и ночным кошмаром для тоталитарного режима. В духе времени понятно, почему служба госбезопасности в стремлении разоблачить «Белый легион» пыталась провести провокационные действия ещена стадии возникновения организаций. При этом, естественно, стремилась скрыть свое участие в их создании, что значительно усложняет реконструкцию исторических событий. Такого рода подозрения косвенно подтверждают архивные документы, связанные с возникновением и функционированием «Белого легиона» в районе Вранов, зафиксированного в документах Службы госбезопасности под названием «Белый легион»-3. Это организация «Белого легиона», которую, в соответствии с версией Службы госбезопасности, основал в марте 1951 г. М. Мигок-младший в Чаклове, а постепенно и в других населенных пунктах Врановского района под влиянием иностранной радиостанции «Белый легион».

Подозрение, что это была спровоцированная службой госбезопасности деятельность, подтверждают многочисленные факты. По признанию членов организации Я. Сисака, Й. Беднара, М. Мигока-старшего, М. Янтека перед комиссией МВД в 1959 г. (в то время они отбывали наказание), «Белый легион» во Врановском районе был основан и руководился службой ГБ в Прешове [10]. Противоречие с их признанием в 1952 г. (во время следствия) они объясняли тем, что к сфабрикованному признанию их вынудили физическим насилием. Даже М. Мигок-младший, по словам его брата, был принужден сделать признание. В качестве главных свидетелей следователи использовали членов «Белого легиона», которых либо предварительно (Я. Кошар), либо во время следствия (Я. Сисак) принудили к сотрудничеству. Оба во время трехмесячного расследования в Рузини учили свое признание наизусть.

В 1968 г. во время политической «оттепели» пострадавшие жители Чаклова, Цабова, Юсковой и Банске написали письмо в ЦК КПЧ в Прагу, в котором они утверждали, что организацию «Белый легион» во Врановском районе основали органы госбезопасности, а именно М. Бенчек, Довина и Волчко. Они с помощью своих информаторов организовывали тайные собрания и провоцировали граждан к антигосударственной деятельности. Обещали, что произойдет переворот, и призывали, чтобы люди не вступали в колхозы [11].

Важно, что эту версию возникновения организации М. Мигока во время расследования  подтвердил и капитан Я. Мати, который во время существования «Белого легиона» работал в IV отделе службы госбезопасности в Прешове. В письме в районный отдел полиции в Прешове 18 апреля 1968 г. он подтвердил, что инициаторами основания организации Мигока были районный глава службы госбезопасности во Вранове Й. Бегун и глава II отдела областного управления (OУ) службы госбезопасности в Прешове М. Бенчек. О своем намерении они информировали Министерство национальной безопасности в Праге. Из Праги в рамках акции «Апрель» прибыли В. Матоушек и Ф. Новак, которые провели последующие мероприятия. Руководителем провокационной акции был назначен заместитель М. Садлоня Пупала. По этой причине Пупала и Жилка, вызванный из Братиславы, одевались в английскую униформу. Капитан Я. Мати далее пишет, что во время существования «Белого легиона» произошел конфликт между В. Матоушеком и М. Садлонем, что привело к выводу М. Садлоня из игры 13. Руководителями акции стали В. Матоушек в Праге и М. Бенчек в Прешове.

Новое расследование деятельности «Белого легиона» в окрестностях Вранова, продолжавшееся до конца 1969 г., вновь указывало на возможность создания «Белого легиона» госбезопасностью. Й. Беднар в 1969 г. сообщил, что М. Мигок-младший лично информировал его, что организацией руководит служба госбезопасности в Прешове, куда он является для получения инструкций. В. Ганзел (ключевой агент в этом случае) высказал готовность дать более развернутый ответ, если МВД снимет с него запрет о разглашении [12].

Были и другие факты, ставящие под сомнение официальную версию. Возможности М. Мигока реализовать антигосударственную деятельность были бы значительно ограничены, если бы он не получил помощь от Службы госбезопасности. Из анализа деятельности сотрудников в случае «Белого легиона» мы узнаем, что Служба ГБ через своего агента «Гомера» (В. Ганзел) предоставила М. Мигоку печатную машинку, которая использовалась для ведения архива организации, написания писем-угроз, антигосударственных листовок и циркуляров «Белого легиона». Возникает подозрение, что Служба госбезопасности играла двойную игру: одну с М. Мигоком, а вторую с агентами, внедренными в «Белый легион». Обе стороны ей были необходимы: первая для того, чтобы она могла инициировать возникновение организации, а потом было кого арестовывать, а вторая для того, чтобы была возможность продемонстрировать способ разоблачения и форму существования всей организации.

«Белый легион» и общество. Еще одной причиной возникновения организаций «Белого легиона» в Словакии могло быть нарастающее противоречие между населением и тоталитарным режимом. Граждане спонтанно реагировали (без влияния со стороны «Белого легиона» и без провокаций со стороны Службы госбезопасности) сопротивлением в той форме, в которой оно существовало в военные годы, что противоречило указаниям радиостанции «Белый легион». Таким образом возникали относительно крупные организации, которые служба ГБ могла легко идентифицировать, внедрить в них свою агентуру и ликвидировать. К этой группе можно отнести организацию «Белого легиона» в районе Брезно, которая делилась на две группы (одна функционировала в Черном Балоге, а вторая в Гронце). Руководителем группы  в Гронце был член Корпуcа национальной безопасности Выдра, а районным руководителем всей организации и главой группы в Черном Балоге являлся Й. Ковачик («Блахарик»).

Из документов следует, что возникновение этой крупной полувоенной организации было вызвано напряжением между местным руководством и населением региона 14. Все началось в послевоенные годы, когда партийные активисты злоупотребляли своим положением в целях личного обогащения, что вызвало недовольство населения. Особенно острым стал случай, когда после прохождения фронта по этой территории Местному национальному комитету (МНК) в Черном Балоге Красной Армией была выдана сумма денег в размере 4 млн крон. Все деньги МНК должен был выплатить местному населению за работу и оказанную Красной Армии помощь. Часть суммы должна была пойти на ликвидацию ущерба, нанесенного жителям Черного Балога во время боев. Однако чиновники 15 совершили махинации, заключавшиеся в том, что населению были выплачены относительно небольшие деньги, а в документах была указана более крупная сумма. Эти махинации стали известны, и местное население требовало расследования и принятия соответствующих мер к чиновникам.

Похожие события произошли и в случае Ш. Ковалчика («Шпаргет»), который занимал должность заместителя главы МНК в Черном Балоге. В 1949 г. он стал председателем МНК и сразу же стал проводить политику клановости и семейственности. Жители Черного Балога испытывали острый недостаток жилья, а их дома во многих случаях не соответствовали санитарным нормам. Когда они просили материал для ремонта домов, их просьбы не удовлетворялись, в то же время партийные функционеры построили новые дома 16.

Влияние на негативное отношение местного населения к власти оказали и два убийства, которые вызвали недоверие к органам безопасности. В конце 1948 г. в Братиславе был убит рабочий К. Медведь из Черного Балога, а в 1950 г. — в Сльячи Я. Макуш, также из Черного Балога, работавший водителем в областной партийной школе. Эти убийства не были раскрыты, и люди говорили, что обоих убили органы госбезопасности 17. Неудовлетворенность населения Черного Балога партийными чиновниками, недоверие к органам безопасности создавали благоприятные условия для возникновения и существования групп «Белого легиона».

Областным руководством службы госбезопасности в Банской Бистрице с целью подтолкнуть «Белый легион» к открытой деятельности была совершена провокация по отношению к руководству этой организации в Черном Балоге. Через человека, который выдавал себя за члена иностранной разведки, органы службы госбезопасности предприняли попытку получить руководство «Белого легиона» под свой контроль. Вся акция провалилась, поскольку у руководства Легиона были строго определенные правила по установлению контактов. Существовала угроза, что целая группа уйдет в горы. Поэтому 18 февраля 1952 г. органы Службы госбезопасности приступили к ликвидации всей организации «Белый легион». Руководил акцией Ф. Стары из Министерствa национальной безопасности [13].

Выводы. Суммируя результаты исследования, отметим, что, бесспорно, главной причиной возникновения организации была деятельность радиостанции «Белый легион», которая создавала идеолого-психологическую среду для возникновения антигосударственных организаций под названием «Белый легион». Под этим именем антигосударственные группы в Словакии могли образовываться как по инициативе протагонистов «Белого легиона», так и в результате провокаций службы госбезопасности или в результате спонтанного общественного движения. Можно полагать, что диапазон участников организации был существенно шире, чем отмеченный в документах службы госбезопасности. Мы относим к участникам организаций «Белый легион» каждого, кто каким-либо образом участвовал в сопротивлении коммунистическому режиму, ставящему под угрозу гражданские права человека.

Перевод со словацкого языка аспиранта Института
языка и литературы имени Якуба Коласа и Янки Купалы
НАН Беларуси П. А. Рааго

1 В итоговом отчете начальника следственного отдела службы госбезопасности, посланном Министерствy национальной безопасности (MHБ) в Праге, В. Матоушека указывается, что члены «Белого легиона» должны были давать присягу верности Словацкому государству, им признавались военные звания, которые были получены во время его существования и возможность получения более высоких званий. Члены «Белого легиона» должны были следовать строгой дисциплине, и за невыполнение приказа им грозило наказание смертью. Для определенных целей каждая группа имела информатора, оперативного офицера и члена тайной полиции. Для отдельных членов «Белого легиона» существовала практика обучения от 3 до 14 дней. Обучение проходило в лесах. — AMV SR Nitrianska Streda, f. P 10/3, inv. j. č. 16.

2 Йозеф Вицен родился 14 декабря 1921 (+ 2008) в Горней Стреде. Получая высшее образование в 1943—1944 гг., в 1943 г. стал членом организованного Колаковичем общества «Семья». Во время Словацкого национального восстания (CHB) стал одним из организаторов разведывательной деятельности в рамках так называемых «Гласок», которые стали основой для появления Словацкой тайной охраны (СТО). Й. Вицен должен был стать руководителем СТО в Словакии. В мае 1946 г. вторично эмигрировал за границу, где, сотрудничая с американскими тайными службами, развернул антикоммунистическую деятельность. В 1957 г. службами госбезопасности был вывезен в Чехословакию. Подробней см.: Varinský, V. Jozef Vicen a Biela légia / V. Varinský. Banská Bystrica : FHV UMB Banská Bystrica, 2003. 124 s.

3 Й. Вицен в связи с этим вспоминает и поддельный ретранслятор «Белый легион», с помощью которого Служба ГБ до 1952 г. провоцировала саботажные действия. Существование такого ретранслятора на данный момент не подтверждено архивными материалами. Vicen, J. Vo víre rokov 1938—1988 / J. Vicen. Bratislava: Lúč, 1999, s. 205.

4 Д-р. Йозеф Микула в период существования Первой Словацкой Республики (1939—1945) был председателем Содружества университетского студенчества. В Kremsmьnster в Австрии эмигрировал вместе с главными представителями Первой Словацкой Республики в марте 1945 г. Оказался в американском плену и был перевезен в Германию. После установления того факта, что он не являлся членом словацкой армии, был освобожден. Вернулся в Австрию, где через жену Карлa Мурина (работала переводчиком в CIC) познакомился с капитаном CIC Павлом Лионом. С той поры работал при CIC в качестве советника в вопросах, касаюшихся Центральной Европы, особенно Словакии. В сентябре 1948 г. формально стал руководителем проекта WACO. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3. Protokol o výpovedi J. Vicena zo 14. júna 1957.

5 CIC был военной организацией американской армии. С 1947 г. — органом военной оккупационной администрации с ориентацией на преследование военных преступников. Контршпионаж в отношении народнодемократических стран в дальнейшем превратился в активный шпионаж, достигший своего пика в 1950 г. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3. Protokol o výpovedi J. Vicena z 30. mája 1957.

6 Шпионаж против Чехословакии управлялся системой проектов. В 1948—1949 гг. на территории Австрии возникло шесть проектов против Чехословакии и, правдоподобно, один проект против Венгрии. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3.

7 Антон Тунега родился 7 августа 1925 г. в Дольных Мотешицах, район Бановце над Бебравой. Во время Первой Словацкой Республики учился в техническом институте. Был членом местного нелегального правления СТО. Перед приходом Красной Армии эмигрировал в Австрию, откуда вместе с Виценом и другими вернулся в Словакию. В 1945 г. сотрудничал с д-р. Ш. Халмонским в «Белой гвардии». После раскрытия этой группы жил на нелегальном положении под именем Трнка. В 1946 г. эмигрировал в Австрию, где был у Иоахима Яноша, являвшегося для эмигрантов из Словакии «проходным билетом». После неудачной попытки продолжить учебу вернулся в Словакию. С 1947 г. занимался шпионажной деятельностью для Й. Вицена. 7 января 1949 г. был арестован, 21 мая 1949 г. был осужден на пожизненное заключение. В 1951 г. этот приговор был изменен на смертную казнь. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-1, i. č. 159. Vyhodnotenie archívneho zväzku č. 29.

8 Альберт Пучик родился 7 октября 1921 г. в Дольных Мотешицах, район Бановце над Бебравой. После войны вступил в КПС и одновременно сотрудничал с «Белой гвардией» д-р. Ш. Халмонского в распространении журнала «Словак». 3 декабря 1945 г. был арестован и осужден на 7 месяцев тюремного заключения и 6 месяцев трудового лагеря. После освобождения в начале ноября 1947 г. вслед за Й. Виценом выехал в американскую зону в Австрию. С того времени и до момента ареста 6 января 1949 г. работал на Й. Вицена как агент, осуществляющий связь со Словакией. В 1949 г. был осужден на пожизненное заключение. В 1951 г. приговор был изменен и вместе с другими сотрудниками (А. Тунега, Э. Тесар, Л. Галик) Й. Вицена был казнен. — AMV SR v Levoči, f. P 10/3, i. č. 22. Vyhodnotenie vyšetrovacieho zväzku č. 29.

9 Речь шла о следующих населенных пунктах: Сечовска Полянка, Дворянки, Бачков, Збегнов, Эгреш, Ластовце, Войчице, Чергов, Земплинске Градиште, Сланец, Сечовце, Даргов, Чакановце, Тушицка Нова Весь, Кабов, Требишов, Вельки и Малы Русков, Вельки Казимир, Сливник, Человце, Михаляны, Плехотице, Нижний Жипов, Станча. — AMV SR v Levoči, f. P 10/3, a. j. 16.

10 Д-р. Войтех Крайчович относился к тем эмигрантам, которые личные амбиции ставили выше интересов сопротивления. Во время существования Первой Словацкой Республики он был одним из руководителей Словацкого государственного банка. В конце войны бежал в Хорватию на взятом напрокат автомобиле. Был арестован немцами и перевезен в концентрационный лагерь в Германии. Это улучшило его «политический образ» в глазах американцев и позволило ему в 1946—1947 гг. эми­грировать в США. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-5. Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 2. septembra 1957.

11 Д-р. Фердинанд Дюрчанский относился к видным представителям национального режима и в течение краткого периода занимал пост министра иностранных дел в Первой Словацкой Республике. После окончания войны эмигрировал и в декабре 1945 г. основал в Риме одну из первых эмигрантских национальных организаций сопротивления под названием Словацкий комитет действия. Бесспорно, был одним из наиболее радикальных представителей словацкой политической эмиграции.

12 Й. Вицен в 1951 г. узнал от Уайтхеда, что Ф. Дюрчанский в заявлении американским властям в Германии утверждал, что руководителем действий «Белого легиона» является он и что только он принимает решения о действиях «Белого легиона» в Чехословакии. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-6. Správa o politickej činnosti slovenskej emigrácie, s. 65.

13 Согласно письму М. Садлоня руководителю областного руководства службы госбезопасности в Мартине, написанному в 1968 г., конфликт произошел потому, что на собрании руководителей службы ГБ в Праге в мае 1952 г. Садлонь обрушился с резкими нападками на министра внутренних дел К. Бацилка. Он обвинил министерство в слабой кадровой политике, недоверии к словацким органам. Он также протестовал против методов чешских органов, членов которых интересовало преимущественно продвижение по службе и награды. Впоследствии М. Садлонь был арестован и перевезен В. Матоушекoм в Рузиню. — AMV SR v Levoči, f. 10/3, i. č. 7. Арест М. Садлоня имеет и другое объяснение. В процессе расследования деятельности «Белого легиона» в Черном Балоге следствие установило, что М. Садлонь как руководитель службы госбезопасности в Банской Бистрице был подозреваем в убийстве водителя областной политической школы, родом из Черного Балога.

14 В ходе разбирательства и при обыске были найдены оружие, снаряды и один неисправный ретранслятор. Выяснилось, что 80 человек являлись зарегистрированными членами «Белого легиона» и еще 28 человек знали о существовании организации. При ликвидации организации было конфисковано 39 боевых винтовок, 30 пистолетов, 5 автоматов, 1 пулемет, 8 дробовиков, 80 детонаторов разной модификации, 4 мины, 1 граната, 2 буссоли, 8 боевых штыков, 23 мешочка минного пороха и 1597 различных снарядов. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

15 По инициативе Районного комитета КПС в Брезнe и служб безопасности было начато расследование, но оно не было доведено до конца. В ходе следствия был арестован и председатель МНК Роберт Штулайтер, но после вмешательства депутата Национального собрания Готиера он был освобожден. Несмотря на недоверие населения, Р. Штулайтер стал управляющим государственного лесничества в районе Злате Моравце. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

16 Речь опять-таки шла о случае депутата Готиера, который продал свои дома в Черном Балоге и Кокаве и построил новый дом в Брезне. Согласно информации Политического секретариата ЦК КПЧ этот дом стоил 1 млн крон. Речь также велась о выделенном на новый жилой дом в Брезнe строительном материале Р. Штулайтеру. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

17 В тайном докладе о ликвидации антигосударственной организации «Белый легион» в Черном Балоге и его окрестностях от 17 октября 1952 г., предназначенном Политическому секретариату ЦК КПЧ, было отмечено, что «…водитель Областной политической школы в Банской Бистрице был старым и хорошим членом партии и был убит занимавшим в то время пост областного руководителя Службы госбезопасности Садлонем». Такими же были и ходившие среди населения слухи. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

Литература

1. Archiv ministerstva vnútra Slovenskej Republiky (AMV SR v Levoči). f. 509-1-5 — Protokol o výpovedi J. Vicena z 28. augusta 1957.

2. AMV SR v Levoči. f. 509-1-3 — Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 4. júna 1957.

3. Varinský, V. Jozef Vicen a Biela légia / V. Varinský. Banská Bystrica: FHV UMB Banská Bystrica, 2003. 124 s.

4. AMV SR v Levoči. f. P 10/3, a. j. 16.

5. AMV SR v Levoči. f. 509-1-1, i. č. I-159 — Dodatok vyhodnotenia spisov k osobe Tihlárik Alexander.

6. AMV SR v Levoči. f. 509-1-5 — Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 2. septembra 1957.

7. AMV SR v Levoči. f. 509-1-6 — Správa o politickej činnosti slovenskej emigrácie, s. 65.

8. AMV SR Nitrianska Streda. f. P 10/3, inv. j. č. 16 — Súhrnná správa o organizácii a činnosti celoslovenskej ilegálnej organizácie «Biela légia».

9. Pešek, J. Štátna Bezpečnosť na Slovensku 1948—1953 / J.Pešek. Bratislava : Slovenskť akadémia vied, 1999.

10. AMV SR v Levoči. f. A 8, i. j. 808. Inšpekcia MV ČSR v Prahe.

11. AMV SR v Levoči. f. P 10/3. Anonymné upozornenie o vzniku organizácie Biela légia v okrese Vranov.

12. AMV SR v Levoči. f. P 10/3, i. č. 7 — Informatívny záznam spísaný s J. Bednárom 7. januára 1969.

13. AMV SR v Levoči. f. b. 10/12, i. č. 7.

SUMMARY

Anticommunist resistance to a state power in Slovakia in 1940—1950th is analyzed. History of  functioning of the organizations «White legion» in a social and political context аre examined.

М. А. Сакалова

Соколова Марианна  Анатольевна  — старший научный сотрудник Института истории НАН Беларуси, кандидат исторических  наук

У айчыннай гістарыяграфіі доўгі час бесканкурэнтна існаваў фармацыйны падыход, тэарэтыка-ідэалагічную аснову якога складаў марксізм, камбінаваны з эвалюцыянісцкімі ідэямі Ч. Моргана і Ф. Энгельса. Стадыяльныя тыпы «гістарычных супольнасцей» — плямёны, народнасці, нацыі — разглядаліся ў адпаведнасці з грамадска-эканамічнымі фармацыямі. Класічным для савецкай гістарыяграфіі стала сталінскае вызначэнне нацыі: «нацыя — гэта гістарычна склаўшаяся ўстойлівая супольнасць людзей, якая ўзнікла на базе агульнасці мовы, тэрыторыі, эканамічнага жыцця і псіхічнага складу, які праяўляецца ў агульнасці культуры» [1, 393—394]. У выніку ўвядзення ў 1960-я гг. у савецкія грамадскія навукі тэрміна «этнас» 1  гісторыкі пачалі адвольна вызначаць любыя супольнасці і групы ў гісторыі як этнічныя. Адпраўным пунктам для іх даследаванняў станавілася наменклатурная класіфікацыя сучасных народаў. Адначасова ў фармацыйную парадыгму ўводзіліся элементы, уласцівыя цывілізацыйнаму падыходу. Паколькі «этнас», па Ю. Брамлею, з’яўляўся эквівалентам тэр­мінаў «нацыя», «нацыянальнасць», «народнасць», «племя» [2, 15] і вызначаў нешта агульнае для ўсіх пералічаных паняццяў, заканамернай была выснова, што «ў тым ці іншым абліччы этнічнасць існуе заўсёды» [2, 31]. Такім чынам, традыцыйная для фармацыйнага падыходу трыяда «племя — народнасць — нацыя» замянялася неакрэсленым «этнасам». Пры гэтым жорсткая прывязка трыяды да эканамічных умоў і палітычнай структуры кожнай стадыі не аспрэчвалася і не пераасэнсоўвалася [2, 19]. Тэрміналагічная блытаніна правакавалася яшчэ і тым, што тэрміны «этнас» і «нацыя» часткова атаясамліваліся. Хоць Ю. Брамлей і трактаваў этнас як пераважна культурную супольнасць, ён адзначаў «сутнасную ролю ў фарміраванні і функцыянаванні калі не ўсіх, то, ва ўсякім выпадку, большасці этнасаў эканамічнага, а таксама палітычнага (дзяржаўнага) фактару» [2, 19].

Увядзенне паняцця этнас у савецкія грамадскія навукі замацавала пазіцыі сацыябіялагічнай тэорыі нацыі/этнасу, што стала асновай шэрагу супярэчнасцей. Так, прыхільнікі гэтага падыходу прызнаюць этнас «першасным» аб’ектам, які фактычна існуе незалежна ад сацыяльных і палітычных уздзеянняў. Адной з важнейшых прычын фармавання і развіцця этнасу яны лічаць натуральны адбор, звязаны з арыентацыяй на родзічаў. Пры гэтым этнічныя характарыстыкі вызначаюцца такімі аб’ектыўнымі фактарамі, як спадчыннасць, спецыфіка ландшафту і клімату, культурнае ўздзеянне і сілавы ціск суседніх народаў, гістарычная пераемнасць. Такія погляды, у прыватнасці, адлюстраваны ў шасцітомнай «Гісторыі Беларусі». У якасці пачатковай эвалюцыйнай адзінкі гісторыі этнасу (чаму не племені, не народнасці?) тут бярэцца папуляцыя. Яна вызначаецца як «сукупнасць асоб аднаго віду, якія насяляюць пэўную тэрыторыю і ў пэўнай ступені ізаляваныя ад іншых такіх жа сукупнасцей. Папуляцыя як элементарная адзінка эвалюцыйнага працэсу здольна доўга існаваць у часе і прасторы, самаўзнаўляцца і трансфармавацца ў выніку пераважнага памнажэння тых ці іншых груп, якія адрозніваюцца ў генетычных адносінах» [3, 323].

Нягледзячы на тое што шэраг даследчыкаў усведамляе эпістэмалагічныя і эўрыстычныя абмежаванні такога падыходу, для пэўнай часткі беларускіх гісторыкаў не толькі этнас, але і нацыя, і нацыянальная дзяржава з’яўляюцца трансцэндэнтальнымі паняццямі, апрыёрнымі сутнасцямі, якія «накіроўваюць» працэс эмпірычнага пазнання. Так, З. Шыбе­ка трактуе «нацыянальны дух» як ідэю, якая існуе самастойна, а нацыянальную свядомасць — як усведамленне гэтай самастойна існуючай ідэі. Пытанне заключаецца толькі ў тым, наколькі адэкватна ўспрымаюцца праяўленні «нацыянальнага духу». У прыватнасці, гісторык адзначае, што ў першай палове ХІХ ст. беларускі дух цалкам праявіў сябе, але «не ўспрымаўся ў якасці духу самастойнай нацыі, а толькі як польскі ці рускі», што затрымлівала развіццё нацыянальнай самасвядомасці беларусаў. «Але, на шчасце, — піша даследчык, — у іх захавалася моцная этнічная аснова» [4, 132].

У гэтым кантэксце трэба адзначыць, што распрацоўка новых падыходаў у сацыяльнай тэорыі спрыяла адыходу ад трактоўкі сацыяльных груп як рэальных субстанцыянальных супольнасцей. У святле такіх тэорый нацыя, у прыватнасці, разглядаецца як семантыка — метафарычная катэгорыя, якая мае эмацыянальную і палітычную легітымнасць, але не можа быць вызначанай праз навуковыя дэфініцыі [5]. Разам з гэтым страчваюць папулярнасць падыходы, у рамках якіх сцвярджаецца, што этнічная і/ці нацыянальная ідэнтычнасць існавалі заўсёды, а народнасці, гісторыю якіх можна прасачыць на працягу стагоддзяў і тысячагоддзяў, складаюць аснову сучасных нацый [5—9]. Так, Дж. Бройі адзначае, што дасучасная этнічная ідэнтычнасць не мае дастатковай колькасці структур, якія выходзяць па-за лакальныя рамкі. Практычна ўсе асноўныя інстытуты, якія ствараюць, захоўваюць ці перадаюць нацыянальную ідэнтычнасць, адносяцца да сучаснай эпохі: «Нацыянальная ідэнтычнасць па сваёй сутнасці сучасная, і менавіта з такой пасылкі павінен пачынацца ўсялякі асэнсаваны падыход да дадзенай тэмы» [10, с. 211]. На думку даследчыка, асобнай увагі патрабуе аналіз зменаў сэнсу адпаведных канцэптаў: «Нямецкі «нацыяналіст» у 1800 годзе стаяў за нешта зусім іншае, чым яго двайнік у 1870-м» [10, с. 214]. Справа ў тым, што ў розныя часы і ў розных абставінах людзі (як на ўзроўні бытавой свядомасці, так і ў навуковым дыскурсе) вылучаюць розныя сацыяльныя канфігурацыі і па-рознаму іх называюць. Пры гэтым спосаб упарадкавання і бачання рэчаіснасці, які адклаўся ў мове, не толькі адлюстроўвае, але і праектуе жыццё, гэта значыць выяўляецца ў разнастайных (не толькі вербальных) практыках [11, с. 141]. Бо, як вядома, моўныя акты — гэта не толькі другасныя працэсы адлюстравання. Яны маюць мабілізуючае ўздзеянне і могуць ствараць сацыяльныя інстытуты. Паняцці «нацыя», «нацыянальнасць», «суверэнітэт», аформленыя як акадэмічныя тэрміны, палітыка-прававыя тэксты і літаратурныя метафары, маюць тэндэнцыю да гарызантальнага (міжмоўнага, міжкультурнага) саперніцтва, калі тыя ці іншыя тэндэнцыі і палітычная мова навязваюць свой дамінуючы статус іншым.

Другая частка сучасных даследчыкаў стаіць на пазіцыях тэорыі мадэрнізацыі, у адпаведнасці з якой лічыцца, што сучасныя нацыі пачалі фарміравацца ў Новы час, калі разам з замацаваннем сістэм бюракратычнага кіравання, рынку і масавай адукацыі распаўсюджваліся культурна-моўныя адзінствы, агульныя грамадскія і прававыя нормы [6; 7; 8, 9].

У такой сітуацыі наблізіцца да адэкватнага разумення нацыятворчых працэсаў, на нашу думку, можна праз паглыбленне ў корпус разнастайных літаратурных крыніц, якія б маглі паказаць, што «разумелі» пад гэтымі тэрмінамі ў пэўныя перыяды. Пры гэтым трэба ўлічваць: 1) змены ў спосабах асэнсавання сацыяльнай рэальнасці; 2) эвалюцыю «практык улады»; 3) пераход праблематыкі, звязанай з нацыяй, з поля філасофіі дзяржавы праз філасофію гісторыі і філалогію да эмпірычнай сацыялогіі; 4) перыяды актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў залежнасці ад пэўных палітычных абставін як унутры краін, так і ў міжнародных адносінах. Дадзены артыкул прысвечаны аналізу двух апошніх аспектаў пазначанай вышэй шматмернай праблемы.

Як вядома, слова «нацыя» паходзіць ад лацінскага natio (род, племя). У старажытным Рыме «нацыямі» называлі групы чужынцаў з пэўнага рэгіёна, якія былі аб’яднаны кроўнымі сувязямі і не мелі тых правоў, якія мелі грамадзяне імперыі. Грамадзяне ж Рыма называліся «populus». У класічным рымскім словаўжыванні «nation», як і «gens», было супрацьлегласцю «civitas». У гэтым сэнсе нацыі першапачаткова з’яўляліся супольнасцю людзей аднаго пахо­джання, якія звязаны супольным пасяленнем, агульнай мовай, звычаямі і традыцыямі. Такое значэнне праходзіла скрозь усё сярэднявечча да пачатку Новага часу. Слова «нацыя» выкарыстоўвалася купцамі, якія такім чынам вызначалі краіну, адкуль прыехалі. Студэнцкія ўні­версітэцкія нацыі — зямляцтвы (nationem) — таксама складаліся згодна прынцыпу агульнага паходжання, якое разумелася вельмі шырока: «французская нацыя» Парыжскага ўніверсітэта ўключала не толькі «французаў», але і «іспанцаў», «італьянцаў», а «нямецкая» — «англічан» і г. д. Як адзначаюць даследчыкі, ва ўніверсітэцкіх колах, дзе студэнты дапамагалі адзін аднаму, тэрмін «нацыя» набыў значэнне «супольнасць на аснове агульных інтарэсаў» [12, с. 365; 13, р. 165—171]. З канца XIII ст. тэрмін «нацыя» стаў выкарыстоўвацца рымскай царквой для азначэння рэлігійнай тэрытарыяльнай супольнасці [14, р. 31].

З XV ст. слова «нацыя» трапляецца ў юрыдычных дакументах, дзе яно выкарыстоўвалася ў дачыненні да прадстаўнікоў так званага свабоднага дваранства, якое жыло на пэўнай тэрыторыі (падпарадкоўвалася пэўнаму суверэну) і ўдзельнічала ў палітычным жыцці [15, с. 28—29; 12, с. 366; 16, р. 7].

Новая кардынальная змена зместу канцэпту «нацыя» адбылася ў XVI ст., калі слова пачалі ўжываць у дачыненні да ўсяго насельніцтва краіны і яно стала сінонімам слова «народ» [13, р. 4]. У час развіцця нацыянальных літаратурных моў слова «нацыя» амаль зышло з агульнага ўжывання. У шырокае карыстанне ўваходзіць «народ» (ням. — «Volk», фр. — «peuple», ісп. — «pueblo»/«gente», іт. — «popolo»/«gente» і г. д.). Тэрмін «нацыя» захоўваўся пераважна ў працах па філасофіі дзяржавы і ў большасці выпадкаў атаясамліваўся з дзяржавай, з яе насельніцтвам ці з грамадствам наогул і азначаў прыналежнасць да пэўнай тэрытарыяльна-палітычнай ці сацыяльнай супольнасці [17, р. 105—109; 18, р. 38].

Істотная трансфармацыя значэння слова «нацыя» адбылася ў ХVІІ ст., што было звязана з распаўсюджаннем ідэі нацыянальнага суверэнітэту. Слова «суверэнітэт» (стар. англ.-фр. — «souverainetй», лац. — «superanus», «superus») у блізкім да сучаснага сэнсе — «вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі» — фіксуецца ў англійскай і французскай мовах з ХІV ст. Этымалагічна роднасным слову «суверэнітэт» з’яўляецца слова «сюзерэн» (ад ст. фр. «suserain», «sus» — над, вышэй + лат. «vertere» — накіроўваць). Эвалюцыя тэрміна «суверэнітэт» адбывалася ў рамках працэсаў глыбокай трансфармацыі разумення прыроды палітычнай улады ў сярэднія вякі, фарміравання сістэмы самастойных дзяржаў, што знайшло сваё адлюстраванне ў Вестфальскай сістэме (1648), а таксама філасофскага асэнсавання гэтага паняцця ў працах Ж. Бадэна, Т. Гоббса і інш [19; 14; 20]. Ж. Бадэн вызначаў суверэна як асобу, якая стаіць над чалавечымі законамі і падпарадкоўваецца толькі боскім законам ці законам прыроды [21]. Дж. Локк бачыў аснову дзяржавы ў «згодзе народа», у «грамадскім дагаворы». Аднак суверэнітэт, з яго пункту гледжання, паходзіць ад уласніка. Для Дж. Локка ўласнік з’яўляўся суб’ектам, які стварае закон, а чалавек без уласнасці — суб’ектам, які падпарадкоўваецца закону [20, с. 42—43].

Такое разуменне суверэнітэту набывала папулярнасць у Францыі ў ХVІІІ ст., калі сярод французскай інтэлектуальнай эліты распаўсюджваліся англафільскія настроі. Разам з тым ужо Ж. Ж. Русо зыходзіў з таго, што індывіды, якія складаюць палітычны арганізм, павінны мець падобныя звычаі і манеры, агульныя сацыяльныя ідэалы. Цэласнасць дзяржавы і палі­тычная свабода могуць існаваць толькі тады, калі грамадзяне адчуваюць моцнае пачуццё лаяльнасці, што немагчыма, калі звычаі і каштоўнасці значна адрозніваюцца [22, с. 18—20]. Слова «нацыя» для Ж. Ж. Русо было сінонімам паняцця «суверэнны народ» і адносілася да грамадзян [23, с. 118]. Д. Дзідро таксама вызначыў нацыю як значную колькасць людзей, якія жывуць на пэўнай тэрыторыі і кіруюцца адным урадам [19, р. 28].

З’яўленне новага тыпу светапогляду стала адным з важных ідэалагічных наступстваў эпохі Французскай рэвалюцыі [24, с. 188—195]. Сутнасць змены зместу паняццяў «суверэ­нітэт» і «нацыя», якая адбылася ў гэты час, вельмі трапна абагульніў лорд Д. Актан: «Гістарычная Францыя пала разам з традыцыйнай французскай дзяржавай. Старая вярхоўная ўлада была знішчана. <…> Новую цэнтральную ўладу трэба было будаваць на падставе новага прынцыпу аб’яднання. І вось у якасці аснавання нацыі быў узяты натуральны стан, які лічыўся ідэалам грамадства, месца традыцыі заступіла паходжанне, і французскі народ пачаў разглядацца як нейкі матэрыяльны прадукт <…> Зыходзілі з таго, што чалавечая супольнасць існуе сама па сабе, незалежная ад урада <…> поўнасцю вызваленая ад мінулага і ў любую хвіліну гатовая выказаць ці змяніць сваё меркаванне <…> Так ідэя вярхоўнай улады народа <…> выклікала да жыцця ідэю нацыі. Яна зыходзіла з адмаўлення двух аўтарытэтаў: дзяржавы і мінулага» [25, с. 32].

У такім кантэксце насельніцтва як «аснова дзяржавы» не проста ўяўляла сабой асацыяцыю, якую павінен згуртаваць уладар (Maitre), але народ (people), які ўзначальвае носьбіт агульнай волі — chef. Толькі такім чынам дзяржава становіцца тым, чым яна павінна быць — палітычным целам (corps politique). Апошняе складаецца з духоўнага і калектыўнага. Чалавек павінен зрабіць пэўныя намаганні, каб стаць сапраўдным грамадзянінам і пераадолець своекарыснасць. Пакуль жа ён захоўвае «партыкулярызм», то разглядаецца як падданы, які падпарадкоўваецца законам. Аднак у такіх абставінах дзяржава не можа доўга існаваць [23, с. 104]. «Дэкларацыя праў чалавека» 1789 г. (арт.3) абвяшчала: «Аснова ўсялякага суверэнітэту па сваёй сутнасці заключаецца ў нацыі. Ніякае аб’яднанне, ніякі індывід не могуць быць крыніцамі ўлады, якая зыходзіць выключна з нацыі» [23, с. 110].

У гэты ж час новы змест замацаваўся і за словам «нацыянальнасць». Так, Напалеон сцвярджаў, што французы «не маюць нацыянальнасці», каб падкрэсліць, што прыналежнасць да «нацыі» не залежыць ад месца паходжання [26]. Менавіта ў гэтым кантэксце К. Клаўзевіц пераасэнсаваў сутнасць сучасных яму войнаў, у якіх сутыкаліся не падданыя манархаў, а суверэнныя народы. Праца К. Клаўзевіца пазначала пэўны рубеж у разуменні суверэнітэту, які ў дадатак да ўнутранага вымярэння («воля суверэну») набываў знешняе — барацьба за тэрыторыю. Іншымі словамі, Французская рэвалюцыя не толькі скасавала суверэнітэт манарха, але «стварыла» разам з «воляй народа» новы прынцып адзінства — «нацыянальнасць» [25, с. 30—31], «усплёск» якой стаў зваротным бокам асветніцкай ідэі суверэнітэту народа [23, с. 118].

Разам з фармулёўкай ідэі суверэнітэту народа і палітызацыяй паняцця «нацыя» паўставала пытанне аб тым, што ж такое гэты народ, які з’яўляецца суверэнам у якасці нацыі [23, с. 119]. Адказы на гэтае пытанне ў першай палове ХІХ ст. фармуляваліся ў рамках філасофіі дзяржавы і філасофіі гісторыі пад моцным уплывам як рэвалюцыйных падзей і напалеонаўскіх войнаў, так і рамантычнага «адкрыцця народа» — шырокага інтэлектуальнага руху, які пачаўся яшчэ ў канцы ХVІІІ ст. [27, с. 29—50]. Не дзіўна, што ў такіх умовах народ трактаваўся як культурная еднасць.

У якасці пачынальніка традыцыі разумення народа як культурнай супольнасці можна назваць Ш. Мантэскьё, які лічыў, што нацыю трэба разумець як пэўную форму сутнасці — агульны дух (esprit generale) [28, с. 350]. Погляды Ш. Мантэскьё сталі асновай філасофіі дзяржавы, сфармуляванай у працах Й. Г. Гердэра, якога звычайна называюць адным з першых «тэарэтыкаў» нацыяналізму, пачынальнікам нямецкай, калектывісцкай, культурнай ідэі нацыі [22, с. 17]. Між тым трэба адзначыць, што «нацыя» як такая не была прадметам цікавасці нямецкага філосафа. Пафас працы заключаўся ў звароце да народнай, гэта значыць сялянскай, простанароднай культуры, якая, па Й. Г. Гердэру, з’яўляецца арганічнай асновай «агульнага духу» [29, с. 228, 242 і інш.]. Сутнасць уплыву гэтага філосафа на эвалюцыю канцэптаў «нацыя» і «народ» палягае ў сцвярджэнні верхавенства культуры над палітычным ладам краін, у стратэгіі «сакралізацыі мовы». Менавіта на іх падставе Й. Г. Фіхтэ ператварыў крытэрый мовы, які да гэтага часу ўспрымаўся як дадатковы ці другасны крытэрый «нацыі» і «нацыянальнасці», у асноўны [30, с. 78, 79]. У «Прамовах да нямецкай нацыі» ён вызначаў народ як сукупнасць людзей, якія «жывуць агульным жыццём, пастаянна ўзнаўляюць сябе фізічна і духоўна і якія падвяргаюцца ўсе разам дзеянню асобага закона ўнутранага развіцця Боскага. Агульнасць гэтага асобага закона і звязвае людзей у вечным, а таксама і часовым свеце ў адно натуральнае, прасякнутае самім сабой цэлае» [35, с. 119; 10, с. 78—79]. Набыццё «нямецкай вучонасцю» дамінуючага статусу ў Еўропе з 1830-х гг. [31] спрыяла пашырэнню «стратэгій сакралізацыі мовы» і ператварэнню мовы ў вядучы крытэрый вызначэння як нацыі, так і народа.

Перыяд рэвалюцый 1846—1848 гг. стаў вельмі важным з пункту гледжання фарміравання дактрыны «нацыянальнага самавызначэння», ці «прынцыпу нацыянальнасці» — ідэі аб неабходнасці правядзення дзяржаўных граніц у адпаведнасці з лінгвістычнымі [24; 25]. У гэты час адбываўся пераход ад канцэпцыі індывідуальнага самавызначэння як натуральнага наступства дэмакратыі да канцэпцыі «нацыянальнасці» — як аб’ектыўнага права «нацый» на незалежную дзяржаўнасць: індывідуальныя правы, узгалошаныя Французскай рэвалюцыяй, былі перанесены на калектыўныя супольнасці — народы.

У другой палове ХІХ ст. разуменне і вызначэнне паняццяў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» асэнсоўваліся ў кантэксце спробаў растлумачыць «прынцып нацыянальнасці» ў рамках панаваўшай у той час канцэпцыі Realpolitik. Так, у працы «Разважанні аб прадстаўнічым кіраванні» (1861) Дж. Сц. Міль адзначаў, што адной з важных перадумоў моцнага палі­тычнага саюза з’яўляецца прынцып моцнай і дзейснай згуртаванасці паміж членамі абшчыны ці дзяржавы, які выражаецца ў «феномене нацыі» [34, с. 222—223].

Лорд Дж. Экатан у эсе «Нацыянальнасць» (1862) пісаў: «У старой еўрапейскай сістэме правы нацыянальнасцей ніколі не прызнаваліся ўрадамі і не зацвярджаліся народам. Межы рэгуляваліся інтарэсамі пануючых дынастый, а не нацый, і кіраванне ажыццяўлялася звычайна без якіх-небудзь спасылак на жаданні народа». Падзелы Рэчы Паспалітай, якая не мела спадчыннай манархіі і таму не была пад абаронай звычайнага права, якое рэгулявала адносіны паміж дынастыямі, па меркаванні лорда, быў вельмі паказальным фактам «старога абсалютызму». Менавіта гэты акт ператварыў права «нацыянальнасці» ў рэальную прэтэнзію, а пачуццё — у палітычнае права [22, с. 169, 170]. Асноўнай прыкметай нацыі брытанскі гісторык і палітычны дзеяч лічыў дзяржаву, якая з часам магла спарадзіць нацыю. Тэорыя нацыянальнай незалежнасці («прынцып нацыянальнасці», «нацыянальны суверэнітэт») уваходзіць у дэмакратычную тэорыю вярхоўнай улады народа, яго суверэннай волі [25, с. 40—41].

Такім чынам, у другой палове ХІХ ст. зацвердзілася разуменне нацыі як тэрытарыяльна-палітычнай супольнасці, паняцце ж народа трактавалася перш за ўсё як культурна-лінгвістычная супольнасць. Тое, што Э. Хобсбаўм назваў «разуменне нацыі» (гістарычная сувязь народа з сучаснай дзяржавай ці з дзяржавай, якая дастаткова доўга існавала ў мінулым; існаванне культурнай эліты і пісьменнай нацыянальнай мовы; здольнасць да заваяванняў; дастатковыя памеры тэрыторыі і насельніцтва) [15, с. 61—63.], пазначалася тэрмінам «нацыянальнасць». «Прынцып нацыянальнасці», пазбаўлены такіх складаючых, як права народа вызначаць сістэму кіравання ўнутры краіны, упершыню быў артыкуляваны на Берлінскім кангрэсе 1878 г. Адпаведна тэрміны «народны суверэнітэт» і «нацыянальны суверэнітэт» сталі выкарыстоўвацца толькі ў сферы знешняй палітыкі.

На рубяжы ХІХ—ХХ ст. робяцца спробы асэнсаваць паняцці «нацыя» і «нацыянальнасць» у рамках біялагічных і сацыяльных навук. Менавіта ў гэты час стала распаўсюджвацца паняцце «раса» [16]. Сацыяльны дарвінізм выступіў як парадыгма, пад уплывам якой у рознай ступені і ў розныя часы знаходзіліся К. Маркс, Г. Тард, А. Лорыа, Ж. Ляпуж, Э. Ферры, Г. Зімель, Т. Веблен і інш. [35; 36; 37]. Аўстрыйскі сацыёлаг Л. Гумпловіч увёў паняцце «этнацэнтрызм», якое вызначаў як матывы, зыходзячы з якіх кожны народ верыць, што займае высокае месца не толькі сярод сучасных народаў і нацый, але і ў параўнанні з народамі гістарычнага мінулага [35].

Дыскусіі па нацыянальнаму пытанню набывалі актуальнасць, паколькі палітычнае ўздзеянне нацыянальных лозунгаў на масы стала сутнасным пытаннем «рэальнай палітыкі» [15, с. 71]. Разам з тым на павестку дня выходзіла і пытанне «права нацыянальнага самавызначэння», якое на пачатку ХХ ст. таксама набыло асобую палітычную вастрыню. У такіх умовах узнікла патрэба падсумаваць і абагульніць уяўленні пра нацыю. Адным з першых такую спробу ажыццявіў лорд Актан, які вызначыў прынцыповую розніцу паміж падыходамі да разумення нацыі ў французскай і англійскай палітычнай думцы [25, с. 41—42]. У 1907 г. нямецкі гісторык Ф. Мейнеке ў працы «Нацыяналізм і касмапалітызм» вылучыў, адпаведна, два падыходы да разумення нацыі: культурны і дзяржаўны [38, с. 37—38].

Вызначэнне паняцця «нацыя» стала галоўнай праблемай Другога міжнароднага сацыялагічнага кангрэса (1912). Менавіта там М. Вебер падсумаваў разуменні нацыі, якія склаліся да пачатку ХХ ст., і зазначыў, што паняцце «нацыя» калі і можа быць вызначана, то не на падставе агульных характэрных рысаў, якія могуць быць эмпірычна вызначанымі. Гэтае паняцце адносіцца да сферы каштоўнасцей і сферы палітыкі. У такім кантэксце паняцце нацыі можа быць вызначана як «супольнасць пачуцця» (community of sentiment), якая знаходзіць адэкватную праяву ў дзяржаве. Такім чынам, нацыя — гэта супольнасць, якая звычайна схільная прадуцыраваць уласную дзяржаву [39, р. 21—25]. У 1915 г. П. Сарокін дадаў да гэтага вызначэння сцвярджэнне аб тым, што нацыянальнасці як адзінага сацыяльнага элемента няма, як няма і спецыяльна нацыянальнай сувязі. «Нацыянальныя пытанні», на яго думку, складаюць адну з глаў агульнага вучэння аб прававой няроўнасці членаў адной і той жа дзяржавы» [40, с. 248].

Трэба адзначыць, што першыя тэорыі нацыі былі сфармуляваны толькі ў другой палове ХХ ст. З гэтага часу пачынаецца новы перыяд эвалюцыі зместу пазначаных вышэй паняццяў, аналіз якога можа стаць тэмай іншага даследавання. Высновы ж дадзенага артыкула можна падсумаваць наступным чынам. Прыкладна да канца XVI ст. агульны змест тэрмінаў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» эвалюцыяніраваў праз наданне ім новых «лакальных» значэнняў. У XVI—XVIІ ст. характар ужывання тэрмінаў змяняўся пад уздзеяннем двух працэсаў: 1) выціскання лацінскіх слоў з нацыянальных моў; 2) тэарэтычнага асэнсавання паняццяў у рамках філасофіі дзяржавы. Суверэнітэт пачаў асэнсоўвацца як вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі. Нацыя (ці народ) разглядалася як сукупнасць падданых суверэну. У шэрагу выпадкаў гэтае паняцце адносілася толькі да «грамадзян» — тых, хто меў палітычныя правы.

У XVIІІ — першай палове ХІХ ст. паняцці «народ» і «нацыя» ўвайшлі ў праблемнае поле філасофіі гісторыі, філалогіі, гісторыі літаратуры і г. д. У гэты перыяд былі вылучаны культурныя, моўныя, «духоўныя» асновы нацыянальнай/народнай супольнасці; фармулюецца разуменне «суверэнітэту народа» як вярхоўнай улады грамадзян, а не манархаў; адбываецца палітызацыя паняццяў «нацыя» і «суверэнітэт народа»; ва ўжытак уваходзіць слова «нацыянальнасць» для вызначэння культурна-моўнай складаючай нацыі; для вызначэння незалежнасці дзяржавы ва ўжытак уваходзіць словазлучэнне «нацыянальны суверэнітэт».

З сярэдзіны ХІХ ст. у палітычным дыскурсе фарміруецца канцэпт «прынцып нацыянальнасці», ці «прынцып нацыянальнага самавызначэння». Эвалюцыя паняццяў «нацыя», «нацыянальнасць» адбываецца пад уплывам ідэалагічнай барацьбы прыхільнікаў розных палітычных партый. Робяцца спробы тэарэтычнага асэнсавання паняцця «нацыя» ў напрамку палітызацыі і этатызацыі канцэпту. На пачатку ХХ ст. вызначаюцца асноўныя напрамкі трактоўкі паняцця «нацыя»: сацыябіялагічны, культурна-моўны, канструктывісцкі.

На нашу думку, улік акрэсленага вышэй складанага працэсу фарміравання «нацыянальнай праблематыкі» ў рамках філасофіі дзяржавы, гісторыясофіі і сацыялогіі, як і прапанаваны аналіз прычын актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў канцы ХІХ — пачатку ХХ ст., дазваляе пэўным чынам уніфікаваць канцэптуальны апарат айчыннай гістарыяграфіі, зменшыць колькасць розначытанняў і стварыць умовы для дасягнення кансенсусу па прынцыповых пытаннях гісторыі беларускай нацыі і дзяржавы.

1 Трэба адзначыць, што тэрмін «этнас» існуе толькі ў грамадскім дыскурсе былых савецкіх рэспублік. Навукоўцы іншых краін карыстаюцца тэрмінамі «этнічная група» (менавіта супольнасць лю­дзей) і «этнічнасць» (перш за ўсе, сукупнасць характарыстык, якія адрозніваюць дадзены тып супольнасці ад іншых, а таксама рысы, дзякуючы якім этнічныя супольнасці адрозніваюцца адна ад другой).

ЛІТАРАТУРА

1.    Краткий философский словарь / М. Розенталь, П. Юдин [и др.]. М., 1954. С. 393—394.

2.    Этнос и политика: хрестоматия / авт.-сост. А. Празаускас. М. : Ун-т Рос. акад. образования, 2000. 400 с.

3.    Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 1. Старажытная Беларусь: ад першапачатковага засялення да сярэдзіны ХІІІ ст. / М. Касцюк (гал. рэд.) [і інш]. Мінск : Экаперспектыва, 2000. 351 с.

4.    История имперских отношений: беларусы и русские, 1772—1991 / А. Тарас (гл. ред.). Минск : А. Н. Вараксин, 2008. 608 с.

5.    Тишков, В. А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии / В. А. Тишков. М. : Наука, 2003. 533 с.

6.    Соколова, М. Этнос и нация как «дискурсивные формации» / М. Соколова // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць: навук. канф. Мінск : Дэполіс, 2001. С. 102—107.

7.    Терешкович, П. В. Этническая история Беларуси XIX — начало XX в. в контексте Центрально-Восточной Европы / П. В. Терешкович. Минск : БГУ, 2004. 223 с.

8.    Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма / Б. Андерсон. М. : Московская шк. полит. исслед., 2003. 312 с.

9.    Deutsch, K. Nationalism and Social Communication: An Inquiry into the Foundations of Nationality / K. Deutsch. New York : The MIT Press & John Wiley & Sons, 1953. 266 p.

10. Бройи, Дж. Подходы к исследованию национализма / Дж. Бройи // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 201—235.

11. Миллер, А. О дискурсивной природе национализмов / А. Миллер // Pro et Contra. 1997. № 4. С. 141—151.

12. Хабермас, Ю. Европейское национальное государство / Ю. Хабермас // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 364—380.

13. Greenfield, L. Types of European Nationalism / L. Greenfield // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 165—171.

14. Hall, R. National Collective Identity Social Constructs and International Systems / R. Hall. New York : Columbia University Press, 1999. 392 p.

15. Хобсбаум, Э. Нации и национализм после 1780 г. / Э. Хобсбаум. СПб. : Алетейя, 1998. 306 с.

16. Kohn, H. Nationalism: Its Meaning and History / H. Kohn. New York : Prinston Uneversity Press, 1965. 165 p.

17. Peplowski, F. Slownictwo i frazeologia polskiej publicistyki okresu oswiecieniea i romantyzmu / Pepolowski, F. Warszawa : Ksiega i wiedza, 1961. 256 s.

18. Connor, W. A Nation is a Nation, is a State, is an Ethnic Group, is a … / W. Connor // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. Р. 30—58.

19. Kemilainen, A. Nationalism. Problems Concerning the Word, the Concept and Classification / A. Kemilainen. Jyvдskylд : Kustantajat Publishers, 1964. 58 p.

20. Мере, Ж. Принцип суверенітету. Історія та основи новітньої влади / Ж. Мере. Львів : Кальварія, 2003. 216 с.

21. Bodin, J. On Sovereignty: Six Books Of The Commonwealth / J. Bodin. Oxford : Basil Blackwell, 1955. 212 p.

22. Малинова, О. Ю. Либеральный национализм (середина XIX — начало ХХ в.) / О. Ю. Малинова. М. : РИК Русанова, 2000. 254 с.

23. Хюбнер, К. Нация. От забвения к возрождению / К. Хюбнер. М. : Канон+, 2001. 400 с.

24. Фюре, Ф. Постижение Французской революции / Ф. Фюре. СПб. : ИНАПРЕСС, 1998. 224 с.

25. Актон, Дж. Принцип национального самоопределения / Дж. Актон // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 26—51.

26. Schippers, T. Cultural Identity: search for a Definition / T. Shippers // The International Scope Review. 2001. № 6. Р. 10—25.

27. Бэрк, П. Народная культура Эўропы ранняга новага часу / П. Бэрк. Мінск : Тэхналогiя, 1999. 380 с.

28. Монтескьё, Ш. Избранные произведения / Ш. Монтескьё. М. : Гос. изд-во Политической Литературы, 1955. 799 с.

29. Гердер, Й. Г. Идеи к философии и истории человечества / Й. Г. Гердер. М. : Наука, 1977. 447 с.

30. Булгакаў, В. Гісторыя беларускага нацыяналізму / В. Булгакаў. Вільня : Інстытут беларусістыкі, 2007. 331 с.

31. Саид, Э. Ориентализм. Западные концепции Востока / Э. Саид. СПб. : Русский мир, 2006. 637 c.

32. Европейские революции 1848 года: «Принцип национальности» в политике и идеологии / Виноградов В. Н., Исламов Т. М., Кирилина Л. А. [и др.]. М. : Индрик, 2001. 455 с.

33. Право народов на самоопределение: идея и воплощение / А. Г. Осипов (сост.). Правозащитный центр «Мемориал». Просветительская группа по правам человека. М. : Звенья, 1997. 222 с.

34. Милль, Дж. Ст. Размышления о представительном правлении / Дж. Ст. Милль. Бенсон (Вермонт): Чалидзе паблишере, 1988. 263 с.

35. Гумплович, Л. Социология и политика / Л. Гумплович. М. : Изд. В. Бонч-Бруевича, 1895. 245 с.

36. Sumner, W. Folkways: A Study of the Sociological Importance of Usages, Manners, Customs, Mores, and Morals / W. Sumner. New York : Dover. Publications, 1958. 692 p.

37. Bagehot, W. Physics and Politics, or, Thoughts on the application of the principles of natural selection and inheritance to political society / W. Bagehot. Kitchener : Batoche Books, 2001. 125 p.

38. Альтерматт, У. Этнонационализм в Европе / У. Альтерматт. М. : РГГУ, 2000. 366 с.

39. Weber, M. The Nation /M. Weber // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 21—25.

40. Сорокин, П. Национальный вопрос как проблема социального равенства / П. Сорокин // Человек. Цивилизация. Общество. М. : Политиздат, 1992. С. 245—252.

Summary

The author agues that reconstruction of conceptual transformation of the notions of «nation» and «national sovereignty» are the most important preconditions for the terminological consensus among scholars engaged in studies of history of Belarusian nation and nation-state. The article critically investigates into the possible rethinking of the nexus between various understandings of «nation» and national sovereignty, and shows the implications of possible correlations for reconstructions of Belarusian nation building process in the late XIXth- early XXth centuries.

Тибет Абак

Абак Тибет — аспирант кафедры истории России Белорусского государственного университета

Уже многие десятилетия «курдский вопрос» (или «восточно-анатолийский вопрос») является одной из самых сложных проблем на Ближнем Востоке. В самом упрощенном виде он представляется как повстанческое движение курдов, продолжающееся уже примерно 200 лет, за создание своей государственности. Курды на сегодняшний день проживают на территории четырех государств: Турции, Ирана, Сирии и Ирака. Некоторые курдоведы и писатели, обычно беря это за основу, утверждают, что курды представляют собой нацию, территорию проживания которой поделили между собой вышеперечисленные державы.

На сегодняшний день можно говорить о том, что Ирак является неким исключением, так как после агрессии США 2002 г. в Северном Ираке под опекой американцев образовался «Курдистан» («страна курдов»). И все же необходимо отметить, что этот народ больше соответствует племенным характеристикам, нежели возможно вести речь о курдах как нации. Действительно, если рассматривать их социальную структуру, обычаи, образ жизни и важнейшие вехи истории, то очевидно восприятие курдов как отдельных племен. Например, они, в особенности в рассматриваемый период, жили отдельно и полунезависимо от государства и друг от друга. Что самое интересное, когда одно из многих курдских племен восставало против Османской империи, а затем и Республики Турции, то другие курдские племена обычно не реагировали на это и даже иногда были на стороне государства против своих соплеменников. Кроме того, можно утверждать, что курды очень тесно смешались с турками в процессе исторического развития и восприняли от них многие черты в культуре, образе жизни. Прежде всего оба народа исповедуют ислам, что сильно сказывается на их взаимоотношениях: как в позитивном смысле, так и негативном, проблемном.

Возникновение самого «курского вопроса» и заинтересованность некоторых держав в нем взаимно влияли друг на друга. В рассматриваемый период как раз и происходило нарастание этого взаимовлияния. Поэтому рубеж XIX—XX вв. и необходимо всесторонне исследовать как с точки зрения происхождения и внутреннего содержания самого «курдского вопроса», так и его «встроенности» в тогдашнюю систему международных отношений. Россия, как сосед Османской империи и чуть ли не постоянно воевавшая с ней, неизбежно не только была в курсе «курдского вопроса», но и сама должна была использовать его в проведении своей внешней политики в стратегически важном для нее кавказском регионе.

Вехи истории: османское управление в Восточной Анатолии до начала XIX в. Курды вошли в состав Османской империи после Чалдыранской войны 1514 г. Султан Селим I Беспощадный, победивший в этой войне против Персии, захватил всю Восточную Анатолию, которая была населена курдскими и турецкими племенами. Перед началом Чалдыранской войны около 20 курдских вождей объявили Селиму I о своей верности. Идриси Битлиси — историк, дипломат и один из влиятельных курдов — был в ближайшем окружении турецкого султана и очень помог ему обеспечить преданность курдских вождей. Подробно эти события изложены в турецких источниках и научной литературе [1; 2]. Последний из этих источников является древнейшей летописью курдов, написанной Шереф-ханом в конце XVII в. Он имеет важное значение в изучении именно средневековой курдской истории (хотя очевидно, что летопись была заказной и должна была продемонстрировать преданность курдов султану).

После одержанной турками победы Восточная Анатолия стала полем бесконечных боев между Османской империей и Персией. Отметим, что в данной работе используется термин «Восточная Анатолия», но не «Курдистан», так как название «Курдистан» официально существовало очень короткий период времени и при этом никогда не обозначало независимое государство. Например, когда оно формально первый раз использовалось в период правления султана Санджара (умер в 1157 г.) в Иранской Сельджукии. В данном случае эта дефиниция обозначала лишь одну губернию государства [3, c. 144]. О практике использования в исторической науке термина «Курдистан» имеются подробные исследования [4, c. 540—553].

Вышеуказанная ситуация наносила удар по данной области. Ряд турецких племен возвращался из этого района в Азербайджан и Иран. А некоторые курдские племена уходили в горную местность [5, c. 125—138]. Можно утверждать, что борьба между Персией и Османской империей поменяла плотность населения в Восточной Анатолии в пользу курдов. Так как в этой войне Персия поддерживала племена туркменских шиитов, а Османская империя оказывала помощь племенам курдских шафиитов, угнетая при этом туркменских шиитов. В результате многие курдские шафииты из-под власти Персии переселились в Восточную Анатолию, а немало туркменских шиитов из Османской империи мигрировали в Персию. Таким образом, несмотря на то что «отуречивание» Анатолии началось с восточной ее части, плотность населения здесь обеспечивалась преимущественно курдами [5, c. 65—70].

После завоевания турками Восточной Анатолии здесь создалась новая административная и экономическая организация. Османская империя, руководствуясь тимарской системой в стране и в восточных губерниях, учредила здесь другой режим: автономное управление [6; 7, c. 94—130; 8, c. 69-78; 5]. Османское правительство не вмешивалось во внутренние дела некоторых губерний, где обитали курды. В целом курдские вожди или большие племенные семьи самостоятельно управляли территориями [9, c. 239—245]. Нужно отметить, что эти курдские автономные руководства были обязаны платить налоги и выставлять солдат в распоряжение центрального правительства. Хотя некоторые курдские эмираты и племена освобождались от государственных налогов, но взамен во время военных походов они предоставляли государству вооруженный отряд и обеспечивали охрану и защиту границ [10, c. 5].

Можно говорить о том, что подобный османский режим в Восточной Анатолии существовал без особых изменений до начала XIX в. На протяжении этого времени туркменские и курдские племена довольно тесно смешивались друг с другом. Некоторые курдские племена поменяли свой язык на турецкий, а туркменские племена, наоборот, стали говорить на курдском языке. Нужно отметить, что на самом деле вопрос о существовании отдельного курдского языка достаточно сложен и невозможно однозначно на него ответить. Исторически существуют несколько отдельных местных диалектов: курманджи, зазаки. Но даже люди, говорящие на этих диалектах, понимают друг друга с трудом [11, c. 149—169; 12, c. 425].

Помимо этого, ряд племен из различных этнических групп объединились [13, c. 95]. Чтобы осознать османский режим в Восточной Анатолии, необходимо обозначить его политические и ментальные реалии: система власти и властная логика Османской империи базировалась на «миллетской системе», в которой народы отличались между собой в зависимости от религии [14, c. 22]. Поэтому не было такого понятия, как «курдский народ».

Тимарская система представляла собой основной административно-управленческий строй Османской империи. Главной особенностью этой системы являлся контроль государства над всеми областями страны. Эта система препятствовала становлению феодальных отношений, но способствовала строгому контролю над всей хозяйственной жизнью (торговлей, переработкой сельскохозяйственной продукции и т. д.) и, что важно , эффективному комплектованию войск. Столетиями все элементы империи мирно существовали. Османское правительство стремилось поддерживать паритет и в пестрой этнической ситуации. Можно прежде всего говорить о существовании разделения (а соответственно, и противоречий) по религиозному признаку: на христиан, мусульман и исповедовавших иудаизм евреев. Хотя и в данном отношении государство стремилось особо не вмешиваться в религии народов империи.

Ликвидация курдских эмиратов и первые курдские восстания. Начало XIX в. и господство Махмуда II составляет поворотный пункт в развитии «курдского вопроса». До этого времени некоторые курдские эмираты, освободившись от уплаты налогов и сформировав свои войска, значительно усилились, и даже можно утверждать, что они превратились в некое государство в государстве. Наиболее значимыми из этих эмиратов были: Бабанский, Соранский, Бахдинанский, Бохтанский и Хакярийский. Они вели между собой частые войны, потому их границы постоянно изменялись. Налоги с народа взымались произвольно. Вследствие бесконечных войн и особенностей географического положения этих мест Османская империя не стремилась вмешиваться в эту зону. Таким образом, восточные территории империи выделялись своей структурой, укладом жизни, уровнем феодальных отношений.

Эта феодальная структура начала слабеть в эпоху Махмуда II, который реформировал страну, подобно Петру I, и решил ликвидировать эмираты, чтобы модернизировать империю. Ослабление же феодализма означало большой удар по интересам курдских эмиратов. Так, в Турции стало нарастать военное противостояние между центростремительными и центробежными силами, которое существует вплоть до настоящего времени.

При этом нужно отметить, что чем больше обострялась внутритурецкая война, тем больше другие государства начинали интересоваться курдами. Без всякого сомнения, в этом вопросе курдская политика Российской империи представляет несомненный исследовательский интерес. Можно утверждать, что Россия до 1917 г. оказалась самой влиятельной страной в развитии «курдского вопроса», наряду с Великобританией. Но до конца XIX в. не возникли условия, чтобы непосредственно ей вмешаться в эту проблему: само курдское движение и его целевые установки еще были слабые и неопределенные. А еще они не имели явно выраженного национального характера. До конца XIX в. очевидной спецификой курдских движений была их локальность. Например, самые главные восстания этого периода — восстание Бабанзаде Абдуррахман-паши (1806—1808) в Мосуле, восстание Бабанзаде Ахмет-паши (1812) в том же Мосуле, восстание зазаских племен (1818—1820) в Дерсиме, восстание Язидов (1830—1833) в Наккярии, восстание Шереф-хана (1831) в Битлисе, восстание Кор Мехмет-паши (1830—1833) в Мосуле, восстание Мир Мухаммеда (1833—1837), восстание Гарзана (1839) в Диарбекире, восстание Бадр-хана (1843—1847), восстание Езданшира (1855) в Битлисе — не имели национального значения и носили местный характер. Они были разрозненными, и каждый из курдских вождей преследовал только свои цели.

Одной из основных причин всех бунтов являлось усиление центра, благодаря административным реформам, в противодействии центробежным силам. Так, в Восточной Анатолии возросла посредническая миссия губернаторов, назначавшихся из центра. Стамбульское правительство начало создавать сильную контролирующую сеть в губерниях и взяло сбор налогов в свои руки, а не через посредничество курдских вождей [9, c. 267]. Поэтому многие курдские (а в то же самое время и некоторые турецкие) племена и их вожди, будучи обеспокоенными потерять свою власть и имущество, бунтовали. Но османское правительство во главе с султаном Махмудом ІІ подавило все эти восстания и установило в Восточной Анатолии общетурецкий порядок — второй раз после мероприятий, осуществленных султаном Селимом I в 1514 г. Этот второй захват восточных губерний при Махмуде ІІ подробно изложен в воспоминаниях известного немецкого офицера Хельмута фон Мольтке [15].

Формирование политики Российской империи в «курдском вопросе» (1825—1905). Россия после упрочения своих позиций на Кавказе в начале XIX в. была готова и к установлению контактов с некоторыми народами, обитавшими в Османской империи и в Иране, в том числе и с курдами. Первый раз Россия вступила в отношения с курдами после завершения российско-иранской войны 1804—1813 гг. По мнению известного исследователя Жевадиеха, «Авторитет России в глазах курдов значительно возрос после ее побед над Ираном в сражениях при местечках Арпач (1807) и Асландузе (1812), закончившихся подписанием Гюлистанского соглашения, которое значительно уязвило гордость Ирана» [16, c. 221]. Поражение Ирана в российско-иранской войне 1828 г. еще больше увеличило влияние России среди курдов.

Параллельно успехам России на Кавказа и в целом на Востоке в Петербурге стал проявляться большой прогресс в востоковедческих исследованиях, особено в курдоведении. Вообще, курдоведение и курдская политика России всегда были тесно связаны друг с другом. Например, когда правительству России потребовалось исследование по поводу курдских племен и курдской географии, тогда же курдоведы активизировали свои научные действия. Об этом пишет известный турецкий дипломат и исследователь Билал Шимшир [17, c. 68]. Чтобы осознать значимость российского курдоведения, можно сослаться на высказывание одного из самых знаменитых курдоведов В. П. Никитина: «…я хочу подчеркнуть, что при всех возражениях Россия, и в частности, русское востоковедение, открывают наилучшую возможность для исследований в области курдологии. Минорский говорит, что, хотя в Курдистане побывало мало русских (да и то в основном чиновники или военные), все же научная обработка данных о курдах осуществлялась почти полностью в России. Сравнительный словарь всех языков, созданный по желанию Екатерины II академиком Палласом в 1787 году, был едва ли не первым научным изданием, включавшим 276 курдских слов» [18, c. 400—401].

Нет необходимости излагать этапы развития курдологии. Однако хотелось бы указать на отдельные вехи, существенно пополнившие знания о курдах. Уже в XVII в. французский востоковед Б. де’Эрбло узнал о существовании курдской хроники, описывающей племена дальних провинций Курдистана в плохо изученную эпоху. Английские путешественники раздобыли с большим трудом несколько списков, но лучший экземпляр попал в руки российских военных. В 1828 г., во время войны с Ираном, генерал граф П. К. Сухтелен овладел Ардебилем и захватил в качестве военного трофея знаменитую библиотеку Сефевидов, которую отправил в Петербург. В ее составе оказался экземпляр «Шереф-наме», выправленный и подписанный самим автором в 1599 г. Российские ученые сразу оценили значение рукописи. Сначала академик В. В. Вельяминов-Зернов издал оригинальный персидский текст, затем академик Ф. Шармуа в 1868—1875 гг. опубликовал четырехтомный французский перевод.

Во время Крымской войны курды вместе с другими турецкими военнопленными оказались в Смоленской губернии. Российская Академия наук направила к ним П. И Лерха, который первым издал курдские тексты с комментариями (1856—1858) [18, c. 400]. Двое российских ученых, И. Н. Березин и В. Ф Диттель, направленные в страны Востока, посвятили себя изучению курдов [18, c. 400]. Еще больший вклад в курдологию был сделан двумя российскими консулами — А. Я. Ходько (уроженцем Беларуси) и А. Д. Жабой [18, c. 401]. Ходько, познакомившись в Париже с образованным курдом, издал по-французски («Журналь Азиатик», 1857) работу о восточном диалекте района Сулеймание. Консул А. Д. Жаба находился в 1848—1866 гг. в Эрзуруме, изучая западный курдский диалект. Он сплотил вокруг себя группу образованных курдов и с их помощью составил курдскую хрестоматию, курдо-французский словарь, франко-курдский разговорник и большой франко-русско-курдский словарь. Российская Академия наук издала только первые две работы. Две остальные, имеющие большую практическую ценность, считались пропавшими, но счастливый случай помог В. Ф. Минорскому обнаружить их следы, и в 1913 г. внуки А. Д. Жабы передали ему все бумаги. В 70-х гг. XIX в. профессор С. А. Егиазаров изучал курдов бывшей Эриванской губернии [18, с. 401]. Их язык он знал с детства, что помогло ему записать много интересного.

Вклад, сделанный Россией в курдологию, признан и за границей. Даже труды таких немецких ученых, как Ф. Юсти и А. Социн, а впоследствии тексты, собранные австрийцем Х. Макасом, были переданы авторами для издания Российской Академией наук. То есть все наиболее существенное в курдологии вышло в свет в Петербурге.

По словам В. П. Никитина, курды и отношение к ним различных заинтересованных сторон для России всегда имели большое значение [18, с. 286]. С начала XIX в. она взялась за формирование своей курдской политики. Курдская политика Российской империи приобретала свою логику и очертания во многом благодаря генерал-фельдмаршалу графу Эриванскому И. Ф. Паскевичу. Он пропагандировал среди курдов миролюбие к России и придавал их дружбе особое значение, особенно в войне с Османской империей 1828—1829 гг. Так, курды были эффективно использованы против турок, и княжества Равандуз, Бохтан, Бехбехан и Хаккяри в итоге воздерживались от участия в войне [16, с. 222—225]. Балул-паша, курд из Баязита, стремился соединиться с русскими, впрочем, безуспешно. Эмир-паша из Муша пытался освободиться от бремени верноподданнических обязательств по отношению к туркам. Действия графа И. Ф. Паскевича стали хорошим примером для будущего: Россия всегда использовала курдов против Турции. Об этом подробно пишет П. И. Аверьянов [19].

Несмотря на то что с XIX в. в Восточной Анатолии центральная власть Порты активно реформировала и упрочивала государственный порядок, восстанавливая свое господство, российские интересы в отношении этой территории сильно возросли. Районы, населенные курдами, оказались в центре внимания. Несомненно, что Восточная Анатолия не только привлекала к себе российский интерес, но также интересы стран Западной Европы и даже США. Их политика на востоке Османской империи достаточно хорошо исследована [20].

Россия не могла сильно вмешиваться в дела региона вплоть до конца XIX в. Однако подготавливалась теоретическая инфраструктура и курдоведения, и курдского национализма. Формировалась общая мировоззренческая атмосфера под влиянием впечатлений российского офицерства, служившего на Кавказе. Военный министр князь В. А. Долгоруков ценил дружбу курдов для достижения целей России и в письмах, которые высылал наместнику на Кавказе и главнокомандующему Отдельным кавказским корпусом Н. Н. Муравьеву (Карскому), советовал устанавливать хорошие отношения с курдами [21, с. 166—167].

Россия еще не могла серьезно влиять на развертывание курдских восстаний: как на мятеж Бадр-хана, так и на восстание под предводительством Езданшира. Однако следует отметить, что это восстание совпало с Крымской войной, поэтому было в пользу России.

Политика России на османском востоке и курды (1878—1905). Конец XIX в. для Ближнего Востока является самым сложным периодом. Великие державы уже были готовы поделить османское наследство. Использовалось подстрекательство как мусульманского, так и христианского населения к бунту против турецкого правительства, провоцирование народов к борьбе между собой. Так, в донесении от 11 марта 1900 г. российский вице-консул в Ване и Эрзеруме генерал В. Ф. Маевский заметил, что «Курды и армяне Ванского и Биглисского вилайетов прожили вместе несколько сот лет. Особого порядка и благоустройства в этой части Курдистана никогда не было. Но общее положение христианского населения здесь было гораздо лучше до вмешательства держав, чем после этого вмешательства» [22, с. 387].

«Курдский вопрос», наряду с другими, обострился в особенности после российско-турецкой войны 1877—1878 гг., которая закончилась поражением Османской империи. В этой войне большинство курдских племен были на стороне Турции, но, тем не менее, некоторые племена занимали позицию нейтралитета или даже поддерживали Россию [22, с. 83].

После этой войны национальные устремления курдов еще более активизировались. Известное курдское восстание под руководством шейха Обейдуллаха (1880) можно считать одним из следствий турецкого поражения в войне с Россией. Это было последнее крупное курдское восстание, предшествовавшее младотурецкой революции. Оно вспыхнуло на иранской пограничной территории Шемдинана (Урмия, Бинаб, Марате) и некоторое время угрожало непосредственно Тебризу. В конечном итоге курды вынуждены были отступить в Турцию. Иранское правительство заявило решительный протест, и в результате совместного иранско-турецкого военного вмешательства действиям восставшего шейха был положен конец. Отправленный вначале в Константинополь, шейх Обейдуллах был сослан затем в Мекку, откуда после младотурецкой революции возвратился к своему младшему сыну, шейху Абдул-Кадыру, впоследствии ставшему турецким сенатором [18, с. 163].

Следует отметить, что курдоведы обычно придают большое значение восстанию под руководством шейха Обейдуллаха, а некоторые даже представляют его первым современным бунтом в курдской истории [23, с. 154; 24, c. 1—7; 16, c. 153]. Но на самом деле основная причина мятежа основывалась на феодальных устремлениях шейха, воевавшего против России со своими племенами в войне 1877—1878 гг. Во время войны он получил 20 000 ружей от государства. Но после войны, не желая вернуть оружие, некоторое его количество продал на иранском рынке [17, с. 184] . Во время войны шейх со своими отрядами нападал на армянское население, убивал и грабил, одновременно ожидая от государства наград. Но Османская империя не реагировала, да и Иран прекратил выплату денежного довольствия, которое прежде ему выплачивалось за его службу. И Обейдуллах стал бунтовать [17, с. 185].

Нужно отметить, что Россия не поддерживала шейха Обейдуллаха, но ее победа над Турцией в войне 1877—1878 гг., как и постоянные вмешательства вместе с другими державами во внутреннюю политику Турции и подстрекательства османских народов к бунтам, создали в Турции атмосферу недоверия. А это было в пользу Обейдуллаха.

Важным фактором, влиявшим на политику России на Ближнем Востоке, являлось империалистическое соперничество. Особенно усилилось проникновение Германии, что вызвало  изменение тактики великих держав. По словам М. С. Лазарева, политика Германии на Ближнем Востоке, а в первую очередь строительство немцами Багдадской железной дороги, «…воспринималась Англией как подготовка к решительному наступлению на ее огромные колониальные владения в Азии. Поэтому Англия и Франция (боявшаяся за свои внушительные капиталовложения) отбросили традиционную доктрину сохранения целостности Османской империи (призванной, с одной стороны, создать преграду для продвижения России на Балканы и Ближний Восток, а с другой — прикрыть их собственные захватнические планы в отношении “оттоманского наследства”)…» [22, с. 83]. В результате у этих стран стали вызревать планы полного раздела Турции в «политической гонке» на опережение Германии.

Это соперничество очень влияло на положение курдов. И американские миссионеры, и европейские державы, а среди них и Россия, стремились распространить свое влияние в восточных вилайетах Турции, для чего пытались привлекать курдов (как и армян) на свою сторону [22, с. 84]. Конкуренция между великими державами превращалась в своеобразную, по словам М. С. Лазарева, «охоту». В донесениях российского вице-консула в Ване послу от 17 июня 1897 г. отмечается, что «Британские представители в Восточной Анатолии вели антирусскую агитацию среди местного населения (курдов, ассирийцев, несториан, а также других христианских народов), особенно стараясь парализовать растущее русское влияние на курдов. Как отмечал французский консул в Эрзуруме, не было случая, чтобы после поездки русского консула к какому-нибудь курдскому племени туда не приехал и его английский коллега: «Обычно английский консул шел по следу русского консула» [22, с. 100].

В этой «охоте» курды и армяне были главными объектами, а Россия вместе с Англией — самыми влиятельными сторонами. В конечном счете курдская политика России была успешной. Россия в войнах с Турцией смогла обеспечивать поддержку некоторых курдских племен [22, с. 137]. Кроме того, значительная часть зарубежных курдов в общем относилась к России благожелательно, видя в ней возможную их освободительницу от турецкого господства. Например, некоторые противники турецкого правительства, такие как сын Бадр-хана Осман-паша и ханский племянник Абдурреззак, хотели покровительства России [22, с. 79, 87]. Но Россия обычно осторожно относилась к таким просьбам, чтобы сохранять стабильность на своих границах. Тем не менее когда она хотела в силу конкретных обстоятельств изменить статус-кво, то сразу же начинала использовать курдов или армян.

ЛИТЕРАТУРА

1. Özdemir, Ţakir. 1514 Amasya Antlaţmasý: Kürt-Osmanlý Ýttifaký ve Mevlana Ýdris-i Bitlisi, Peri Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

2. Ţerefhan, Ţerefname (Kürt Tarihi), çev: Mehmet Emin Bozarslan, Hasat Yayýnlarý. Ýstanbul, 1990.

3. Hassanpour, Amir. “Kürt Kimliрinin Ýnţasý: Yirminci Yüzyýl Öncesi Tarihsel ve Edebi Kaynaklar”, Kürt Kimliđinin Kökenleri Üzerine Araţtýrmalar içinde, editör: Abbas Vali, çev: Fahriye Adsay, Ümit Aydođmuţ ve Sema Kýlýç, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

4. Tezcan, Baki. “The Development of the Use of ‘Kurdistan’ as a Geographical Description and the Ýncorporation of this Region into the Otoman Empire in the 16th Century”, Great Otoman-Turkish Civilization içinde, editör: Kemal Çiçek. Yeni Türkiye, 2000.

5. Ýnalcýk, Halil. “Dođu Anadolu Tarihine Toplu Bir Bakýţ”, Sosyal Bilimler Kavţađýnda Dođu ve Güneydođu Anadolu, Sempozyum, Van Valiliđi, Yüzüncü Yýl Üniversitesi. Van, 1997.

6. Cin, Halil. Osmanlý Toprak Düzeni ve Bu Düzenin Bozulmasý, Selçuk Üniversitesi Yayýnlarý. Konya, 1992.

7. Köprülü, Fuat. Bizans Müesseselerinin Osmanlý Müesseselerine Tesiri, Ötüken Neşriyat. Ýstanbul, 1981.

8. Aktan, Coşkun Can. “Osmanlý Týmar Sisteminin Mali Yönü”, Türk Dünyasý Araţtýrmalarý Dergisi, Sayý: 52. Şubat, 1988.

9. Bruinessen, Martin van. Ađa, Ţeyh, Devlet, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2003.

10. Джалил, Дж. Восстание курдов в XIX в. / Дж. Джалил // Курдское движение в новое и новейшее время / отв. ред. М. А. Гастарян. М. : Наука, 1987.

11. Sevgen, Nazmi. Zazalar ve Kýzýlbaţlar (Cođrafya-Tarih-Hukuk-Folklor-Teogoni), Kalan Yayýnlarý. Ankara, 1999.

12. Türkdođan, Orhan. Güneydođu Kimliđi Aţiret Kültür Ýnsan, Alfa Yayýnlarý. Ýstanbul, 1994.

13. Bruinessen, Martin van. Kürtlük, Türklük, Alevilik, çev: Hakan Yurdakul, Ýletişim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2000.

14. Kirişçi, Kemal-Winrow, Gareth M. The Kurdish Question and Turkey: An Example of a Trans-state Ethnic Conflict, Frank Cass Publishers. Portland, 1997.

15. Moltke, Helmut von. Türkiye Mektuplarý, çev: Hayrullah Örs, Remzi Kitabevi. Ýstanbul, 1995.

16. Jwaideh, Wadieh. Kürt Milliyetçiliđinin Tarihi, çev: Ýsmail Çekem-Alper Duman, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2004.

17. Şimşir, Bilal. Kürtçülük 1787-1923, Bilgi Yayýnevi. Ankara, 2007.

18. Никитин, В. Курды / В. Никитин. М. : Прогресс, 1964.

19. Аверьянов, П. И. Курды в войнах России с Персией и Турцией в течение XIX столетия. Исторический очерк / П. И. Аверьянов. Тифлис, 1900.

20. Kieser, Hans Lukas. Iskalanmýţ Barýţ, çev: Atilla Dirim, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

21. Celil, Celile. Kürt Aydýnlanmasý, çev: Arif Karabađ, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2001.

22. Лазарев, М. С. Курдский вопрос (1891—1917) / М. С. Лазарев. М. : Наука, 1972.

23. Lazarev, Mihail Semenovich. «Osmanlý Ýmparatorluđunun Ýflasýnýn Arifesinde Kürdistan», Kürdistan Tarihi içinde, editör: M. S. Lazarev & Ş. X. Mýhoyan, çev: Ýbrahim Kale, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2007.

24. Olson, Robert. The Emergence of Kurdish Nationalism and The Sheikh Said Rebellion 1880—1925. Austin : University of Texas Pres, 1989.

Summary

The article considers the emergence of the Kurdish question as a one of the most significant questions in the Middle East and influence of Tsarist Russia to this problem in the second half of the XIX — the begining of the XX ct. In this case, especially the artcile deals with borning of the Russian kurdology and movements of Russian officers to Kurds which coincided with researches of kurdologists.

И. Л. Жеребцов

Жеребцов Игорь Любомирович — доктор исторических наук, заместитель директора Института языка, литературы и истории Коми Научного центра Уральского отделения Российской академии наук (г. Сыктывкар)

Все развитие человечества в той или иной мере было связано с его сопротивлением пагубному воздействию неблагоприятных природно-климатических условий, со стремлением найти «место под солнцем», позволяющее избежать этого воздействия или хотя бы минимизировать таковое. Никакими человеческими усилиями невозможно было остановить или замедлить глобальные природные катаклизмы, подобные оледенениям. Напор ледников ломал относительно устоявшуюся жизнь древнего человека, стирал племена с лица земли или заставлял их перемещаться на огромные расстояния, лишая возможности развивать свою культуру. И лишь тысячелетия спустя, с отступлением льда, у людей появилась возможность обживать новые пространства, осваиваться, постепенно формируя свои особенные традиции жизнедеятельности.

Первые люди появились на Севере Европы не позднее чем 40 тыс. лет назад, близ западных склонов Урала. Другая волна переселенцев пришла сюда 17—18 тыс. лет назад. В VII тыс. до н. э. (так называемый бореальный период) в Европе стало теплее, чем теперь; теплый воздух проникал далеко на север; в основном растаяли северные ледниковые щиты [3]. Север стал более привлекательным, более пригодным для жизни человека, и первопроходцы, число которых постепенно росло, двинулись с берегов Печоры на запад, постепенно освоили весь Европейский Северо-Восток (кроме, быть может, крайних северных районов побережья Ледовитого океана), а затем и более отдаленные от гор регионы.

Середина IV тыс. до н. э. была теплой, но и существенно более сухой, чем предшествовавший период. В результате, вероятно, произошло определенное изменение ландшафта: почва становилась более сухой, степи постепенно лишались растительности, становясь полупустынями, а степная полоса сдвигалась на север, где ранее располагались луга; вслед за изменением растительного мира вынуждены были перемещаться и животные. Вследствие этого население районов, лежавших к югу от территории расселения финно-угров (обитавших по обеим сторонам Урала), спасаясь от засухи, вынуждено было, видимо, в поисках пропитания переселяться севернее, оттесняя или смешиваясь с финно-угорскими племенами [58, с. 122, 160].

Вторым результатом притока переселенцев с юга могла стать миграция оттесняемой ими с места первоначального жительства отдельных групп финно-угров в сторону Балтики, включая и Европейский Север, который в условиях весьма теплого климата той поры мог оказаться вполне привлекательным для переселенцев. В. В. Напольских, например, указывает на расширение зоны лесов в целом на север и расширение зоны широколиственных восточноевропейских лесов на север и на восток как на фактор, благоприятствовавший миграционным процессам в указанные направления [43, с. 194]. Постепенно осваивая пространства Севера, финно-угры могли добраться до Ладоги и северных берегов Балтийского моря. Во всяком случае, некоторые ученые говорят о появлении на территории современной Финляндии приблизительно в 3300—3200 гг. до н. э. нового народа, возможно, имевшего финно-угорские черты [63, с. 41]. Можно предположить, что этот народ оставил свои следы и на Севере нынешней России.

В середине III тыс. до н. э. наступил весьма холодный период [5, с. 43, 50]. Как пишет венгерский ученый П. Вереш, из-за ухудшения климата на Западно-Сибирской равнине началось интенсивное заболачивание и параллельно с этим в значительной мере изменились границы географических зон [7].

В этих условиях в финно-угорских родах и племенах вновь возникла проблема «избыточного» населения, и усилилась миграционная подвижность жителей. Одни переселялись на запад, за Урал, где уже имелись родственные племена — в бассейн Камы, а также в верховья Вычегды и Печоры, а затем, возможно, и дальше — есть предположения, что какие-то группы финно-угров в III тыс. до н. э. дошли до Прибалтики и, в частности, появились на территории современной Эстонии [58, с. 79—80, 161—162; 26, с. 5]. На территорию Эстонии племена с финно-угорскими чертами могли прийти из более северных районов, с территории Финляндии, Карелии или других регионов Севера вследствие похолодания середины III тыс. до н. э., вынудившего людей мигрировать в более южные районы.

Похолодание 1400—1300 гг. до н. э. могло воздействовать на отток части населения с Севера; возможно, именно тогда началось движение населения Северного Зауралья (которое связывают с древними уральцами [53, с. 106]) в более южные районы Зауралья и смешение их в тех местах с северной частью угорских племен.

В конце II тыс. до н. э., по мнению П. Хайду, древние финны (прафинно-волжские племена) достигли Белого моря [58, с. 163], что, на мой взгляд, следует связать с потеплением, способствовавшим освоению высоких широт.

В первые века I тыс. до н. э. температура понизилась. В самой середине I тыс. до н. э. климат несколько улучшился (впрочем, ненадолго). Возможно, с некоторым потеплением можно связать продвижение саамов в Финляндию и Скандинавию, о котором пишет П. Хайду [58, с. 111]. В эпоху потепления (VI—V вв. до н. э.), вероятно, на территории Карелии появились северные племена позднебеломорской культуры (связанной с ананьинской историко-культурной общностью, т. е. с племенами прапермской языковой общности) и позднекаргопольской культуры (истоки которой — в Среднем Поволжье, т. е., возможно, среди прамордовских или прамарийских племен) [21, с. 45, 53].

Вторая половина тысячелетия (в особенности последние века) оказалась весьма холодной (некоторые регионы — самыми холодными в этом тысячелетии). Эти условия привели к кризисным явлениям в демографическом развитии финно-угорских народов: в Карелии и в Финляндии сократилась численность населения [27, с. 268]; та же картина наблюдалась, очевидно, и на современной Вологодчине и в Поморье. С похолоданием же можно связать и начавшийся процесс распада прапермской языковой общности, которую исследователи связывают с ананьинской археологической культурой, разделившейся во II в. до н. э. на две новые (одна связана с предками удмуртов, а другая — с предками коми и коми-пермяков) [22].

В первой половине и середине I тыс. н. э. климат оставался неустойчивым. Частичные потепления вызывали миграции — с одной стороны, кочевые южные народы, следуя за отступавшими на север степями, стали теснить соседей; с другой стороны, более северные регионы становились приемлемее для обитания, и часть жившего южнее населения переселялась туда. Миграции, вошедшие в историю как Великое переселение народов, сыграли свою роль и в истории Севера. Даже на Европейский Северо-Восток в V—VI вв. вторглись группы скотоводческого населения, которые археологи связывают с южными кочевниками-скотоводами [18; 22; 54, с. 39].

По мнению археологов, с вторжением кочевников связано разделение единой общности предков коми и коми-пермяков на две разные.

«Великое переселение» непосредственно затронуло и южную часть расселения прибалтийско-финских племен. Так, исследователи отмечают вызванные переселениями народов военные столкновения, происходившие в середине I тыс. н. э. в Эстонии (где, замечу в скобках, жители занимаются земледелием, переход к которому был вполне логичен в менявшихся климатических условиях) [26, с. 7]. Может быть, с этим связан отток части населения из Восточной Эстонии в IV—VII вв. в Ингерманландию [39, с. 187]. Быть может, с «великим переселением народов» связано и начало процесса распада прибалтийско-финской общности, имевшего место, по мнению ряда исследователей, в VI—VIII вв. [58, с. 91]; на лингвистической карте Европы появились предки ливов, эстонцев, ижоры, вепсов, карел и финнов.

Великое переселение не затронуло разве что территории нынешних Карелии и Финляндии, куда волна степняков, очевидно, не дотянулась. Но и здесь переселения происходили довольно активно. Постепенное потепление климата благотворно сказалось на развитии хозяйства и демографических процессах. Уже в первой половине I тыс. н. э. стало расти население, создавались новые поселения, расширялась заселенная территория. Предки финнов, вепсов и карел постепенно переселялись на север, становившийся все более благоприятным для жизни. Освоившиеся там ранее саамы отступали севернее. По мере потепления, более успешного развития хозяйства, роста населения ширилась миграционная активность, увеличивалась заселенная прибалтийско-финскими племенами территория. Заселив Карель­ский перешеек, Прионежье, они все более интенсивно проникали на территорию Финляндии, продвигались в сторону Кольского полуострова и Белого моря [27, с. 269; 58, с. 92, 111]. Возможно, именно в этот период прибалтийско-финские (вепсские?) племена продвинулись на восток и обжились на значительной части территории современных Вологодской и Архангельской областей.

Дальнейшие климатические изменения привели к малому климатическому оптимуму VIII—XIII вв., сыгравшему весьма важную (в ряде случаев — ключевую) роль в истории финно-угорских — да и не только финно-угорских — народов. Уместно вспомнить, что Л. Н. Гумилев именно к рубежу тысячелетий относил период нового подъема деятельности человека и образования средневековых этносов [12, с. 209].

Во время климатического оптимума завершилось заселение Карелии (заключительной датой этого процесса исследователи считают XII в.), в Приладожье появляется (в XI—XII вв.) сельскохозяйственное производство, что способствовало росту численности населения [58, с. 95; 21, с. 63, 67]. Активно шло и заселение Финляндии, происходившее уже не за счет притока переселенцев извне (этот процесс закончился, по мнению П. Хайду, примерно в VIII в. [58, с. 92], т. е. опять-таки в начале оптимума), а за счет прироста местного населения, что стало возможным в благоприятных климатических условиях. А в XI—XII вв. в ходе миграций и смешивания населения формируется финский язык [58, с. 91]. Вполне возможно, что тогда же прибалтийско-финские племена (древние вепсы?) продвинулись на восток вплоть до границ современной Республики Коми.

Аналогичные процессы происходили в этот же период и в других регионах. Обские угры и самодийцы в этот период, очевидно, окончательно осваиваются в Северном При- и Зауралье. Обские угры (и в частности, вогулы, т. е. древние манси) в XII в. все более активно обживают берега Вычегды, тесня обитавших там древних коми [13; 19; 20; 60; 62].

Малый климатический оптимум VIII—XIII вв. оказал непосредственное влияние и на складывание древних коми (зырян). Вероятно, в их формировании участвовали две основные этнические группы — местное население и переселенцы из Прикамья (обе эти группы были родственны). «Рождение» коми народа стало в известном смысле следствием климатических изменений: переселения из Прикамья начались, когда потеплевший климат сделал природные условия Севера более пригодными для живших южнее землепашцев и животноводов.

Малый климатический оптимум приносил северянам отнюдь не только благо, но и немалые проблемы, связанные с тем, что территории их обитания стали, во-первых, более привлекательными для населения более южных районов, а во-вторых, более доступными, поскольку плавать по главным для той эпохи морским и речным путям стало куда проще. Так, вследствие благоприятной ледовой обстановки в северных морях во второй половине I тыс. н. э. и особенно в IX—Х вв. оживились морские набеги скандинавов на восточное побережье Балтики [3, с. 28; 26, с. 10; 64, с. 102]. Имели место и набеги викингов на Север нынешней России, в так называемую Биармию.

Не отставали от скандинавов и русские властители. В XI в. Новгородская республика предпринимает шаги по установлению контроля и над территориями обитания народов Севера. Летописи сообщают о ряде походов новгородцев в этот регион. В XII в. между Швецией и Новгородом началась борьба за господство в Финляндии и Карелии [63, с. 42].

Вслед за воеводами двигались и крестьяне. Уже в VI—VIII вв. славяне начали проникать в южную Ингерманландию, в Х в. их приток в Ингерманландию стал более массовым [39, с. 188]. В XI в. русские жители появились в Приладожье [21, с. 66], в XI — начале XII в. в западной части бассейна Северной Двины (низовья Северной Двины, верхняя Сухона), а в XII в. — и на землях древних коми, живших тогда значительно западнее нынешней территории их расселения.

В XIII в. приток переселенцев в бассейн Северной Двины из русских княжеств возрос вследствие разорения последних из-за монголо-татарского нашествия (скандинавские саги упоминают о том, что от татар пострадали даже «биармийцы», многие из которых бежали к викингам, прося у них помощи). Возможно, именно вследствие усиления притока русских переселенцев жившие на Северной Двине и ее западных притоках представители финно-угорских этносов были, за небольшими исключениями, ассимилированы.

В последующее время ситуация стала меняться. Климатический оптимум завершился, и в XIV в. маятник природы качнулся в обратную сторону: началось постепенное похолодание, участились неурожаи, вызывавшие голод. У северных финно-угров земледелие еще не играло в XIV в. доминирующей роли, так что неурожаи для них не могли иметь катастрофических последствий. В Финляндии в это время население быстро росло, вследствие чего произошло сплошное заселение Южной Финляндии и побережья Похьянмаа (Эстерботния). Карелы обживали северные и некоторые другие, незаселенные ранее районы. В целом в этом регионе за неполный XIV в., отмечает Э. Ютиккала, заселение охватило территорию более обширную, чем за предшествовавшее тысячелетие [63, с. 46; 54, с. 59]. Росло население Коми края. Стремительными темпами осваивалась русскими Вологодчина и Поморье. В том же XIV в. усилился приток русских крестьян в Восточную Карелию [21, с. 74] и западные районы Коми.

В XV в. процесс русской колонизации региона от Карелии до Коми края продолжался и даже усиливался. Наибольшее число переселенцев оседало в Подвинье, постепенно превращавшемся из финно-угорского в Русский Север. В других районах финно-угорские народы продолжали доминировать. Несмотря на некоторое сокращение территории расселения, абсолютная численность коми и других северных финно-угров в XV в. продолжала увеличиваться. На позитивные тенденции демографического развития указывает незначительное количество запустевших дворов в населенных пунктах [29, с. 354].

Даже в первой половине XVI в., несмотря на вполне явственно проявившееся похолодание климата, население еще продолжало расти. Исследователи отмечают, в частности, прирост числа жителей Карелии в этот период [21, с. 136; 45, с. 80]; возросло и количество обитателей Коми [17; 18]. Аналогичные процессы шли на территории современных Архангельской и Вологодской областей, где число запустевших дворов было невелико [29, с. 354].

По мере увеличения численности карел и коми требовалось добывать все больше зверя, птицы, рыбы. В конце концов, в старожильческих районах не осталось свободных промысловых угодий. Начался перепромысел зверей: их становилось все меньше. В этих условиях все большее значение в хозяйстве приобретало земледелие и животноводство, к которым карелы и коми приноровились в период климатического оптимума и дополнительный стимул для развития которых дал пример селившихся по соседству русских крестьян. Правда, у карел земледелие приобрело доминирующее значение, вероятно, лишь к середине XV в. [21, с. 69], а у коми и того позже. В первой половине XVI в. земледелие уже играло важное место в хозяйстве жителей Карелии и Коми, став во многих районах (особенно южных) ведущим источником пропитания.

Но в середине и особенно второй половине столетия удобные для земледелия площади по берегам рек в заселенных районах Севера оказались заняты (например, в Карелии из возделывавшейся в конце XVII в. пашни 90 % были освоены к середине XVI в.) [21, с. 148]. Нужно было расчищать пашню в лесах, однако несовершенство существовавших орудий труда делало такие расчистки слишком трудоемкими [29, с. 359]. Начался «земельный голод». Ощущался и недостаток сенокосных угодий, необходимых для содержания скота. Трудности в сельском хозяйстве усугублялись изменениями в климате. Наступил так называемый малый ледниковый период. Резко возросло количество экстремальных природных явлений. Температура понизилась, частыми явлениями стали различные стихийные бедствия (ранние заморозки, засухи или чрезмерно обильные дожди, град) [5, с. 189]. Это приводило к неурожаям, подрывавшим хозяйство крестьянина, вызывавшим голод и высокую смертность населения. К тому же по мере похолодания климата тайга стала наступать на и без того немногочисленные открытые пространства, луга зарастали или в условиях повышенной увлажненности заболачивались.

В поисках новых промысловых и сенокосных угодий и пахотных земель люди обращали взоры к соседним оставшимся еще необжитыми или слабозаселенными районам. В Карелии жители мигрировали на восток, на Олонецкую равнину и к Онежскому озеру, и на север, в Лопские погосты и к Белому морю. Эти переселения, происходившие еще в конце XV в., значительно усилились в XVI в. [21, с. 116—117, 139, 143]. Коми в середине и второй половине XVI в. начали освоение верхней Мезени, Ижмы, верхней Вычегды. Однако такие переселения относительно избыточного населения могли принести лишь временное облегчение.

Вынуждены были искать новых мест для приложения своего труда и жители Русского Севера. В конце XV—XVI в. после освоения нижней и средней Мезени и низовьев Вашки русские появились в низовьях Печоры, населенных самодийцами, где возникли Пустозер­ский городок и Усть-Цильма.

Продолжавшийся приток на коми и карельские земли русских крестьян вызывал дополнительные трудности для этнодемографического развития этих народов. На севере с его скудными почвами появление многочисленных иноязычных переселенцев с иным культурно-бытовым и хозяйственным укладом создавало как для традиционного местного охотничье-рыболовческого хозяйства, так и для производящих отраслей хозяйства (возникала естественная конкуренция за угодья). Если бы переселения русских крестьян в Карелию и на Европейский Северо-Восток продолжались в больших размерах и далее, то коми и карелы, скорее всего, разделили бы судьбу финно-угорских племен Подвинья, ассимилированных пришельцами так же, как когда-то финно-угры ассимилировали обитавшие тут до них племена.

Однако похолодание климата сделало земли карел и коми с их скудными северными почвами далеко не столь привлекательными для русских земледельцев, как в предшествовавшие столетия. Поэтому когда под ударами «государевых ратей» пали Казанское, Астраханское и Сибирское ханства и перед русскими крестьянами открылись просторы Поволжья, Приуралья, Сибири, то тысячи переселенцев устремились на эти территории. Массовый приток переселенцев на этническую территорию коми и карел прекратился, а имевшие место в конце XVI—XVII вв. миграции уже не оказывали былого воздействия на развитие карельского и коми этносов.

Пик малого ледникового периода (климатический минимум) пришелся на полуторастолетний период — примерно с середины XVI до конца XVII в. Русские летописи того времени полны сообщений о «хлебном недороде» и «великом гладе». С климатическим минимумом был связан острый демографический кризис, проявившийся в замедлении прироста, а в ряде случаев — и в сокращении численности населения Севера. В Корельском уезде во второй половине XVI в. произошла, по оценке исследователей, демографическая катастрофа. В Задней Кореле в 1571 г. подати платили лишь 6 %, в Передней Кореле — 11,8 % тех, кто делал это ранее. Видимо, остальные — констатируют историки — либо разорились, либо умерли, либо бежали. В Заонежских погостах в 1563—1582 гг. число жителей уменьшилось на 38 %. В 1610-х гг. обитаемых поселений в Карелии осталось меньше, чем опустевших. К неурожаям добавилось и воздействие Ливонской и русско-шведской войн, опричнины [21, с. 136—138; 45, с. 83, 108—109].

В Вологодской летописи говорится, что в 1601 г. «в ыюле месяце побило мразом всякий хлеб, и бысть глад велик по всей той земли по три лета вряд» [9, c.174]. Большое число пустых дворов в конце XVI — начале XVII в. насчитывалось в Двинском уезде [29, с. 358].

Во второй половине 1630-х — начале 1640-х гг. новая череда сильнейших неурожаев привела жизнь жителя севера России в полнейшее расстройство. Из-за «хлебной скудости», голода, высокой смертности, бегства населения в более «хлебородные» регионы заметно сократилась численность коми, причем некоторые районы (Вымская земля, Прилузье) обезлюдели почти наполовину. К 1646 г. уменьшилось население в Карелии, и в последующие несколько лет этот процесс продолжался [21, с. 133; 27, с. 457—470].

Голодавшее, нищавшее население умирало или вынуждено было уходить из родных мест. Многие мигрировали в Сибирь. Карелы переселялись в Тверской край и другие районы [21, с. 132; 23; 27, с. 457—470].

Во второй половине XVII в. в жизни северян, казалось, наметился поворот к лучшему. Число экстремальных природных явлений уменьшилось. Стала увеличиваться численность населения Севера.

Однако малый ледниковый период напомнил о себе в 1660-х гг. («на Вологде был хлеб дорогой», сообщает летописец Ивана Слободского [40, c.199]), затем на рубеже 1670—1680-х гг. (очевидец сообщал, что обитатели Печорского края «гладом тают и умирают… и такая нужда в сей стране повсюду»). Особенно тяжелые, даже катастрофические последствия имел возврат холодов в 1690-е гг. Вологодская летопись повествует, что в 1695 г. «Поморские страны… во всех уездах… хлебы не сыспели и великими мразы побило. И жители тех стран, людие мужеска полу и женъска и с малыми детьми, пошли все на росходы в поволские грады и в уезды, где бы кому препитатися, доколе бог изволит» [ 9, c.18—190]. В Финляндии заморозки постоянно портили посевы, а самым жестоким оказался неурожай 1696 г., из-за которого четверть или даже треть населения Финляндии погибло от голода и эпидемий, распространявшихся среди обнищавших жителей [63, с. 47]. Неблагоприятные погодные условия 1690-х гг. вызвали неурожаи и голод, разорение, бегство значительной части жителей Карелии. Частыми были неурожаи и в первой четверти XVIII в.; значительная часть пашни запустела [21, с. 142—143; 45, с. 164—165].

В XVIII в., и особенно в последней его трети, историко-демографическое развитие Севера вступило в период постепенной стабилизации. Прошел пик малого ледникового периода, и климат стал улучшаться, постепенно становиться более мягким, более благоприятным для ведения сельского хозяйства, не стало столь частых и губительных неурожаев, как в предыдущем столетии. Конечно, сильные неурожаи порой еще случались, поскольку малый ледниковый период хотя и шел на убыль, но еще продолжался, в связи с чем климатические условия отличались значительными колебаниями, временами резко ухудшались, вызывая продолжительные дожди, наводнения, очень морозные зимы, летние заморозки и т. п. Особо опасные группировки экстремальных природных явлений пришлись на 1766—1767 и 1781 гг. [4]. Темпы прироста населения Архангельской и Вологодской губерний, пишет В. М. Кабузан, в XVIII в. были «весьма невысокие», «население этого окраинного малоплодородного района с холодным климатом увеличивалось медленно». Сказывался на замедленном росте населения и «отток населения в Сибирь и территории будущих Вятской и Пермской губерний» [23, с. 85—86]. Вместе с тем постепенно увеличивалась заселенная территория, возникали новые поселения [8, с. 115—116]).

Вслед за тем, как климат постепенно становился более теплым и благоприятным для сельского хозяйства, все более позитивно развивались и демографические процессы (особенно в XIX в.). В первой половине XIX в., отмечает В. М. Кабузан, Северный район «почти не подвергался… губительному влиянию неурожаев и эпидемий»: в этот период «неурожай в районе отмечался лишь в 1835—1837 гг. (морозы по Архангельской губернии, погубившие посевы) и в 1845 г. (по Вологодской губернии)». В результате темпы роста населения Архангельской и Вологодской губерний в XIХ в. повысились по сравнению с XVIII в., а с VIII ревизии 1833 г. превысили среднегодовой прирост по России (при этом численность населения Вологодской губернии росла быстрее, чем численность населения Архангельской). Причем это происходило именно за счет естественного прироста (которые здесь «был несколько выше, чем в соседних районах»), а не за счет миграционной прибыли [23, с. 85—88]. Активнее пошли внутренние миграции, освоение новых земель, в частности, водоразделов [8, с. 118, 119].

В пределах Карелии население возросло со 120,9 тыс. в 1795 г. до, по одним данным, 167,2 тыс. чел. в 1857 г., по другим — до 190 тыс. в 1863 г., а в 1897 г. составило 215 тыс. чел. В Коми крае в 1795 г. проживало 58—59 тыс. чел., а в 1858—1860 гг. — около 110 тыс., в 1897 г. — около 142 тыс. коми и 14—16 тыс. русских. Более теплый период способствовал усилению миграционной активности ижемских коми, их переселениям их в крайние северные и северо-восточные районы Коми края, в нижнее Приобье и даже на Кольский полуостров [15; 18; 21, с. 207, 258; 25]. В сопоставимых географических пределах население Финляндии в 1720 г. составляло примерно 400 тыс., а в 1865 г. — 1850 тыс. чел. Прирост населения почти полностью шел за счет сельской местности. Именно тогда была введена в оборот большая часть земель, возделываемых и сегодня. К концу периода почти не оставалось незаселенных пустошей, за исключением Лапландии и северо-восточных приграничных районов [63, с. 51].

В ХХ в. влияние естественных условий на демографические процессы заметно ослабло. Примерно до начала 1950-х гг. определяющее значение играли политические факторы. Затем влияние политических факторов на демографическое развитие региона уменьшилось, а роль социально-экономических факторов, наоборот, возросла. Однако при планировании социально-экономического и демографического развития Европейского Севера не учитывались в надлежащей мере естественные условия региона (особенно его северных районов); нередко гораздо большую роль в составлении и осуществлении этих планов играли чисто политические причины.

ЛИТЕРАТУРА

1. Археология Республики Коми. М., 1997.

2. Большая советская энциклопедия. М., 1978. Т. 29, 30.

3. Борисенков, Е. П. Климат и деятельность человека / Е. П. Борисенков. М., 1982.

4. Борисенков, Е. П. Экстремальные природные явления в русских летописях XI—XVII вв. / Е. П. Бо­рисенков, В. М. Пасецкий. Л., 1983.

5. Борисенков Е. П. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы / Е. П. Борисенков, В. М. Пасецкий. М., 1988.

6. Буров, Г. М. Вычегодский край / Г. М. Буров. М., 1965.

7. Вереш, П. Проблема определения финно-угорской прародины в свете новых данных / П. Вереш // Ранние этапы этнической истории и современный физический облик финно-угров. М., 2001.

8. Власова, И. В. Материалы переписей населения XVIII — первой четверти ХХ в. как источник для изучения сельского расселения / И. В. Власова // Материалы по истории Европейского Севера СССР. Вологда, 1970. Вып. 1. С. 109—122.

9. Вологодская летопись // ПСРЛ, 1982. Л. Т. 37. С. 160—193.

10. Вяари, Э. Ливы и ливский язык / Э. Вяари // Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов. Ювяскюля, 1995.

11. Гришаков, В. В. Мурома / В. В. Гришаков, Ю. А. Зеленеев // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века. Ижевск, 1999.

12. Гумилев, Л. Н. Этногенез и биосфера земли / Л. Н. Гумилев. Л., 1990.

13. Документы по истории коми // Историко-филологический сборник, 1958. Сыктывкар. Вып. 4. С. 241—271.

13. Долгих, Б. О. Очерки по этнической истории ненцев и энцев / Б. О. Долгих. М., 1970.

14. Жеребцов, И. Л. К вопросу о роли климатического фактора в истории финно-угорских народов / И. Л. Жеребцов // Этнодемографические и этнокультурные процессы на Крайнем Севере Евразии. Сыктывкар, 2004. Вып. 1. С. 5—43.

15. Жеребцов, И. Л. Коми край в XVIII — середине XIX века: территория и население / И. Л. Жеребцов. Сыктывкар, 1998.

16. Жеребцов, И. Л. Население Коми края во второй половине XVI — начале XVIII в. Екатеринбург, 1996.

17. Жеребцов, И. Л. Коми-зыряне. Коми-пермяки. Этническая история. Формирование территориально-племенных и этнографических групп в XIV—XVI вв. и освоение новых территорий / И. Л. Же­ребцов // Народы Поволжья и Приуралья. Коми-зыряне. Коми-пермяки. Марийцы. Мордва. Удмурты. М., 2000. С. 19—28.

18. Жеребцов, И. Л. История Республики Коми / И. Л. Жеребцов, Э. А. Савельева, А. Ф. Сметанин. Сыктывкар, 1996.

19. Жеребцов, И. Л. Историко-культурные взаимоотношения коми с соседними народами / И. Л. Же­ребцов. М., 1982.

20. Жеребцов, И. Л. Этнические и культурно-исторические связи коми с финно-уграми и самодийцами / И. Л. Жеребцов. Сыктывкар, 1974.

21. История Карелии с древнейших времен до наших дней. Петрозаводск, 2001.

22. История Урала с древнейших времен до 1861 г. М., 1989.

23. Кабузан, В. М. Движение населения Северного района (Архангельской и Вологодской губерний) в XVIII — первой половине XIX в. (по материалам ревизий) / В. М. Кабузан // Материалы по истории Европейского Севера СССР. Вологда, 1970. Вып. 1. С. 84—89.

24. Кабузан, В. М. Народы России в XVIII в.: численность и этнический состав / В. М. Кабузан. М., 1990.

25. Кабузан, В. М. Народы России в первой половине XIХ в.: численность и этнический состав / В. М. Кабузан. М., 1992.

26. Кахк, Ю. История Эстонской ССР: популярный очерк / Ю. Кахк, К. Сийливаск. Таллинн, 1987.

27. Киркинен, Х. Рождение Карелии / Х. Киркинен // Прибалтийско-финские народы: история и судьбы родственных народов. Ювяскюля, 1995.

28. Колесников, П. А. Динамика посевов и урожайности на землях Вологодской губернии в XVII—XIX вв. / П. А. Колесников // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы (1964). Кишинев, 1968.

29. Колесников, П. А. Миграция северного крестьянства в XVI — начале XVIII в. / П. А. Колесников // Материалы по истории Европейского севера СССР. Вологда, 1970. Вып. 1. С. 353—374.

30. Колесников, П. А. Некоторые вопросы аграрных отношений на Европейском Севере в период позднего феодализма / П. А. Колесников // Аграрная история Европейского Севера СССР. Вологда, 1970.

31. Колесников, П. А. Северная деревня в XV — первой половине XIX в. / П. А. Колесников. Вологда. 1976.

32. Конаков, Н. Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине XIX — начале XX в. / Н. Д. Конаков. М., 1983.

33. Контлер, Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы / Л. Контлер. М., 2002.

34. Королев, К. С. Население средней Вычегды в древности и средневековье / К. С. Королев. Екатеринбург, 1997.

35. Краткая история Венгрии. С древнейших времен до наших дней. М., 1991.

36. Лашук, Л. П. Формирование народности коми / Л. П. Лашук. М., 1972.

37. Лашук, Л. П. Очерк этнической истории Печорского края / Л. П. Лашук. Сыктывкар, 1958.

38. Леонтьев, А. Е. Меря / А. Е. Леонтьев // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века. Ижевск, 1999.

39. Лескинен, Х. Заселение и демография Ингерманландии / Х. Лескинен // Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов. Ювяскюля, 1995.

40. Летописец Ивана Слободского // ПСРЛ, 1982. Л. Т. 37. С. 194—205.

41. Лыткин, В. И. Из истории словарного состава пермских языков / В. И. Лыткин // Вопросы языкознания. 1953. № 5. С. 48—69.

42. Мурыгин, А. М. Миграционный фактор в развитии средневековых культур Северного Приуралья/ А. М Мурыгин, К. С. Королев, В. А. Ляшев. Сыктывкар, 1984.

43. Напольских, В. В. Введение в историческую уралистику / В. В. Напольских. Ижевск, 1997.

44. Нефедов, С. А. Метод демографических циклов в изучении социально-экономической истории допромышленного общества / С. А. Нефедов. Екатеринбург, 1999.

45. Очерки истории Карелии. Т. 1. Петрозаводск, 1957.

46. Очерки по истории Коми АССР. Т. 1. Сыктывкар, 1955.

47. Полное собрание русских летописей. Т. 33. Л., 1977.

48. Рябинин, Е. А. Мещера / Е. А. Рябинин // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века. Ижевск, 1999.

49. Савельева, Э. А. Пермь Вычегодская / Э. А. Савельева. М., 1971.

50. Савельева, Э. А. Вымские могильники XI—XIV вв. / Э. А. Савельева. Л., 1987.

51. Савельева, Э. А. Европейский Северо-Восток в эпоху средневековья / Э. А. Савельева. М., 1995.

52. Савельева, Э. А. Коми / Э. А. Савельева, К. С. Королев, Т. В. Истомина // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века. Ижевск, 1999.

53. Савельева, Э. А. Уральские народы / Э. А. Савельева // Атлас Республики Коми. М., 2001.

54. Савельева, Э. А. Архаичные общества на территории Коми края / Э. А. Савельева // История Коми с древнейших времен. Т. 1. Сыктывкар, 2001. С. 15—61.

55. Савельева, Э. А. Древние рукописи о Перми Вычегодской / Э. А. Савельева, К. С. Королев. Сыктывкар, 1997.

56. Серебренников, Б. А. Историко-лингвистические заметки / Б. А. Серебренников // Историко-филологический сборник. Вып. 7. Сыктывкар, 1962.

57. Устюжский летописец // Полное собрание русских летописей. Т. 37. Л., 1982. С. 104—125.

58. Хайду, П. Уральские языки и народы / П. Хайду. М., 1985.

59. Халиков, А. Х. Древняя история Среднего Поволжья / А. Х. Халиков. М, 1969.

60. Хомич, Л. В. Проблемы этногенеза и этнической истории ненцев / Л. В. Хомич. Л., 1976.

61. Хотинский, Н. А. Голоцен Северной Евразии / Н. А. Хотинский. М, 1977.

62. Этническая история народов Севера. М., 1982.

63. Ютиккала, Э. История Финляндии с древности до стабилизации самостоятельности в 1939 г. / Э. Ютиккала // Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов. Ювяскюля, 1995.

64. Ярв, А. История Эстонии / А. Ярв // Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов. Ювяскюля, 1995.

Summary

Influence of climatic conditions on settling of the European North is analyzed. Demographic processes in this territory are examined in a context of changes of a climate. Historical processes are characterized through climatic «optimum» and «minima».