Исторический журнал "Российские и славянские исследования" - история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Очередной номер ежегодника, как и предыдущие четыре, вобрал в себя разнообразие исторических материалов, сюжетов, временных периодов, авторских подходов и оценок. Редколлегия с удовлетворением констатирует, что «толстый» научный журнал по проблемам истории России и славянского мира в целом состоялся. Он привлек к себе внимание как белорусских историков, так и коллег из-за рубежа. Редакционный портфель все время пополняется, даже возникла необходимость установления жесткой очередности в прохождении авторских материалов по пути научного рецензирования и редактирования. С другой стороны, уже определился круг наиболее авторитетных авторов, сотрудничество с которыми позволяет осветить ряд важных тем российской и славянской истории. Будучи признанным Высшей аттестационной комиссией Беларуси в качестве реферируемого журнала по историческим наукам издание открыто и для молодого исследователя: в пятом выпуске представляется на суд профессионального читателя более десяти публикаций аспирантов и магистрантов.

Традиционно в каждом выпуске ежегодника определяется доминирующая парадигма публикуемых материалов. В настоящем таковой является история СССР, что в значительной степени связано с празднованием 65-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Разумеется, редколлегия не стремилась искусственно наполнять страницы журнала любыми материалами, так или иначе относящимися именно к 1941—1945 гг. Был избран иной подход: прежде всего определялась научная качественность представленных к публикации работ. Было решено сделать акцент на развитии международной ситуации в межвоенный период, на трансформациях советской политики, экономики и социальной жизни, на сложных процессах послевоенного урегулирования. По мнению членов редколлегии, таким образом удалось расширить диапазон восприятия предыстории и истории Великой Победы. По-прежнему в публикуемых материалах достаточно большое место оставлено за исследованием отечественной — белорусской — истории, в том числе и суровых 1940-х гг.

Не остались без внимания и другие актуальные в научном и социальном отношении темы. «Белорусская составляющая» публикаций весьма обширна и охватывает не только исторические, но и этнокультурные, историографические и источниковедческие, общеметодологические проблемы. Сделана попытка не столько разнообразить спектр публикуемых исследований, сколько представить наиболее востребованную проблематику, усилить ее концептуально-теоретические основы. Редколлегия рассчитывает на то, что читатели не останутся безучастными и отреагируют на фактические выкладки и теоретические построения авторов (в связи с содержательным наполнением дефиниций «западнорусизм», «краёвость», «нация», «национальный суверенитет», а также по поводу социокультурных аспектов взаимоотношений трех восточнославянских народов, оценки состояния современного кавказоведения или архивохранилищ Беларуси). Редколлегия считает важным продолжить публикацию работ о научном творчестве известных и малоизвестных историков — славистов и россиеведов, монографических статей о жизни и деятельности значительных фигур отечественной и мировой истории.

Редколлегия

Русские белорусско-российско-украинского пограничья в 1920—1930-е гг.: социокультурный аспект

admin — Tue, 28 Dec 2010 18:33:19 +0000

М. И. Старовойтов

Старовойтов Михаил Иванович — докторант кафедры истории Беларуси нового и новейшего времени Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук, доцент

Изучение национально-культурных процессов приобрело особую актуальность после ликвидации СССР. За пределами Российской Федерации на территории сопредельных государств оказалось 25 млн русских. Известный исследователь В. М. Кабузан отметил, что столь массовая, сопоставимая по численности с населением многих стран мира, диаспора впервые появилась в истории цивилизаций [1, с. 7]. Русские столкнулись со сложными проблемами взаимоотношений с титульными этносами. Истоки этих отношений, проявившихся с 1990-х гг., следует искать как в кризисном состоянии политики и экономики, так и в историческом прошлом. Именно в 20—30-е гг. ХХ в. происходили коренные изменения в социально-экономической, конфессиональной и культурной жизни проживавших в регионе этносов. Весьма наглядной и действенной была общая инфраструктура национально-культурного взаимодействия и взаимоотношений в рамках пограничного региона.

Возрастающий интерес к региональной проблематике следует признать объективным, связанным с утверждением самой дефиниции «региона» (как и «пограничья», «периферии») прежде всего в смысле социокультурного явления [2, с. 112]. Мы рассматриваем пограничье как регион, этнокультурные границы которого не жестко сопряжены с государственными. В территориально-административном отношении в белорусско-российско-украинское пограничье (далее — БРУП) можно включать следующие административные единицы: а) существовавшие до 1917 г. губернии — Витебскую, Минскую, Могилевскую, Орловскую, Псковскую, Смоленскую, Волынскую, Киевскую и Черниговскую; б) созданные в результате районирования СССР области — Витебскую, Гомельскую, Могилевскую, Полесскую, Орловскую, Смоленскую, Житомирскую, Киевскую и Черниговскую, формирование которых было закончено в 1937—1938 гг. Данное пограничье сформировалось в результате устойчивого сосуществования, взаимообусловленности и взаимовлияния исторически сложившихся этнокультурных массивов и функционирует безотносительно государственно-политического и экономического размежевания. В качестве «титульных этносов» в нем проживали и проживают белорусы, русские и украинцы. Вместе с тем в данный период они относились к нацменьшинствам (хотя и не бесспорно), если проживали вне своих этнических территорий.

Используем метод И. Д. Ковальченко и Л. И. Бородкина, когда для изучения явлений и процессов на разных системных уровнях к ним отнесены уезды и губернии [3, с. 62—63]. По материалам переписи 1926 г., территория пограничья рассматривалась и по более крупным единицам (БССР в целом, Западному району РСФСР и Полесскому подрайону УССР). Участие русских в этносоциокультурных процессах белорусских и украинских областей БРУП целесообразно соотносить с влиянием русского языка, под влиянием которого формировалось самосознание белорусского и украинского народов. Говоря о том, что укрепление национального самосознания белорусов актуально и в настоящее время, О. А. Яновский пишет: «… корректность в изучении и осмыслении совместного с русским и украинским народами исторического прошлого имеет в данном случае совсем немаловажное значение» [4, с. 229].

Изучение жизнедеятельности населения России XX в. связано с трудностями, обусловленными частыми изменениями территории, административного деления, границ многочисленных регионов [5, с. 4]. Они происходили и в БРУП. Демограф Л. Л. Рыбаковский называет это одной из причин отсутствия достоверных сведений о движении русского народа до переписи населения 1959 г. [6, с. 45]. В монографии «Русские» по исследуемому периоду также нет полных сведений о русском населении даже по европейской части СССР и РСФСР [7, с. 124—130], не говоря уже об исследуемом регионе. При сопоставлении данных за основу взяты крупные административные единицы, методика учета отраслевой занятости, грамотности и образования населения, которые были приняты в переписях 1926 и 1939 гг.

С присоединением Витебской и части Гомельской губерний к БССР численность русских в республике увеличилась и составила в 1926 г. 383 806 чел. Женщин было на 20 тыс. меньше, чем мужчин. В этих губерниях численность и доля русских были самыми высокими. Большинство этнических русских проживало в сельской местности — 251 020 чел. (64,5 % от их общей численности), в городах — 132 203 чел. (35,5 %). По степени урбанизированности (по А. Каппелеру — удельный вес горожан конкретной этнической группы от общей ее численности) [8, с. 294] русские в БССР находились на третьем месте (34,4 %) после евреев и татар [9, с. 9—12]. Этим объясняется высокий удельный вес русских среди своей национальности, трудившихся рабочими (8,7 % — мужчин и 4,0 % — женщин) и служащими (7,1 % и 6,3 %). Эти показатели превышали среднереспубликанские и были выше, чем у белорусов. Примерно в 1,5 раза был ниже удельный вес русских-хозяев с семьями в сельском хозяйстве, хотя более половины русских мужчин и около 80 % женщин было занято в этой отрасли. Анализ половозрастной структуры занятых позволил показать причину большой разницы в численности между русскими мужчинами и женщинами, проживавшими в БССР. Из числа русских мужчин 25,7 % были заняты на военной службе и среди 58 905 военнослужащих БССР они составляли 62,3 %. Белорусов же было только 23,0 %, остальные — украинцы и частично евреи [10, с. 2—3].

Большое количество русских не всегда учитывалось начавшейся в 1920-е гг. белорусизацией. Так, преобладание среди военнослужащих в БССР русских и русскоязычных военных, слабое знание белорусского языка титульным этносом привело к перегибам при проведении белорусизации в частях Западного военного округа (с октября 1926 г. — Белорусский военный округ, РВС и штаб которого находились в Смоленске). Непродуманные действия привели к тому, что в сентябре 1929 г. прокурор Верховного суда СССР П. А. Красиков информировал Президиум ЦИК СССР о том, что постановление IX Всебелорусского съезда Советов о белорусизации 16-го корпуса противоречит директивам Правительства СССР по коренизации воинских частей РККА [11]. Проблема введения русского языка в армии оставалась сложной до середины 1930-х гг. На пленуме ЦК ВКП(б) 12 октября 1937 г. И. В. Сталин объяснил необходимость введения русского языка во всех школах как обязательного предмета, потому что на нем «…могут более или менее изъясняться все граждане СССР…», увязав это в первую очередь с всеобщей воинской повинностью, когда армия должна быть «армией Союза, а не отдельных областей или республик» [12, с. 299].

В БССР и УССР работа с русским населением проводилась слабо или вообще не проводилась. Так, председатель Национальной Комиссии ЦИК БССР А. И. Хацкевич объяснял запоздалую работу с русскими тем, что в республике они не рассматривались как национальное меньшинство [13, с. 221]. Очевидно, такая проблема существовала и в Украине, потому что 19 января 1927 г. она стала предметом обсуждения на совещании представителей национальных меньшинств УССР. Там было принято постановление о работе среди русского населения в Украине. Материал был направлен 27 января 1927 г. М. И. Калинину, причем констатировалось: «Очень большое значение приобретает на Украине русский вопрос. Этот вопрос, к сожалению, не получил конкретного разрешения со стороны высших руководящих органов…, что можно заключить из состава присутствующих делегатов на совещании: среди 80 делегатов русских присутствовало 8, и это несмотря на то, что русские в УССР представляют весьма большую группу…» [14, с. 464]. В постановлении совещания отмечалось, что «…на территории Украины населения русской национальности насчитывается всего (так в тексте. — М. С.) 2 529 092 жителя…» [14, с. 465]. Уточним, что, по данным переписи 1926 г., в УССР проживало 2 677,2 тыс. русских [15, с. 74]. Отмечалось, что это составляет 30,3 % охвата всего русского населения УССР и 90 % — по сельской местности. Предполагалось в 1926/27 бюджетном году довести число русских нацсоветов до 351, создав ряд русских районов: Чугуевский, Алексеевский, Староведовский, Путивльский [14, с. 465]. Однако в конце 1930-х гг. все национальные советы в союзных республиках, в том числе и в БРУП, были ликвидированы.

Достаточно высокий удельный вес русских был в украинских округах БРУП. В Волынском, Глуховском, Киевском, Коростеньском и Черниговском приграничных с БССР и РСФСР округах в 1926 г. проживало 315 050 русских, из которых 130 429 чел. — в Глуховском округе и 125 514 чел. — в г. Киеве (81,2 % от всех русских в этих округах). Если исключить г. Киев, то степень урбанизации русских в этой части БРУП в среднем составляла 32,6 %, при 80 % — по Черниговскому, 63,3 % — по Волынскому, 21,7 % — по Глуховскому [16, с. 76—87; 17, с. 27—28].

Анализ данных переписи 1926 г. по социальным группам показал, что русские в показательном Волынском округе трудились рабочими — 11,4 %, служащими — 12,5 %, помогающими членами семьи — 22,8 % и военнослужащими — 27,2 %. Если среди помогающих членов семьи в основном были женщины, то в остальных трех группах абсолютное большинство составляли мужчины [18, с. 154, 158, 160, 161; 19, с. 126,128, 141]. Высокая доля русских среди военнослужащих в БРУП в 1920-е гг. отмечается в округах пограничной полосы.

По данным переписи 1926 г., удельный вес грамотных среди русского населения БРУП оказался следующим: в целом по БССР у мужчин он составил 63,10 %, у женщин — 33,91 % (оба пола 49,26 %), в городе соответственно — 80,44 % и 58,38 % (71,39 %), в селе — 52,18 % и 23,53 % (37,63 %); в западном регионе (Брянская и Смоленская губернии) РСФСР соответственно — 54,08 % и 24,62 (38,62), 73,07 и 58,44 (65,63), 51,78 и 20,82 (35,47); Полесском подрайоне УССР — 63,08 % и 37,31 % (59,68 %), 72,51 % и 56,95 % (64,54 %), 58,00 % и 26,95 % (41,95 %). Очевидна разница в уровне грамотности между русскими мужчинами и женщинами как в целом, так и среди городских и особенно сельских жителей. На основании той же переписи 1926 г. выявлена тенденция: уровень грамотности был значительно ниже у русских, украинцев и белорусов, проживавших в пределах своих этнических территорий (около 90 % их проживало в сельской местности), чем у проживавших в соседних пограничных территориях БРУП, где значительная часть их жила в городах. При этом самая большая разница была у белорусов (от 17 до 31 %) [20, с. 15, 16, 25, 28—29, 34—35, 256] и русских (от 10 до 21 %) [21, с. 16—17, 40—41], а самой малой — у украинцев (4—8 %) [22, с. 77—78, 189]. На наш взгляд, это свидетельствует о степени мотивации в ликвидации неграмотности [23].

Перепись 1939 г. установила, что численность русских в БССР уменьшилась за 12-летний период на 19 101 чел. и составила 364 705 чел. В городских поселениях и в деревнях проживало поровну русских, из которых всего было 234 002 (64,2 %) мужчины и 130 703 (35,8 %) — женщины [24, л. 12]. Такая численность мужчин объясняется большим притоком в республику работников и военнослужащих из соседних российских областей. В связи с секретностью данных переписи 1939 г. о военнослужащих есть основание считать, что они прошли по графе «нераспределенные». Основанием для этого является значительное преобладание русских, украинцев и татар мужского пола среди нераспределенных по отраслям народного хозяйства белорусских областей, а русских и татар — по украинским областям. В то время как в российских областях нераспределенными в большей степени показаны украинцы, татары, белорусы. Исходя из этого можно считать, что почти 70 % русских мужчин, переписанных по БССР, были на военной службе, 19 % — в фабрично-заводской и кустарной промышленности, строительстве и на транспорте, 6,4 % — в государственных учреждениях, 3,5 % — просвещении, науке и культуре. Около 78 % русских женщин села было занято в аграрном секторе, а почти 46 % горожанок — в индустриальном [25, л. 2, 13]. Очевидно, следует отказаться от стереотипа, что русские в БССР и УССР были в основном чиновниками (табл. 1. Все таблицы в статье составлены и подсчитаны автором).

Таблица 1

Русские в отраслях народного хозяйства
белорусских областей БРУП в 1939 г. *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 913, Л. 1—242.

Перепись 1939 г. зафиксировала в Житомирской области 85 656 чел. русских, из которых мужчин — 73,4 %, женщин — 26,6 % (в городах мужчин и женщин было поровну, на селе же — 85 % и 15 %). В Киевской области соответственно — 251 028 чел. (мужчин — 62,4 % и женщин — 37,6 %), в городах — 48,0 % и 52,0 %, а на селе — 90,6 % и 9,4 %. В Черниговской области было 80,6 % русских мужчин и 19,4 % женщин. В указанных областях около 70 % русских проживало в сельской местности. Выявленные данные о национальном составе занятого в отраслях народного хозяйства городского и сельского населения Житомирской области (по Киевской и Черниговской проводятся подсчеты) в основном подтверждают соотношение занятости русских, как и в белорусских областях. В индустриальном секторе из числа русских мужчин было 19,5 %, на военной службе — 66,2 %, в сельском и лесном хозяйстве — 7,8 %, госучреждениях — 3,2 %. Русские женщины в житомирских селах на 73 % были заняты сельским хозяйством [25, л. 2, 13]. В российских областях БРУП абсолютное большинство русских (со значительным преобладанием женщин) было занято в сельском хозяйстве. Нельзя не согласиться с оценкой положения женщин в исследуемый период, высказанной И. Р. Чикаловой: «Всеобщее бесправие для женщин усугублялось развертыванием маховика двойной эксплуатации дешевого женского труда в народном хозяйстве и бесплатного по обслуживанию семьи …» [26, с. 54].

В 1926—1939 гг. в связи с индустриализацией и урбанизацией численность городского населения в БРУП увеличилась более чем в 1,5 раза. Как и в 1920-е, так и в конце 1930-х гг. городское население региона оставалось полиэтничным (таковым принято считать состав населения, если национальные меньшинства в нем составляют более 5 % жителей) [27, с. 21]. Очень высокий удельный вес русских был в белорусских областях БРУП (табл. 2).

Таблица 2

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375, Л. 6,45; Д. 376, Л. 6,43; Д. 358, Л. 6, 45; Д. 299, Л. 6, 42; Д. 361, Л. 6, 46; Д. 379, Л. 6, 48; Д. 317, Л. 6, 40; Д. 380, Л. 6, 40; Д. 325, Л. 8, 44; Д. 373, Л. 6, 41.

Большинство населения и городов, и уездов как белорусских, так и украинских губерний пограничья были грамотными именно в связи со знанием русского языка. Стремление получить образование на русском языке было устойчивым, хотя в условиях осуществления национальной политики большевики придавали большое значение белорусизации и украинизации. Особая роль в этом процессе отводилась национальному языку. На практике оказалось сложно обеспечить полноценное функционирование белорусского и украинского языков во всех сферах жизнедеятельности республик. Среди служащих, рабочих и крестьян был живуч стереотип, что качественное образование можно получить только на русском языке.

Форсированные темпы развития всех уровней образования привели к значительному повышению грамотности как русского населения, так и других национальностей. Сохранялась тенденция, при которой показатели грамотности и образованности были намного выше у русских, проживавших в БРУП вне своих этнических территорий (табл. 3).

Таблица 3

Уровень грамотности и образование русских в БРУП в 1939 г. (в %) *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375, Л. 8, 9, 10; Д. 336, Л. 8, 9, 10; Д. 358, Л. 8, 9, 10; Д. 361, Л. 7, 8, 9; Д. 378, Л. 8, 9, 10; Д. 317, Л. 6; Д. 380, Л. 8, 9, 10; Д. 325, Л. 9, 10, 11; Д. 373, Л. 8, 9.

В школах не хватало квалифицированных кадров, хорошо владевших белорусским языком, слабой была материальная база. Успеваемость в русских школах была выше, чем в белорусских. Так, в 1939 г. в г. Речице в трех белорусских средних школах она составила в среднем 74,2 %, а в двух русских — 83,4 % [28, л. 218]. С начала 1930-х гг. роль русского языка целенаправленно стали повышать. Через него приобщали полиэтничное население республик к идеологической системе, усвоению новых советских культурных норм и социальных ролей. Город оставался русскоязычным, особенно в Гомельской и Киевской областях, что будет показано далее.

На X съезде партии в марте 1921 г. Сталин говорил, что благодаря притоку сельского населения за 40 лет Рига стала латышским городом и «то же самое будет с Белоруссией» [29, с. 213]. В БССР этого не произошло, так как в белорусских городах преобладало русскоязычное население. Проведенная в БССР «местечковая урбанизация» (превращение большинства местечек в города и горпоселки) представляется той белорусской спецификой, которая в силу известных причин в рассматриваемый период не сделала город белорусским. Сам русский язык едва не стал жертвой левацких загибов Наркомпроса и А. В. Луначарского, когда созданная тогда при Главнауке Наркомпроса подкомиссия по латинизации русской письменности объявила русский алфавит графикой «…самодержавного гнета, мессионерской пропаганды, великорусского национал-шовинизма и насильственной русификации» [30, л. 42]. Условия же 1930-х гг. потребовали коренного изменения отношения к роли русского языка в обществе. Так, 20 апреля 1938 г. СНК УССР и ЦК КП(б)У приняли постановление «Об обязательном изучении русского языка в нерусских школах Украины», обосновав это усилением братских связей и единства украинского, русского и других народов СССР; необходимостью совершенствования научных и технических знаний украинских кадров; обеспечением необходимых условий для несения всеми гражданами УССР воинской службы в рядах РККА и ВМФ [31, с. 358—359]. По предложению ЦК КП(б)Б 27 июля 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о том, «чтобы государственными языками в Белорусской ССР являлись белорусский и русский языки» и разрешило внести изменения в соответствующие статьи Конституции БССР [32, л. 3]. На сессии Верховного совета БССР (25—28 июля 1938 г.) в ст. 25 Конституции, требовавшей публиковать законы на белорусском, русском, польском и еврейском языках, внесли изменения, и государственными языками стали белорусский и русский [33, л. 24 об.].

Таблица 4

Численность и удельный вес русских и населения
с русским родным языком в 1939 г. (в %) *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375. Л. 8, 9, 10; Д. 336. Л. 8, 9, 10; Д. 358.
Л. 8, 9, 10; Д. 361. Л. 7, 8, 9; Д. 378. Л. 8, 9, 10; Д. 317. Л. 6; Д. 38б. Л. 8, 9, 10; Д. 325. Л. 9, 10, 11; Д. 373. Л. 8, 9.

Из табл. 4 видно, что русскоязычные анклавы (термин введен Л. И. Семенниковой) [34, с. 519] занимали среди населения БРУП значительно больший удельный вес, особенно в белорусских и украинских областях региона, чем само русское население. Среди всего населения белорусских пограничных областей русскоязычный анклав составлял 619 756 чел. (14,5 %), а среди украинских — 965 913 чел. (13,73 %). Это способствовало распространению и традиционному сохранению русского разговорного языка в городской среде: только 45,7 % титульного этноса, проживавшего в городах БССР, назвали родным языком белорусский. По областям эти показатели были следующими: 36,0 % — в Гомельской области, 43,5 % — в Витебской, 47,9 % — в Минской, 50,4 % — в Могилевской и 57,2 % — в Полесской. Украинским родным языком в Киевской области назвали 49,4 % горожан-украинцев, Житомирской — 57,6 %, Черниговской — 69,5 %. Таким образом, большинство населения белорусских городов разговаривало по-русски и на этом языке получало образование как в БССР, так и особенно за ее пределами.

К концу 1930-х гг., обращает внимание А. И. Вдовин, утверждаются представления о русском языке как языке интернациональной культуры, однако «…русская культура сама по себе мало чего стоила, если не становилась советской» [35, с. 101].

Таким образом, к концу 1930-х гг. половина русских в БССР проживали в городах, что было связано с большим притоком рабочих и специалистов. Несмотря на некоторое уменьшение их количества, по численности и удельному весу в составе населения республики они находились на третьем месте после белорусов и евреев. В украинских областях БРУП абсолютное большинство русских проживало в сельской местности. Наблюдалось примерно одинаковое распределение русских по занятиям в белорусских и украинских областях БРУП. Русские вносили свой вклад в развитие экономики и культуры пограничного региона.

ЛИТЕРАТУРА

1. Кабузан, В. М. Русские в мире. Динамика численности и расселения (1719—1989). Формирование этнических и политических границ русского народа / В. М. Кабузан. СПб. : БЛИЦ, 1996. 352 с.

2. Беспамятных, Н. Н. Пограничный регион как социокультурная проблема / Н. Н. Беспамятных, Г. Н. Кобяк, У. Д. Розенфельд // Менталитет восточных славян: история, современность, перспективы: материалы междунар. науч. конф., Гомель, 27—28 окт. 1999 г. / под ред. В. В. Кириенко. Гомель: ГГТУ им. П. О. Сухого, 1999. С. 112—114.

3. Бородкин, Л. И. Многомерный статистический анализ в исторических исследованиях / Л. И. Бородкин. М. : Изд-во МГУ, 1986. 188 с.

4. Яновский, О. А. Национальная история в «тисках» терминов, дефиниций, парадигм… // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 2. / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2007. С. 225—235.

5. Население России в XX веке: в 3 т. М. : РОССПЭН, 2000. Т. I. 463 с.

6. Рыбаковский, Л. Л. Демография (статьи XXI века) / Л. Л. Рыбаковский. М. : Экон-Инфарм, 2009. 220 с.

7. Русские / отв. ред. В. А. Александров [и др.]. М. : Наука, 2003. 828 с.

8. Каппелер, А. Россия — многонациональная империя. Возникновение. История, Распад / А. Каппелер. М. : Традиция — Традиция-Прогресс, 2000. 344 с.

9. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. X. М. : ЦСУ СССР, 1928. 289 с.

10. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXVII. М. : ЦСУ СССР, 1928.156 с.

11. См. подробнее: Старовойтов, М. И. Белорусизация воинских частей, дислоцированных в Восточном Полесье и Поднепровье / М. И. Старовойтов // Традыцыі матэрыяльнай і духоўнай культуры Усходняга Палесся: праблемы іх захавання ў постчарнобыльскі час: зб. навук. артыкулаў. Гомель, 2006. С. 53—56.

12. ЦК ВКП (б) и национальный вопрос. Кн. 2. 1933—1945 / сост. Л. С. Гатагова [и др.]. М. : РОССПЭН, 2009. 1095 с.

13. Замойскі, А. С. Нацыянальная праца з рускім насельніцтвам БССР у 1920-я гады / А. С. Замойскі, В. П. Пічукоў // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы навук. канф., Мінск, 6—7 снеж. 2001 г. / Камітэт па справах рэліг. і нац-ей пры СМ РБ, Ін-т гісторыі НАН Беларусі; рэдкал.: С. І. Буко [і інш.]. Мінск : Дэполіс, 2001. 378 с.

14. ЦК РКП (б) — ВКП (б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918—1933 / сост. Л. С. Гатагова [и др.]. М. : РОССПЭН, 2005. 784 с.

15. Жиромская, В. Б. Демографическая история России в 1930-е гг.: взгляд в неизвестное / В. Б. Жиромская. М. : РОССПЭН, 2001. 280 с.

16. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XI. М. : ЦСУ СССР, 1929. 203 с.

17. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. ХII. М. : ЦСУ СССР, 1928. 482 с.

18. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXVIII. М. : Планхозгиз, 1930. 304 с.

19. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXIX. М. : ЦСУ СССР, 1930. 522 с.

20. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. X. М. : ЦСУ СССР, 1928. 289 с.

21. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. II. М. : ЦСУ СССР, 1928. 452 с.

22. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XI. М. : ЦСУ СССР, 1929. 203 с.

23. Старавойтаў, М. Узровень пісьменнасці і адукаванасці ўсходнеславянскага насельніцтва беларуска-расійска-ўкраінскага памежжа (1920—1930-я гг.) // Беларускі гістарычны часопіс. 2009. № 10. С 49—56.

24. Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 1562. Оп. 336. Д. 257.

25. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 912.

26. Чикалова, И. Р. Гендерная система (пост)советской Беларуси: воспроизводство и трансформация социальных ролей в публичной и приватной сфере / И. Р. Чикалова // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 4 / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2009. С. 51—66.

27. Национальные меньшинства в странах Центрально-Восточной Европы: сб. обзоров и реф. / РАН ИНИОН. Центр науч.-информ. исслед. глоб. и регион. проблем; редкол.: Т. Г. Биткова (отв. ред.) [и др.]. М., 2007. 140 с.

28. Государственный архив общественных объединений Гомельской области (ГАООГО). Ф. 254. Оп. 4. Д. 49.

29. Десятый съезд РКП (б). Стенограф. отчет. М. : Госполитиздат, 1963. 916 с.

30. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 114б. Д. 751.

31. Історія украінськоі культури: Зб. мат. і док. / Упоряд.: Б. І. Білик [та інш.]; за ред. С. М. Клапчука [та інш.]. К.: Вища школа, 2000. 607 с.

32. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1001.

33. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф. 968. Оп. 1. Д. 4.

34. Семенникова, Л. И. Россия в мировом сообществе цивилизаций: учебник для вузов по курсу «Отечественная история». 7-е изд. / Л. И. Семенникова. М. : КДУ, 2005. 752 с.

35. Вдовин, А. И. Русские в XX веке / А. И. Вдовин. М. : ОЛМА-ПРЕСС, 2004. 448 с.

Summary

In the article is shown the changes of social composition, level of literacy and education of Russian population of Belarussian-Russian-Ukraine bordering, first of all in its belarussian region, in 1920—1930th years. They make positive contribution in development of economic and social life of the region and especially BSSR. The author analysed and systematized big archival material, large part of which put into scientific use for the first time.

СССР в дипломатической борьбе за урегулирование югославско-итальянского конфликта вокруг Юлийской Крайны и Триеста (июль 1945 — июль 1946 г.)

admin — Mon, 27 Dec 2010 18:29:33 +0000

А. П. Сальков

Сальков Анатолий Петрович — заведующий кафедрой истории южных и западных славян Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук, доцент

Национально-территориальный конфликт в Юлийской Крайне (Венеции-Джулии) и Триесте (Тырсте) имел богатую многовековую предысторию. По итогам Первой мировой войны населенный югославянами и итальянцами регион отошел к Италии. С началом фашистской агрессии против Югославии в апреле 1941 г. и вплоть до выхода Италии из войны в июле 1943 г. он был полем нескольких территориальных переделов между Германией, Италией и Независимым государством Хорватия. На завершающем этапе Второй мировой войны будущая югославско-итальянская граница была важным элементом планирования послевоенного устройства Советским Союзом, Великобританией и США, Югославией [подробней см. 1, с. 9—30]. Формирование западной югославской границы и связанный с этим конфликт с Италией стали предметом рассмотрения югославских и советских историков социалистического периода [2; 3; 4], известных западноевропейских авторов [5; 6; 7; 8]. Тема получила свое развитие на более широкой источниковой базе в новейшей хорватской, словенской, черногорской историографии [9; 10; 11; 12; 13], у российских [14; 15], украинских [16] и отечественных [17] авторов. Среди немногих исследований по проблеме, выполненных в последние годы западноевропейскими историками, следует особо выделить солидную монографию австрийской исследовательницы Виктории Стадлмайер «Не быть разменной монетой в территориальном вопросе: Южный Тироль, Триест и Алчиде Де Гаспери (1945—1946)». Она посвящена дипломатическим усилиям министра иностранных дел Италии А. Де Гаспери по разрешению территориальных проблем его страны накануне и в период работы Парижской мирной конференции: отклонению австрийских претензий на итальянский Южный Тироль, где проживало 200 тыс. чел. немецкоязычного населения, и достижению определенных результатов в районе спорного Триеста со смешанным славянско-итальянским населением [18]. При этом ряд актуальных аспектов, и в первую очередь роль СССР в урегулировании югославско-итальянского конфликта, не получили в зарубежной и отечественной историографии достаточно полного освещения.

Проблема Истрии — Триеста на Берлинской конференции. На союзнической конференции, которая проходила в Потсдаме 17 июля — 2 августа 1945 г., была предпринята попытка широко обсудить территориальную проблему Истрии—Триеста. Накануне, на встрече наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом 16 июля, еще слышались отголоски грандиозного Триестинского кризиса мая — июня 1945 г., ставшего первым предвестником холодной войны. На замечание Идена о недовольстве англичан поведением главы объединенного югославского правительства И. Броз Тито Молотов ответил: «Тито обижен из-за Истрии… Со временем там все наладится» [19, док. 1, с. 38—39].

19 июля Великобритания внесла «Предложение по югославскому вопросу», обвинив Тито в невыполнении ялтинских решений о Югославии. Сталин на пленарном заседании в тот же день попытался снять вопрос. Однако западные делегации продолжали в ходе работы конференции настаивать на обсуждении английского документа. Советская делегация предприняла ответный ход. 30 июля она внесла «Предложение в связи с положением в районе Триест—Истрия». Советский документ основывался на содержании письма руководителей Демократической федеративной Югославии (ДФЮ, название государства в ноябре 1943 — ноябре 1945 г.) — И. Броз Тито и министра иностранных дел И. Шубашича (в июне 1944 — марте 1945 г. — премьер-министр югославского эмигрантского правительства в Каире), полученного И. В. Сталиным 26 июля. В нем говорилось о невыполнении Англией и США Белградского соглашения от 9 июня 1945 г. об установлении временной военной администрации в этом районе, а также указывалось на восстановление здесь итальянских фашистских законов и властей [19, док. 8, с. 88—89; док. 42, с. 324—325; док. 131, с. 426—427].

Развивая натиск, СССР 31 июля внес «Предложение по вопросу о Греции», обвинив ее в несоблюдении Варкизского соглашения 12 февраля 1945 г. (заключено после высадки английских войск в Греции, почти полностью освобожденной от оккупантов прокоммунистическим Национально-освободительным фронтом). Британская делегация оказалась в весьма щекотливом положении. Новый (с 28 июля 1945 г.) глава Форин офис Э. Бевин на вечернем заседании 31 июля предложил отказаться от рассмотрения всех трех предложений: английского о Югославии и двух советских — о Триесте — Истрии и о Греции, с чем все согласились [19, док. 26, с. 264; док. 143, с. 438].

Мировые лидеры, едва пережив Триестинский кризис, по существу, устрашились ставить и решать на Берлинской конференции проблему Истрии — Триеста. Это можно было объяснить осознанием того, что данная проблема далеко вышла за рамки территориального спора между Югославией и Италией. Она переросла в непримиримое столкновение двух государственно-идеологических систем по крайней мере двух противоположных взглядов на понимание и способы реализации принципов послевоенного устройства Европы. Показательным в этом отношении стало мнение заместителя госсекретаря США в годы войны С. Уэллеса, высказанное им позже. Активный творец американской внешней политики декларировал: «Триест — это итальянский город. Для всего итальянского народа он является кульминацией Рисорджименто — их окончательного освобождения от австрийского правления. Это экономический и политический аванпост Италии против славянского мира на Востоке. Если Италия будет лишена Триеста, итальянцы будут затоплены приливом волны ирредентизма и крайнего национализма, которая надолго задержит их демократическое развитие» [14, с. 214].

Важным обстоятельством для Москвы было и то, что в Потсдаме начала практически формироваться архитектура послевоенной Европы. Однако в перечне советских приоритетов западное побережье Истрии явно не занимало первых позиций. Заведующий Отделом международной информации ЦК ВКП(б) Г. Димитров имел с В. М. Молотовым беседу о решениях Берлинской конференции, в частности касающихся Болгарии и Балкан. Он записал 6 августа 1945 г. в дневнике: «Основное в том, что эти решения выгодны для нас. Регион фактически признан как наша (СССР) сфера влияния» [20, с. 261].

На Потсдамской конференции был учрежден Совет министров иностранных дел Великобритании, СССР, США, Франции и Китая (СМИД) для подготовки мирного урегулирования и решения территориальных вопросов. Именно этому органу (за период 1945—1949 гг. состоялось шесть его сессий) предстояло погасить национально-территориальные конфликты и создать условия для сохранения мира в Европе.

Использование проблемы Триеста во внутриполитической борьбе в Югославии и Италии. В югославских политических условиях, сложившихся после создания в марте 1945 г. в соответствии с решениями Ялтинской конференции объединенного правительства, вопрос о коалиционном способе осуществления власти являлся постоянной болевой точкой для довоенных партий, находившихся в оппозиции к КП Югославии (КПЮ). Лидер Радикальной партии М. Милосавлевич в письме советскому послу в Белграде И. В. Садчикову от 8 июля 1945 г., пытаясь найти понимание в Москве, подробно говорил о необходимости замены Временного правительства И. Броз Тито на коалиционное. В числе аргументов был и такой: «Перед нами стоят многие нерешенные вопросы в отношении наших границ. Первый на очереди — вопрос Триеста, который никогда не в состоянии положительно решить правительство маршала Тито, которое вполне потеряло союзническое доверие» [21, док. 63, с. 217].

Руководство Итальянской КП (ИКП), исходя из своих позиций и установок, также продолжало искать пути решения триестинского вопроса. Генеральный секретарь Всеобщей конфедерации труда Италии, член политбюро ЦК ИКП Дж. ди Витторио, находясь во главе профсоюзной делегации в СССР, выполнил поручение Тольятти «поставить в конфиденциальном порядке на рассмотрение самых ответственных товарищей предложение о том, каким образом можно было бы разрешить вопрос о Триесте и Венеции-Джулии в наших общих интересах». 5 августа 1945 г. он обратился с письмом к Сталину и Молотову. После ритуальных фраз о том, что руководство ИКП «не будет публично выступать с этим предложением без Вашего одобрения», будет «защищать всеми силами решение, которое Вы нам рекомендуете, каково бы оно ни было», ди Витторио изложил условия, в которых вырабатывалось предложение Тольятти и его суть. Сообщалось, что вопрос о Триесте используется в Италии в качестве главного повода для изоляции ИКП. В недалеком прошлом лозунг «Триест — итальянский город» был «знаменем для итальянской демократии и частично для рабочего движения» в борьбе против Австро-Венгрии и союза Италии с кайзеровской Германией, став весьма популярным среди народных масс. В ходе триестинского кризиса мая — июня 1945 г. все партии Национального комитета освобождения, включая социалистов, активно поддержали требование националистов к правительству об обращении к Англии и США на предмет оккупации ими Венеции-Джулии [22, л. 89—90].

В этой обстановке, писал Дж. ди Витторио, ИКП приходилось «лавировать, чтобы не предстать как антинациональная партия». Поэтому с учетом всех этих обстоятельств Тольятти предложил «на известный период полную политическую и таможенную автономию города Триеста и спорной области путем прямых переговоров» между Италией и Югославией, которые и выступили бы гарантами данной автономии. Спустя 2—3 года предусматривалось окончательное решение вопроса через плебисцит. В письме сообщалось, что всеобщие симпатии, включая пролетариат Триеста, находятся на югославской стороне. При режиме автономии все органы власти ориентировались бы на демократическую Югославию, которая «могла бы таким образом фактически управлять областью» [22, л. 91—92].

Спор о Юлийской Крайне на I (Лондонской) сессии СМИД. Спор о Юлийской Крайне вступил в новую фазу на I сессии СМИД в Лондоне (11 сентября — 2 октября 1945 г.). Здесь началась выработка мирного договора с Италией (как государства, первым капитулировавшего перед союзниками и объявившего войну Германии), который должен был определить и югославско-итальянскую границу. Реальная линия раздела, существовавшая на тот момент, была определена Белградским соглашением Югославии с Англией и США от 9 июня 1945 г., закрепившим положение, которое предусматривалось еще «соглашением Тито—Александер» (февраль 1945 г.). Отдельным соглашением от 20 июля между начальником штаба союзных войск в Италии генерал-лейтенантом У. Морганом и начальником штаба НОАЮ генерал-лейтенантом А. Йовановичем была определена линия демаркации (так называемая линия Моргана). Она делила Венецию-Джулию на две зоны — зону «А» (северо-западная часть края с Триестом и анклав Пулы на южной оконечности Истрии), оккупированную союзными англо-американскими войсками, и зону «Б» (остальная, большая часть края), контролируемую вооруженными силами Югославии [23, str. 368—371].

Накануне открытия сессии вопрос об итало-югославской границе был рассмотрен на заседании политбюро ЦК ВКП(б), где все требования Югославии были поддержаны. В решении от 6 сентября 1945 г. касательно Триеста было записано: «После прошлой войны Италия получила Триест по той причине, что он был ей обещан за ее участие в войне. Италия все же враг и оставление Триеста под итальянским суверенитетом для Советского Союза неприемлемо». Были также приняты директивы для советской делегации на I сессии: добиваться участия Югославии в обсуждении мирного договора с Италией, отстаивать присоединение к Югославии всей Венеции-Джулии, в крайнем случае, согласиться на объявление Триеста свободным портом под югославским суверенитетом [24, с. 68]. Сталин, инструктируя лично Молотова как главу советской делегации, предвидел возможную увязку рассмотрения мирных договоров с Болгарией и Румынией, чьи правительства не признавались Западом, с обсуждением договора с Италией. Его не пугала даже перспектива сепаратного заключения мирных договоров с тремя бывшими сателлитами Германии. При этом Сталин предупреждал Молотова: не следует опасаться того, что сессия «окажется без совместных решений», «союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю и заставить пойти на уступки. Ясно, что ты должен проявить полную непреклонность» [25, с. 56—57]. Похоже, возможный провал I сессии СМИД был более предпочтительным, чем безрезультатные переговоры и взаимные уступки, причем для обеих сторон.

Обреченный форум начал свою работу. В первые же дни сессии на рассмотрение были внесены четыре проекта мирного договора с Италией, важным элементом которого являлась линия будущей итало-югославской границы. Британский, американский и французский проекты предусматривали раздел в несколько отличающихся пропорциях Юлийской Крайны, но с неизменным оставлением за Италией западной части Истрии с Триестом. Советский проект позволял воссоединить всю Юлийскую Крайну и Словенское Приморье с Югославией. Триест в качестве федеративной единицы также предлагалось передать ДФЮ, объявив свободным портом под управлением международной комиссии.

По требованию СССР на сессию была приглашена югославская делегация (для изложения своей точки зрения о границе, но не для участия в обсуждении договора). Она была прекрасно подготовлена к дискуссии, 18 сентября внесла масштабный Меморандум, сделала ряд заявлений. В Меморандуме, зачитанном вице-премьером ДФЮ Э. Карделем, акцентировался ряд важных положений: 1) Проблема Юлийской Крайны одновременно представляет и крупный хозяйственно-политический вопрос страны, для которой в Рапалло был закрыт естественный выход к морю, и национально-территориальную проблему. Причем для словенского народа эта проблема не является «вопросом сентиментального порядка или эгоистической тенденции к расширению границ, а вопросом жизни, нормального развития и самого его существования». 2) Масштаб югославских территориальных претензий охватывает (по старому итальянскому административному делению) Триестинскую, Пульскую и Риекскую провинции в Истрии, Горицкую и часть провинции Видим (Удине) в Словенской Каринтии, провинцию Задар (Зара) в Далмации общей площадью почти в 10 тыс. кв. км и населением в 970 тыс. чел., из которых 650 тыс. югославов и 320 тыс. итальянцев, немцев и других [26, л. 27]. 3) Особое значение имеет не столько удельный вес югославов и итальянцев на данных территориях, сколько характер их расселения. Свыше 9 тыс. кв. км заселены словаками и хорватами, и лишь на площади 0,9 тыс. кв. км они проживают с итальянцами в смешанном составе. Половина всех итальянцев живет в Триесте, остальные — в других приморских городах, составляя здесь большинство населения. Тем самым итальянское меньшинство края расселено спорадически, проживает исключительно в этически изолированных городах и не связано между собой совместной территорией. 4) Юлийская Крайна трактуется как этническое и экономическое целое, которое нельзя разрывать. Города западного побережья Истрии — Тырст (Триест), Пула (Пола), Риека (Фиуме) — вообще не могут существовать самостоятельно без своего естественного словенского хинтерланда. В этом смысле «нельзя сказать, что Юлийская Крайна принадлежит к Триесту, а, наоборот, Триест принадлежит ко всему своему хинтерланду». Хозяйство края веками, вплоть до 1918 г., развивалось вместе с остальной югославской территорией, создав переплетение торговых связей, промышленного разделения труда и путей сообщения [26, л. 27 об. — 28]. 5) Народ Юлийской Крайны вел упорную борьбу против итальянской, а позже германской армии. В 1942 г. здесь разгорелось всеобщее народное восстание. Исключительно из жителей Юлийской Крайны были сформированы IX и XI корпуса НОАЮ, в которых сражалось 72 тыс. чел. (8 % населения), 42 тыс. бойцов и гражданского населения Юлийской Крайны погибли в этой борьбе. На территории края было проведено 4,2 тыс. значительных боевых операций, сковавших до 100 тыс. вражеских солдат, железные дороги края из-за партизанских акций работали на 16 % своей пропускной способности, что оказало существенную поддержку союзным силам в Северной Африке и Италии. Из общей численности населения края — 84 тыс. чел. были угнаны на принудительные работы в Италию, 87 тыс. чел. принудительно мобилизованы, 128 тыс. чел. депортированы [26, л. 28—28 об.].

Опираясь на свой Меморандум, югославская делегация, поддержанная СССР, сформулировала следующие требования к югославско-итальянской границе. 1) Бывшая австро-венгерская территория, населенная в южными славянами, которая по Рапалльскому соглашению 1920 г. вопреки принципу самоопределения наций была передана Италии, должна быть присоединена к Югославии. 2) В качестве основы следует принять старую австро-итальянскую границу, которую нужно исправить так, чтобы она максимально совпадала с этнической границей. Для этого на ее южном фланге Италии отходило 198 кв. км с 28 тыс. жителей, на северном — Югославии 900 кв. км с 89 тыс. жителей. 3) Исправленная подобным образом граница по причинам экономического, особенно транспортного, характера отступит на трех участках от этнической границы. 4) Триест должен получить особое положение на правах федеральной единицы в составе ДФЮ. 5) Триестинскому порту Югославия представит положение свободного порта с транзитными железнодорожными льготами [26, л. 28 об.].

В тот же день были сделаны два югославских заявления. Член делегации Л. Леонтич обосновал с географической и экономической точки зрения взаимосвязи югославского хинтерланда с Триестом как портом и промышленным центром. Их разделение означало бы разрыв естественного индустриального целого и упадок Триеста. Это уже имело место в межвоенный период, когда объем портового морского тоннажа сократился на 43 % [26, л. 28 об. — 29]. Министр информации С. Касанович сделал в своем заявлении политический обзор адриатической проблемы, в условиях которой Италия пыталась в ходе двух мировых войн превратить Адриатику в итальянское море — «Маре нострум». В результате такой политики Италия в 1941—1943 гг. подвергла оккупации 32 % югославской территории, на которой погибло 457 тыс. югославов, 127 тыс. было ранено, 109 тыс. интернированы в концлагеря. Поэтому ДФЮ всего лишь требует устранить старую несправедливость и не делать новой, для чего следует установить этническую границу, которая к тому же является «самой короткой и приведет к наименьшим конфликтам» [26, л. 30—30 об.].

Выступление министра иностранных дел Италии А. Де Гаспери (возглавлял итальянскую делегацию, также получившую приглашение) изобиловало рядом малоубедительных положений. Он обвинил Югославию в применении «права первого оккупанта», что повлекло, вопреки соглашению Тито—Александер, заключение тысяч итальянцев в югославские лагеря вместо их репатриации. Кроме того, упрекнул югославскую делегацию в использовании «тактики представления максимальных предложений, с тем чтобы затем иметь возможность прибегнуть к альтернативным предложениям». Вместе с тем он заявил, что Италия во время Первой мировой войны ценой гибели 600 тыс. своих граждан не только освободила Тренто и Триест, но и была «среди создателей независимости сербов, хорватов и словенцев», а граница между двумя странами была установлена «в результате свободного взаимного согласия», воплощенного в добровольно заключенном Рапалльском договоре от 12 ноября 1920 г. Де Гаспери привел свою статистику населения Венеции-Джулии, утверждая, что итальянское большинство составляет 550 тыс. чел., а славянское меньшинство — 400 тыс. чел. Вместе с тем он соглашался, чтобы «в пределах разумного» были признаны права и интересы Югославии, и «предпринята попытка включить в славянскую территорию как можно больше славянских групп к западу от нынешней границы… при условии, что это не приведет к экономической разрухе в этом районе». Граница на основе линии Вильсона (1919) принималась как справедливая. В ответной реплике Кардель отклонил все аргументы Де Гаспери и обвинил Италию в империалистической психологии и экономической экспансии: «Италия хочет иметь уголь и поэтому желает получить Хорватскую Истрию. У Италии нет нефти, и поэтому она желает иметь Албанию» [26, л. 31—31 об.].

В дискуссию вступили и министры иностранных дел великих держав. Французский министр Ж. Бидо скептически отозвался о линиях Вильсона (1919) и Моргана (1945), а также и о Рапалльской границе, предложив оставить Триест за Италией, а триестинский порт сделать свободным портом под международным контролем. Он внес важное предложение, дать на сессии «директиву о применении этнического принципа», вследствие чего Италии нужно будет отдать югославам значительную территорию. Госсекретарь США Д. Бирнс заявил, что Триест с 1918 г. приобрел значительный хинтерланд в северо-восточной Италии, от связей с которой зависит гораздо больше, чем от связей с Югославией, при том, что Триест вообще не зависит от хинтерланда, поскольку сам себе является таковым. Из этого был сделан вывод, что город «сможет жить под итальянской администрацией», а порт должен быть свободным. Английский министр Э. Бёвин, имея в виду, что население Триеста в своем большинстве итальянское и что город долгое время находился под управлением Италии, предложил оставить Триест при автономном управлении в руках Италии, а порт сделать международным [26, л. 35 об.—36].

В. М. Молотов, несколько раз выступавший на заседании, весьма резко сформулировал, что переход Истрии в руки Италии будет означать захват чужой территории, а вопрос о Триесте нельзя оторвать от вопроса об Истрии, так как его хинтерландом является словенское и хорватское население полуострова. Когда же Триест был оторван от Италии, то он, в отличие от своего извечного экономического соперника Венеции, захирел в руках Италии. Сославшись на положения Атлантической хартии и необходимость обеспечения мира в регионе, Молотов предложил установить этническую югославско-итальянскую границу; сохранить суверенитет Югославии над Триестом с наделением его статусом федеральной единицы; свободный триестинский порт поставить под управление международной комиссии; предусмотреть экономические и транзитные льготы со стороны Югославии для обеспечения международной торговли [26, л. 34 об.—36]. Эти предложения, однако, не были включены в директивы по подготовке мирного договора с Италией, выработанные сессией для совещания заместителей министров иностранных дел. Данные директивы, носившие компромиссный характер, предусматривали формирование границы, приближающейся по своим параметрам к этнической, а также режим порта Триеста под международной юрисдикцией [4, с. 182].

С 22 сентября СМИД прекратил обсуждение мирных договоров. 27 сентября советская делегации получила указание Сталина проявить настойчивость по процедурным вопросам, не останавливаясь даже перед провалом сессии, который «означал бы прежде всего провал Бирнса, по поводу чего не пришлось бы огорчаться». Американская делегация проявила встречную непримиримость. Советник Бирнса на сессии Дж. Ф. Даллес писал впоследствии, что его шеф «не хотел ради соглашения с Советским Союзом идти на компромисс. Тогда-то и родилась наша послевоенная политика — никакого умиротворения» [24, с. 80—81].

2 октября I сессия СМИД закончилась безрезультатно. Ни одно из советских заключительных предложений не прошло. Не было подписано ни одного документа, совместного коммюнике, даже не был определен срок созыва следующей сессии. Обсуждение проблемы Истрии — Триеста вылилось на ней в острейшую дипломатическую схватку за политическое и экономическое присутствие на Балканах. Западные союзники, смирившиеся с геополитической гегемонией СССР в восточной и центральной части полуострова, всеми силами препятствовали распространению его влияния на Западно-Балканский регион.

Советское руководство расценило Лондонскую сессию как «первое после войны дипломатическое наступление на внешнеполитические завоевания Советского Союза, достигнутые в ходе войны». В Нью-Йорке и Лондоне восприняли ее результаты как первый с их стороны «урок жестокости», преподанный Москве [25, с. 58]. Тем не менее на Московском совещании министров иностранных дел СССР, США и Великобритании (16—26 декабря 1945 г.) продолжились консультации о мирном договоре с Италией. По этому вопросу между Москвой и Римом произошел обмен памятными записками. В итальянском Меморандуме (27 декабря 1945 г.) выражалось беспокойство, что «все то, что казалось торжественно приобретенным (Италией. — А. С.) в Потсдаме, кажется принесенным в жертву в Москве». В ответной советской записке (24 января 1946 г.) утверждалось, что итальянское беспокойство по поводу решений Московского совещания не имеет оснований, а Италии при обсуждении мирного договора «будет представлена полная возможность, как и на Лондонской сессии СМИД, высказаться по вопросу о Триесте и Венеции-Джулии» [27, док. 60—61, с. 81—82].

В коммунистических кругах продолжался анализ позиции ИКП и П. Тольятти по вопросу принадлежности Триеста и границы в Истрии. Так, советник посольства СССР в Югославии Д. С. Чувахин обсуждал 29 ноября 1945 г. с вице-премьером Э. Карделем позицию итальянских коммунистов по Триесту [28, док. 117, с. 316]. Представитель КПЮ при ВКП(б) Б. Зихерл в письме в ОВП ЦК ВКП(б) 19 января 1946 г. много места уделил отношению руководства ИКП к территориальным требованиям Югославии. Зихерл сделал вывод, что они выступают за оставление Италии не только Триеста, но и всего Словенского Приморья и Истрии, предоставив им «широчайшую автономию» в пределах Италии. В его письме также упоминается редкая информация о позиции хорватской усташеской эмиграции в Италии, предлагавшей создать буферное «тампон-государство Юлийской Венеции (Триест-Словенское Приморье-Истрия) или автономию этих областей в рамках Италии» [21, док. 91, с. 273—275].

Проблема Юлийской Крайны, Триеста и морской границы в Адриатике на Совещании заместителей министров иностранных дел. Этот форум проходил осенью 1945 — весной 1946 г. в промежутке между I и II сессиями СМИД. В его рамках шла разработка и согласование проектов мирных договоров с сателлитами фашистской Германии, вырабатывались подходы к решению территориальных проблем, в том числе и вопроса югославско-итальянской границы. В НКИД (с марта 1946 г. — МИД) СССР 7 января 1946 г. были разработаны директивы по проектам мирных договоров с Италией и Румынией. 19 апреля Молотов направил докладную записку Сталину с рядом предложений для советской делегации в СМИД. Среди них были и дополнения к директивам по мирному договору с Италией, содержавшим отдельный пункт «Венеция-Джулия и Триест». В нем предписывалось «поддержать присоединение к Югославии полуострова Истрия и Триеста». В качестве «второй позиции — согласиться на объявление Триеста вольным городом (по примеру Данцига до 1939 г.)». В пункте «Другие вопросы» имелся подпункт о поддержке просьбы Югославии «о передаче ей Пелагозских островов (имеются в виду острова Палагружа. — А. С.)» [29, док. 99, с. 205—207].

Заведующий отделом Госдепартамента США Д. Данн распространил 29 января 1946 г. карту итало-югославской границы, основанную на улучшенном варианте линии Вильсона. Причем американское толкование понятия этической границы включало прежде всего лингвистический признак, так как материалы австрийской (1910) и итальянской (1921) переписей, положенных в основу карты, не учитывали ни происхождения, ни родного языка, а отвечать на вопросы переписных листов нужно было на официальных языках [30, л. 40—41].

Языковые проблемы оживили общественно-политическую активность населения спорных районов. Особенно активизировалась деятельность коммунистических организаций и структур двух зон Юлийской Крайны, подчинявшихся КПЮ и ИКП. В феврале 1946 г. в Риеке прошел I съезд Антифашистского фронта женщин Юлийской Крайны, высказавшийся за присоединение к Югославии. В Пазине — II конференция Словенско-итальянского антифашистского союза. В докладе его руководителя Люботинни говорилось о массовом характере требований населения зоны «Б», в том числе и итальянского меньшинства, о присоединении Юлийской Крайны к ФНРЮ [31, л. 81, 85—87]. В апреле 1946 г. в Триесте состоялась конференция Компартии зоны «А» Венеции-Джулии. В докладе ее политического секретаря Б. Крайгера и в резолюции конференции выдвигались более сдержанные задачи — борьба за свободное волеизъявление о будущем всего края и особенно Триеста, братство между словенским и итальянским населением, разоблачалась националистическая деятельность так называемого «Комитето ди либерационе национале» [31, л. 263—264].

Интересно, что именно в это время — в марте 1946 г. — правительство БССР подготовило свой ответ на давнишнее (еще от 17 сентября 1945 г.) письмо министра иностранных дел Франции Ж. Бидо с просьбой изложить свои взгляды на мирный договор с Италией. Белорусский ответ 27 марта 1946 г. был представлен заведующим I Европейским отделом МИД С. П. Козыревым на рассмотрение заместителю министра иностранных дел СССР В. Г. Деканозову и получил одобрение. В документе отмечалось, что итальянские войска, отступая из-под Сталинграда, с декабря 1942 по май 1943 г. вели на территории Белоруссии ожесточенную борьбу с партизанами и нанесли большой урон народному хозяйству республики. Поэтому было бы справедливо получить с Италии определенную сумму репараций. Точная сумма не определялась в надежде на выделение справедливой доли, но допускалось ее понижение, так как Италия первой порвала с Германией. По вопросу об установлении справедливой границы с Югославией подчеркивалось, что Белоруссия испытывает «живейшее сочувствие» борьбе югославского народа за свое национальное объединение, так как сама недавно осуществила объединение своего народа и выступает за передачу Югославии Юлийской Крайны, а также Триеста, который нельзя отрывать от этого края [32, л. 2—10].

На ход обсуждения проблемы Юлийской Крайны сильно повлиял кризис на Среднем Востоке, вызванный поддержкой Советским Союзом азербайджанских и курдских сепаратистов в Иране и его отказом вывести полностью свои войска из этой страны. Провоцирующие действия СССР вдоль условной линии от Афганистана до Италии, обозначаемой в стратегическом планировании США как Северный ярус, заставили Вашингтон приступить к разработке новой политики по отношению к CCCP с целью заполнить геополитический вакуум вдоль упомянутой линии. Не случайно известная речь У. Черчилля в Фултоне была произнесена 5 марта, в разгар иранского кризиса, который стал для американских политиков уроком и поводом для силового разговора с Москвой не только на Среднем Востоке, но и в Юго-Восточной Европе [33, с. 80—82].

Тогда же, в марте 1946 г., в советской делегации на совещании заместителей министров обсуждался план реализации югославских требований путем увязывания итало-французских и итало-австрийских территориальных проблем с югославско-итальянскими, с целью сыграть на противоречиях между западными странами. Советские эксперты внесли 9 марта следующее предложение: «требования французов по поводу исправления франко-итальянской границы нам следовало бы поддержать, но лишь в том случае, если союзники согласятся с предложением югославов в отношении их границы с Италией». Если же союзники будут настаивать на принятии американской линии, то СССР следует поддержать предложение Австрии о передаче ей Южного Тироля исходя из следующего. Этот шаг значительно укрепит стратегическое положение Австрии, что отвечает советским интересам, так как «в случае осложнений наших отношений с западными союзниками, последние могут использовать Италию против нас на австрийском направлении». Кроме того, передача Южного Тироля Австрии привела бы к реваншистским тенденциям со стороны Италии. Это заставит Вену искать поддержку у соседних стран и СССР, что «может создать некоторые условия для нашего влияния в Австрии». Что касается претензии Франции на демилитаризацию итальянского района франко-итальянской границы, которая лишила бы Италию естественного оборонительного рубежа от Швейцарии до Лигурийского моря, то такое положение привело бы «к постоянной угрозе Италии со стороны Франции, что может прочно привязать итальянцев к англо-французскому блоку, в чем мы, безусловно, не заинтересованы». Исходя из этого советские эксперты предлагали отклонить французскую идею демилитаризации итальянской зоны, «сославшись на то, что это было бы несправедливым актом по отношению к Италии и ущемило бы национальную гордость итальянского народа» [32, л. 12—13]. (Указанные резоны вскоре потеряли свою актуальность, так как 1 мая 1946 г. II сессия СМИД отклонила претензии Австрии на Южный Тироль, как не соответствующие решению I сессии о том, что границы Австрии останутся неизменными [32, л. 43]).

1 апреля 1946 г. советская делегация на Совещании заместителей министров приняла предложение эксперта А. А. Геращенко об активной реализации установки на включение Истрии и Триеста в состав Югославии [32, л. 58]. 8 апреля Геращенко в письме Молотову изложил три предложения для советской делегации в Комиссии экспертов при обсуждении итало-югославской границы, которые можно вносить «в порядке последовательности» (то есть территории, переходящие к Югославии, и описание границы — по убывающей) [34, л. 74—75]. 10 апреля заместитель министра иностранных дел СССР Ф. Т. Гусев получил указание из Москвы настаивать на передаче Югославии всей Истрии, создание в Триесте федеральной единицы и объявлении порта свободным. 11 апреля Геращенко имел частную беседу с руководителем американской группы в Комиссии экспертов Мозли, из которой выяснилось, что США, напротив, будут настаивать на сохранении Триеста в составе Италии по причине его якобы слабой экономической связи с ФНРЮ (название югославского государства с 29 ноября 1945 г.). Подлинной причиной были опасения, что переход крупных страховых и судоходных компаний Триеста к Югославии может привести к их национализации, что повлечет отлив капитала и сокращение деловой активности порта [32, л. 59—61]. При обсуждении 15 апреля 1946 г. американского проекта возникли разногласия о национальном составе населения Истрии. По итальянской переписи 1921 г., в крае проживало 178 тыс. итальянцев, а по югославской переписи, проведенной в октябре 1945 г., — только 84 тыс. Западные делегации старались опорочить объективность югославской переписи, советская делегация всячески ее защищала [32, л. 62—63].

И. Броз Тито, пригласив 22 апреля 1946 г. на встречу советского посла А. И. Лаврентьева, упомянул, что в Лондоне в Комиссии экспертов «идет очень большая дискуссия» об этнической границе между Италией и Югославией. Он высказал мысль о возможном отказе советской делегации от подписания документа, который не соответствовал бы прежним согласованным позициям. Лаврентьев информировал Тито, что советская делегация в СМИД поддержит предложение ФНРЮ о «демилитаризации итальянской стороны итало-югославской границы и не будет возражать против демилитаризации итальянской стороны франко-итальянской границы» [21, док. 93, с. 283].

Проблема демилитаризации границ вообще была активным переговорным фактором, часто использовавшимся в корыстных политических целях. Так, Югославия еще до решения по югославско-австрийской границе поставила 29 апреля вопрос о 30-километровой демилитаризованной зоне вдоль этой границы. Однако Вышинский, Джебб и Данн отклонили такую югославскую поспешность [35, л. 20]. Уже 1 мая 1946 г. Вышинский, с тем чтобы затруднить решение невыгодного для советской стороны вопроса о демилитаризации франко-итальянской границы, предложил рассматривать его в пакете с итало-югославской границей, то есть решить вопрос в принципе, хотя линии этой границы еще не существовало [35, л. 72].

В связи с обсуждением сухопутной итало-югославской границы остро встал вопрос о ее морских участках и принадлежности ряда островов. Далматинские острова и община Зара (Задар) еще 12 сентября 1945 г. по предложению США были переданы I сессией СМИД в состав Югославии [34, л. 34]. Однако в отдалении от них, в середине Адриатического моря имелся остров Пелагоза (Палагружа) с группой мелких островков. 11 марта 1946 г. на рабочем заседании заместителей министров американцы предложили оставить Пелагозу под суверенитетом Италии. Советская делегация попыталась провести предложение об обсуждении проблемы Пелагозы отдельным вопросом, но западные страны отвели его, заявив, что острова Пелагоза не входят в группу Далматинских островов и всегда принадлежали Италии, будучи расположенными ближе к ее побережью. На этом основании американцы 15 марта предложили включить в статью проекта мирного договора о передаче Югославии Далматинских островов и Зары также и пункт о закреплении Пелагозы за Италией, отметив, что Югославия только теперь начала оспаривать их принадлежность. По предложению советской делегации рассмотрение проблемы Пелагозы было перенесено на совещание заместителей министров. Из МИД СССР 16 марта последовало указание поддерживать Югославию в вопросе о Пелагозе, в новом указании 19 марта — продолжать настаивать на передаче ей островов [32, л. 69—70].

2 апреля Совещание заместителей министров заслушало вопрос о передаче Пелагозы Югославии. Председатель редакционной комиссии проф. Гро подчеркнул, что географически острова располагаются ближе к Италии, и рассуждал, относить ли их к Далматинским островам. Британский заместитель министра Г. Джебб пытается представить вопрос как недоразумение, заявив, что Гро путает Пелагозу с Лагозой из Далматинских островов. Однако советский заместитель министра Ф. Т. Гусев указал на неосведомленность своего британского коллеги и дал слово для справки эксперту профессору В. Н. Дурденевскому [32, л. 71—72]. Он сообщил, что до Первой мировой войны острова Пелагоза принадлежали Австро-Венгрии и в административном отношении входили в Далмацию. После длительного спора из-за этих островов Югославия только в 1924 г. впервые признала итальянский суверенитет над ними, предусмотренный еще ст. 3 Рапалльского соглашения (1920). Затем долго шел спор за право рыболовства, позже урегулированный Конвенцией в Бриуни, по которой Италия признала преимущественное право югославов на ловлю рыбы вокруг Пелагозы. Поэтому временное население на островах состоит в рыболовецкий сезон из югославских рыбаков, постоянные же жители — сторож маяка и контролер метеостанции. Дурденевский без полной уверенности замечает, что Пелагоза и Лагоста (Ластово) относятся к Далматинским островам [30, л. 374—375]. После выступления советского эксперта все согласились включить пункт о Пелагозе в проект мирного договора с Италией [30, л. 401]. Это обсуждение имело решающее значение в судьбе архипелага. На II сессии СМИД Вышинский 1 мая предложил принцип, принятый в отношении Далматинских островов и общины Зара, распространить и на острова Пелагоза [35, л. 65]. 2 мая 1946 г. СМИД решает передать их Югославии, но не возводить здесь военных сооружений, а также не милитаризовать итальянский о. Пиноса, лежащий вблизи Пелагозы [32, л. 73].

Проблема Юлийской Крайны и Триеста в Межсоюзной комиссии экспертов по итало-югославской границе. Председатель этой комиссии, созданной на Совещании заместителей министров, французский дипломат Вольфром 18 февраля 1946 г. предложил трактовку задач и методов работы комиссии, из чего следовало, что наряду с этническими данными будут приниматься во внимание географические и экономические соображения. Это обусловило долгое обсуждение вопроса о районах обследования со смешанным населением [30, л. 134, 140—168]. В тех случаях, когда это было выгодно советским представителям, они прибегали к использованию этнического принципа, который играл против югославов лишь в приморских городах. Так, зам. министра иностранных дел СССР Ф. Т. Гусев предложил 22 февраля передать Югославии район Тарвизио, так как в нем «совсем нет итальянцев, а то обстоятельство, что в нем большинство немцев, не имеет значения, так как речь идет не о немцах, а о итальянцах и словенцах» [30, л. 211].

В марте 1946 г. Комиссия экспертов была направлена в Юлийскую Крайну для обследования этнического положения и выработки предложений о границе. На заседаниях Комиссии 10—13 марта обсуждалось положение в самом Триесте. Итальянцы доказывали, что словенское население города не подвергалось репрессиям, поэтому его эмиграция из Триеста была незначительной. Югославы же утверждали, что большое количество словенцев были вынуждены покинуть Триест, вследствие чего изменился этнический состав его населения. В результате опроса Комиссия выяснила, что доля словенцев и хорватов составляет в Триесте 20—25 %, поэтому этническую линию придется проводить таким образом, чтобы сам Триест оставить к западу от линии границы (то есть в Италии), а все ближайшие села — к востоку (то есть в Югославии). Когда Комиссия 15 марта работала на месте, выехав в Триест и другие города, ее всюду встречали по дорогам огромные толпы с плакатами, портретами Тито и югославскими флагами. Однако западные дипломаты посчитали, что эти демонстрации «являются искусственными» и окончательное решение о линии границы «будет принято независимо от желаний народа» [32, л. 55—56].

В «Краткой справке о работе советской делегации в Межсоюзной комиссии экспертов по изучению итало-югославской границы» отмечалось, что после подготовительной работы в Лондоне и Белграде работа на месте шла в Юлийской Крайне на протяжении 27 дней (9 марта — 4 апреля 1946 г.). Она состояла в посещении отдельных участков пограничной полосы, в интервью и беседах с представителями населения и местных организаций. Триест обследовали 8 дней, Истрию — 10, северные участки — 8 дней [34, л. 25]. Были заслушаны наиболее влиятельные проитальянские («Комитеты национального освобождения», палаты Труда, муниципальные советы городов) и проюгославские (Антифашистский итало-славянский союз, Народно-освободительные комитеты, объединенные профсоюзы «Синдикати Уничи») местные организации. Причем получаемые от них сведения были противоположны. Протоколы интервью официальных представителей общин, а иногда и непосредственно населения на улицах использовались для корректировки данных по статистике национальностей из прежних переписей. Советские эксперты считали итоги переписи населения в Истрии, проведенной в октябре 1945 г. югославским Адриатическим институтом, надежными. Западные же эксперты не верили этой переписи, считая, что она проводилась в условиях политического давления. Как следует из справки, в Триесте главной трудностью оказалось выяснение национального состава населения. Старые переписи преуменьшали число славянского населения, так как учитывали не национальность, а «разговорный язык» — для многих славян таковым был итальянский. Поэтому, по данным переписей, доля славян в Триесте составляла от 8 до 27 %, тогда как в действительности их, по-видимому, было не менее 40 % в самом городе, пригороды же и окрестности были полностью славянскими. Однако доказать это точными цифровыми данными было весьма трудно. Экономически Триест был связан с Югославией и ближайшими дунайскими странами, а слабее всего — с Италией [34, л. 26].

Касательно других регионов в справке отмечалось, что население Горицы и Монфальконе — смешанное (как в Триесте и Пола), но экономически тяготеет к югославской территории. Район Бенешской (Венецианской) Словении (с 1868 г. — под итальянской властью) — горная страна, населенная словенцами, которые «сильно итальянизированы и запуганы итальянскими властями». Представители общин заявляли о «чисто итальянском населении», однако население в качестве родного языка использует диалект словенского. В Канальской долине (район Тарвизио, примыкающий к Австрии) итальянцы — недавние (с 1918 г.) пришельцы, но здесь ведется энергичная итальянизация. Коренное же население — словенцы и немцы. Несмотря на сильную эмиграцию, славяне как наиболее старый этнический слой по-прежнему составляют значительную группу [34, л. 27—28].

Принятые еще на Лондонской сессии СМИД подходы к решению территориальных споров отводили исторической аргументации подчиненное место по сравнению с этнической. Однако, несмотря на это, в советской группе экспертов шла разработка и исторических аргументов принадлежности югославянам Юлийской Крайны и Триеста. Так, в специальной справке эксперта Хвостова сообщалось, что по Венскому мирному договору (14 октября 1809 г.) Наполеон отторг от Австрийской империи Горицию, Северную Истрию с Триестом, Каринтию, Крайну, австрийскую Хорватию до р. Саввы, Фиуме. В 1810 г. все эти земли были объединены в Иллирийские провинции, в состав которых были также включены Венецианская (Южная) Истрия, Далмация, Рагуза (Дубровник). Декретом Наполеона (15 апреля 1811 г.) в Иллирийских провинциях в качестве административного и школьного языка был принят славянский, а именно — наречие, употребительное в районе Дубровника. Когда встал вопрос о границе с Итальянским королевством, тоже находившимся под властью Наполеона, то она была проведена западнее р. Изонцо (Соча) и восточнее р. Тальяменто (Тилмент) — приблизительно по водоразделу между ними. Таким образом, Триес, Горица и Градишка были признаны Наполеоном славянскими [34, л. 76].

Между тем Межсоюзная комиссия экспертов по изучению итало-югославской границы не смогла прийти к соглашению. 23 апреля 1946 г. вместо одной согласованной линии она представила четыре разграничительные линии границы. Советская линия была проведена к западу от нижнего течения р. Соча (Изонца), почти совпадала со старой итало-австрийской границей 1866 г. и максимально учитывала все, даже чрезмерные, претензии Белграда. Она оставляла на югославской стороне значительные территории на севере Юлийской Крайны — восточную часть Канальской долины в Юлийских Альпах с городами Понтеба и Тарвизио, часть Бенешской (Венецианской) Словении с городом Чедад, а также весь район Горицы с городами Крмин и Градишка, весь район Словенского Приморья и весь Триестинский залив и городами Тржич и Триест. Французская, английская и американская линии одним пучком проходили гораздо восточнее и оставляли на итальянской стороне все упомянутые в советском варианте районы и города. Юго-восточнее Триеста эти три линии разделялись, по-разному углубляясь в территорию полуострова Истрия, который даже в соответствии с линией Моргана считался югославским. Французская (наиболее близкая к советской) передавала Италии обширный район вокруг Триестинского залива с Триестом и северо-западное побережье Истрии до города Новиграда. Английская линия оставляла за Италией все западное побережье Истрии с городами Новиград, Воднян, Пула и даже выходила у южной оконечности полуострова на его восточное побережье. Американская линия шла еще восточнее. Она отдавала Италии административный центр Пазин и юго-восточное побережье Истрии, оставляя у Югославии лишь северо-восточное побережье Истрии с городом Риекой [36, str. 50—51].

Югославско-итальянская граница в работе первой части II (Парижской) сессии СМИД (25 апреля — 16 мая 1946 г.). Свою твердую позицию по вопросу Юлийской Крайны и Триеста СССР отстаивал в противовес западным странам и на II (Парижской) сессии СМИД, работавшей с перерывом (апрель — май, июнь — июль 1946 г.). Накануне сессии были разработаны «Рекомендации, предлагаемые советской делегацией по вопросу итало-югославской границы». Ее очертания в целом совпадали с линией советских экспертов. В рекомендации отмечалось, что такая граница подкреплена «как этническими, так и экономическими соображениями». Этот важнейший документ, на котором базировалась вся стратегия поведения советской делегации, содержал и описание отдельных регионов Венеции-Джулии с наиболее важной аргументацией. 1) Истрия — историческая славянская этническая территория. Славяне живут здесь с VII—IX вв. Венецианцы появились в XII в., господствуя только в отдельных городах. Итальянцы по переписи 1910 г. составляют 38,8 %, по более достоверным данным 1945 г. — 27,5 %. Они живут лишь в западной и южной части Истрии, нигде не занимая сплошной территории. По югославской переписи 1945 г. — итальянцы составляли большинство лишь в 9 коммунах из 43. Экономически Истрия неделима. 2) Триест — в Рекомендациях суммировались уже приводившиеся выше сведения [34, л. 82—83]. 3) В Словенском Приморье предлагаемая граница должна несколько отступить к западу от этнической линии. Это аргументировалось тем, что район Монфальконе (с итальянским большинством населения) экономически связан с Триестом. Градишка и Кормонс — экономически связаны с Горицей (город со смешанным населением, но расположен на славянской этнической территории) и коммунами к востоку от Горицы. 4) Бенешская (Венецианская) Словения — регион со славянским населением (34 тыс. чел.) в высокогорье в бассейне рек Натисоне, Торре, Резья. Обеспечение коммуникаций с ними невозможно без включения в состав Югославии узкой полосы Фриульской равнины, населенной фриульцами (фурланами) и итальянцами [34, л. 84]. 5) В районе Тарвизио (Канальская долина) итальянцы на данный момент составляют большинство, но являются элементом пришлым (их приток начался после 1920 г. и особенно усилился после 1939 г.). Коренное население — словенцы. По переписи 1910 г., наиболее многочисленным населением были австрийцы, но их значительная часть в 1940—1943 гг. выехала, оптировав германское гражданство, славяне же остались. В Рекомендациях подчеркивалось, что в результате такой линии границы численность итальянцев (причем все они проживают только в городах), которые останутся в Югославии, составит 283,2 тыс. чел. Численность же словенцев и хорватов, возвращаемых в Югославию, — 540,6 тыс. чел. [34, л. 85].

СССР, испытывая на себе по вопросу Юлийской Крайны сильное давление западных стран, в свою очередь, оказывал давление на Италию. В самом начале II сессии — 26 апреля 1946 г. Молотов настаивал на внесении в мирный договор с Италией фразы «и несет свою долю ответственности за эту войну» [37, л. 21—22]. Он также сообщил претензию СССР на репарации с нее в размере 100 млн долл. США, что составляет лишь незначительную часть причиненного ущерба. Молотов сформулировал положение, что «вторжение итальянских войск на территорию других государств не должно остаться безнаказанным», и привел ряд впечатляющих примеров. Так, 8-я итальянская армия в составе 250 тыс. чел. дошла в августе 1942 г. до Дона, продвинувшись в глубь советской территории до 1500 км. Минск, который подвергся вторжению не только немецких, но и итальянских войск, является одним из самых разрушенных городов Советского Союза. Харьков, где также были итальянские войска, стал одним из самых разрушенных городов Украины [37, л. 24—25].

3 мая на сесии было дано слово итальянскому представителю Де Гаспери, который акцентировал внимание на тех местах доклада Комиссии экспертов, которые отвечали интересам Италии. Он говорил об итальянском характере Тарвизио, Горицы, Монфальконе, Ронче, всей долины р. Изонцо, Триеста. Итальянский представитель вновь подверг сомнению результаты переписи 1945 г. Адриатического института Сушака и констатировал, что Комиссия экспертов высказалась за ту линию, которую он рекомендовал I сессии СМИД в Лондоне и которая была в 1919 г. названа линией Вильсона [37, л. 147—149]. Говоря о четырех линиях границы в Юлийской Крайне, Де Гаспери отметил, что советская линия «совершенно не принимает во внимание этническое равновесие» и не учитывает критерия, установленного в Лондоне — как можно меньше меньшинств под чужим управлением. Так, советская линия не оставляет никаких славянских меньшинств на итальянской территории, но передает Югославии около 600 тыс. итальянцев по современной оценке или 480 тыс. по переписи 1910 г. Даже французская линия, отнимающая у Италии юго-запад Истрии с городами Ровиньо (Ровинь) и Поло (Пола), оставляет 89 тыс. словенцев в Италии, а 180 тыс. итальянцев — в Югославии [37, л. 150].

Молотов вынужден был 4 мая давать отповедь Де Гаспери, заявив, что Юлийская Крайна до 1918 г. никогда не принадлежала Италии и для нее этот край — «случайный результат ликвидации империи Габсбургов». С другой стороны, демократическая Италия не должна стремиться к тому, к чему стремилась фашистская Италия. Ведь даже австрийская перепись 1910 г., преуменьшавшая число славянского населения, насчитывала в крае 463 тыс. славян и 332 тыс. итальянцев. Таким образом, заключил Молотов, «Юлийская Крайна с ее историческим прошлым является югославской территорией» [37, л. 152—153]. Молотов резко критиковал английскую и американскую линии, которые искусственно отрезали от Югославии узкую полоску (от 1 до 8 км) всего западного побережья полуострова Истрия и закрывали ФНРЮ в этом районе доступ к морю. По мнению Молотова, «несправедливость такого ущемления Югославии очевидна и поистине не имеет прецедентов», так как подобный подход «похож на наказание Югославии и ее словенско-хорватского населения». Касательно Триеста были повторены оценки о том, что он является центром славянского края, «главным и даже единственным крупным портом» для Югославии, передача которого Италии повредит ему самому, а оставление в составе Югославии послужит интересам Чехословакии, Австрии, Венгрии, Румынии, Польши. Приведенные Де Гаспери цифры об итальянцах, остающихся в ФНРЮ, по мнению Молотова, «не подтверждаются и не могут служить аргументом». Тем самым советская делегация вновь последовательно и твердо выступила за удовлетворение национальных претензий Югославии, которые дают возможность «покончить с исторической несправедливостью в отношении южных славян» [37, л. 154—156].

В ходе дальнейшей дискуссии Бидо заявил, что, выбирая между двумя линиями — линией Рапалло, которая не оставила ни одного итальянца в Югославии, но много словенцев и хорватов в Италии, и линией, которая дала бы обратный результат (то есть советской линией. — А. С.), нужно «выбрать такую линию, которая давала бы наименее плохой результат», чему соответствовала французская линия. Бирнс и Бевин с использованием статистических данных отстаивали свои линии [37, л. 159—164]. Молотов же буквально обрушился на результаты Комиссии экспертов, считая, что они «перепутали проблему с деталями этой проблемы» и поэтому их выводы «не могут служить основой для нашего решения, так как они приводят к абсурдным положениям». Молотов настаивал, что основной проблемой было исправление исторической несправедливости в отношении южных славян в районе Юлийской Крайны и экспертам не поручалось «расщеплять» край на две части — восточную и западную, поэтому «они занялись не своим делом». Нельзя голову — Триест отрезать от тела — Юлийской Крайны [37, л. 164—166]. Было очевидно — на этом заседании все соглашались, что этнический подход в Юлийской Крайне должен быть дополнен экономическими и географическими факторами, но делали из этого совершенно разные выводы [37, л. 157, 163 ,167].

Когда дискуссия локализовалась на проблеме Триеста, Молотов предложил на вечернем заседании 4 мая решать проблему «как главный вопрос из цикла вопросов», так как все остальные будут согласованы в короткий срок. Он в очередной раз отстаивал югославскую принадлежность Триеста и даже сравнивал Триест (с его итальянским населением) и Юлийскую Крайну (с ее хорватским населением) со Львовом с его польским населением и Западной Украиной, центром которой Львов является. Бирнс, не слыша никаких доводов, заявил, что Триест получил свою первую письменную хартию в 1472 г. на итальянском языке, поэтому нельзя итальянский город с итальянским населением отдавать Югославии. Молотов в ответ указал на изолированный характер итальянского населения города и отвел как некорректный пример XV в., когда Италии еще не было, и имелась в виду Венецианская республика. Также обратившись к исторической аргументации (была явно использована справка Хвостова), он привел пример XIX в., когда Наполеон, считая Триест, Горицу и Градишку славянскими землями, включил их в Иллирийские провинции, где был принят славянский язык. Понимая, что он в одиночестве, Молотов выдвинул идею своеобразного размена — в вопросе Триеста пойти навстречу Югославии, а в колониальном и репарационном вопросах — навстречу Италии. В ответ на предложение Бирнса о плебисците только в западной части Юлийской Крайны, которое вызвало сомнение даже у Бевина и Бидо, Молотов предложил плебисцит в Триесте и всей Юлийской Крайне [37, л. 170—180].

5 мая 1946 г. в ходе беседы с Молотовым на обеде в посольстве СССР Бирнс выдвинул новую идею по итало-югославской границе. Он предложил установить ее на один год (с окончательным решением на Генеральной Ассамблее ООН) между британской и французской линиями, «причем возможно ближе к линии, предложенной французами», дав понять, что готов принять и линию Моргана (то есть существующую демаркационную линию). Это было некоторой уступкой в пользу Югославии. Молотов, развивая высказанные накануне мысли, отметил, что для решения проблемы можно избрать один из двух путей. Или провести референдум во всей Юлийской Крайне, или «сейчас решить» вопрос о Триесте в пользу Югославии, пойдя Италии навстречу в вопросе о колониях («Италии можно было бы передать под опеку что-либо из ее бывших колоний») и репарациях (получив Триест, Югославия могла бы «сократить свои репарационные претензии к Италии или вовсе отказаться от них»). Молотов считал, что передача Италии Триеста «будет занозой в теле Югославии», а временное решение по границе «будет представлять собой рану». Он упрекнул Бирнса в том, что США «не содействуют своими предложениями» решению проблем мирного договора с Италией [38, док. 112, с. 476—477].

Вместе с тем, понимая невозможность противостоять согласованной позиции западных стран, СССР 6 мая был вынужден внести предложение об объявлении Триеста вольным городом по примеру Данцига. Запад соглашался, но лишь «на крайний случай», при этом хотел иметь с Триестом таможенный союз, что советская сторона считала нецелесообразным. Советская делегация отдавала себе отчет, что в случае принятия ее предложения по Триесту о югославско-итальянской границе придется договариваться особо [32, л. 67—68]. В тот же день газета «Правда» опубликовала карту Юлийской Крайны с советской, французской, английской и американской линиями границ. Советское предложение по Триесту вытекало также из необходимости учитывать опасения Запада о чрезмерном усилении Югославии за счет ее территориальных претензий к соседям. Так, венгерский представитель П. Ауэр сообщал 8 мая в свой МИД (вся шифропереписка была известна Москве) о циркулирующем в связи с триестинским вопросом в кулуарах сессии мнении о том, что «Тито подготовляет славянскую Среднюю Европу, портом которой был бы Триест» [39, л. 66].

В стремлении отстоять права ФНРЮ на ее словенские и хорватские земли в Юлийской Крайне делегацией СССР использовались любые возможности. Нами выявлен интересный документ — докладная записка советского эксперта академика Л. Н. Иванова (историк международных отношений, видный специалист в области военно-морского соперничества великих держав) Молотову от 8 мая 1946 г. Иванов сообщал о хороших личных отношениях и двух завтраках с английским членом Комитета экспертов, крупным английским историком, директором Института внешних сношений Чатэм Хауз в Лондоне, заведующим научно-исследовательским отделом Форин офис Арнольдом Тойнби. В записке сообщалось, что Тойнби во время Первой мировой войны выпустил книгу, где отстаивал присоединение Триеста и всей прилегающей к нему области к Сербии, обосновывая это историческими, экономическими и географическими аргументами. По существу вопроса Иванов сообщал следующее. Тойнби, сожалея о «тупике» в вопросе о Триесте, изложил концепцию возможного компромисса — принять за основу для будущей итало-югославской границы линию, предложенную французской делегацией при одновременном превращении самого Триеста в «вольный город», управляемый международной администрацией и не находящийся под суверенитетом ни Италии, ни Югославии. Тойнби осознавал, что «такое решение не удовлетворит ни Италию, ни Югославию. Но лучше принять несовершенное решение, чем никакого решения вообще». Иванов сделал вывод: «Я не знаю, высказывал ли профессор Тойнби только свою личную точку зрения, или это было некоторым “прощупыванием почвы” для компромисса, предпринятым с английской стороны, во всяком случае, я считаю своим долгом срочно довести до Вашего сведения об указанном разговоре». Записка была разослана Молотову, Вышинскому, Деканозову, Гусеву [34, л. 114—115].

По записке Иванова была проведена определенная работа. В I Европейском отделе МИД была подготовлена справка «К вопросу о Триесте», где сообщалось, что А. Тойнби совместно с рядом видных английских ученых и публицистов в 1915 г. выпустил книгу «Национальность и война». В пятой главе этой книги под названием «Триест и Италия» автор доказывал неправомерность притязаний Италии на Триест. Далее в справке давалось краткое изложение этой главы [34, л. 127—129]. По окончании первой части Парижской сессии, которая была призвана выработать совместную платформу четырех стран для предстоящей мирной конференции, стало ясно, что добиться согласованного решения по Юлийской Крайне не удается.

Триестинская проблема оказывала влияние и на межгосударственные отношения внутри формирующегося советского блока. Так, на встрече Тито со Сталиным в Москве 27 мая 1946 г. Триест был первым вопросом, который поднял сам Сталин. Тито благодарил Молотова за поддержку в СМИД и настаивал на продолжении усилий по передаче Триеста ФНРЮ. Однако Сталин в ответ лишь ограничился предостережением о трудностях возможного включении Албании в состав Югославии до решения вопроса о Триесте [40, с. 22].

Проблема международного режима свободного порта Триест. Комитет экспертов по выработке проекта Конвенции о режиме свободного порта Триест был учрежден еще в сентябре 1945 г. по решению Лондонской сессии СМИД, на которой была выдвинута и начала активно обсуждаться данная идея. На II сессии СМИД она приобрела уже самостоятельный характер. Советские разработки международного режима Триестинского порта были основаны на представленных 23 января 1946 г. югославской делегацией материалах, учитывавших опыт Танжера, Дальнего, Дунайской комиссии. Группа советских экспертов, в которую входили крупные специалисты по морскому праву, к марту 1946 г. помогла югославам разработать текст проекта протокола [34, л. 38—41]. Для этого была проделана огромная подготовительная и аналитическая работа. В объяснительной записке видного специалиста в области международного права профессора В. Н. Дурденевского подчеркивалось, что «свободный порт с международным управлением является новым явлением в международном праве». Марокканский Танжер, в котором с 1923 г. имелось такое управление, не был свободным портом. Положения Севрского договора (1920) о свободных зонах в турецких портах Стамбула и Гайдар-паша не получили осуществления. Первый реальный опыт сочетания международного управления и свободного таможенного района в одном порту представил собой в 1945 г. маньчжурский Дальний со смешанной советско-китайской администрацией. В Триесте подобная администрация будет носить более сложный характер ввиду большего количества заинтересованных стран. Преимущество же должна иметь страна, под суверенитетом которой порт будет находиться. Этот принцип провела в 1938 г. Румыния в отношении Европейской Дунайской комиссии. В записке подчеркивалось, что все содержание проекта протокола исходило из предположения, что Триест будет югославским [34, л. 37]. Был составлен и ряд других справок и информаций — о режиме портов международного значения, установленном в 1921—1923 гг., о вольном городе Данциге, о Статуте Мемеля (Клайпеды) [34, л. 137, 143, 176—180, 184—185].

В отчете советского представителя академика Л. Н. Иванова о работе Комитета экспертов по режиму свободного порта Триеста отмечалось, что «по конфиденциальной договоренности с нами» югославская делегация представила 4 апреля 1946 г. свой проект. В нем были выдвинуты положения, «явно несовместимые с положениями английского проекта», что заставило экспертов заняться сравнительным анализом двух документов [34, л. 72—73]. Горячая тема вышла за рамки комитета. 4 мая на пленарном заседании II сессии Молотов втянулся в затяжную пикировку с Бёвиным о различии в подходах к проблеме Триеста-города и Триеста-порта [37, л. 170—180].

Уже на этапе подготовки к Парижской мирной конференции Молотов представил 17 июля Сталину на утверждение Положение о свободном порте Триеста [34, л. 6]. Однако работа над этим документом продолжалась и дальше. Так, Деканозов в письме Молотову от 19 июля писал, что в первоначальном советском проекте речь шла о порте в границах до 1939 г., но в окончательном тексте эта позиция была исключена. СССР был не заинтересован в расширении размеров порта, поэтому было сочтено «правильным ограничить эту территорию границами 1939 г.». Такой же точки зрения придерживались и югославы. Англичане же, наоборот, стремились «к весьма значительному расширению» территории порта, имея в виду развитие здесь промышленности с беспрепятственным допуском иностранного капитала [34, л. 290]. Требовалась все более широкая доказательная база. Поэтому 29 июля 1946 г. была завершена разработка справки «О свободных зонах, предоставленных отдельным странам». В ней обобщался опыт установления свободных зон в различных портовых городах: польской — в Вольном городе Данциге (1920), югославской — в греческих Салониках (1923) и итальянском Фиуме (1924), чехословацкой — в германском Гамбурге и Штеттине (1919) [34, л. 186].

Югославско-итальянская граница в работе второй части II (Парижской) сессии СМИД (15 июня — 12 июля 1946 г.). Проблема Триеста выглядела столь сложной и неразрешимой, что итальянская делегация после возобновления работы сессии пошла на необычный политико-дипломатический трюк. По поручению министра иностранных дел Италии А. Де Гаспери 17 июня Молотова посетил итальянский посол в Польше коммунист Э. Реале. Причем он имел вербальное послание не только от своего министра, воспринимавшегося в Москве махровым реакционером, но и от главы ИКП П. Тольятти. Посол передал слова Де Гаспери о том, что если Италии пойдут навстречу в вопросе Триеста, то она «будет готова дать письменную гарантию» Москве никогда не воевать против СССР и не вступать во враждебные ему блоки; порт Триеста «в руках Италии будет столь же надежен в отношении к СССР, как и в руках Югославии»; верфи Триеста будут строить суда для Советского Союза. Де Гаспери даже спекулировал тем, что, избавившись от англо-американского засилья, Италия будет вести по отношению к Москве «политику истинной дружбы». Не менее интересным было и переданное Реале мнение Тольятти. Он считал, что отчасти из-за недостаточно дружественного отношения Кремля к Италии ИКП получила на парламентских выборах лишь 4 млн голосов вместо ожидаемых 6 млн. Поэтому любой жест со стороны СССР в пользу Италии мог бы очень усилить позиции ИКП. После озвученной просьбы Тольятти «интернационализировать Триест» Молотов прекратил беседу с Реале. Мифическое обещание Рима отказаться от участия в антисоветских блоках дошло до западных союзников и вызвало их беспокойство. Де Гаспери пытался даже этот факт использовать для убеждения Москвы в дружественных намерениях Рима, но лишь с одной целью — добиться решения вопроса о Триесте в свою пользу [15, с. 126—127].

Заседания второй части сессии протекали в особенно сложных дискуссиях. Важнейшую роль в согласовании позиций приобрели личные встречи В. М. Молотова и Д. Бирнса. На обеде у госсекретаря США в отеле «Мерис» 21 июня хозяин приема Бирнс констатировал, что самый важный вопрос в повестке дня — это вопрос о Триесте. Осознавая необходимость компромиссного решения, он предложил вынести вопрос о Триесте на мирную конференцию в составе 21 государства антигитлеровской коалиции. (На таком форуме западные страны, располагая большинством голосов и при отсутствии согласованных рекомендаций СМИД, могли бы провести решения в своих интересах). Но еще больше, чем свое, Бирнс рекомендовал принять предложение Ж. Бидо, сделанное на официальном заседании в тот же день, — передать Югославии большую часть Юлийской Крайны, но без Триеста, предусмотрев для него международный контроль ООН на 10—15 лет с последующим плебисцитом. Бирнс хотел, чтобы Молотов «совершенно определенно знал, что США не намерены согласиться на передачу Югославии Триеста, где 75 % населения составляют итальянцы». При этом он напомнил, что в Потсдаме США пошли «на весьма значительные уступки» Москве, согласившись передать Польше Силезию. Тем не менее Молотов отклонил все предложения Бирнса как неприемлемые. Временный международный режим в Триесте он оценил как «новый гнойник», а настойчивые притязания Италии на этот город как «стремление сохранить за собой плацдарм на Балканах». Встреча закончилась на невеселой ноте: Бирнс заявил, что «исчерпал всю свою изобретательность, и теперь очередь за Молотовым» [29, док. 123, с. 268—269].

На новой встрече Бирнса с Молотовым в отеле «Мерис» 24 июня советский министр, вновь отклонив план Бидо, выдвинул свои новые предложения. План Молотова предусматривал объявление Триеста автономной областью в границах, наиболее полно отвечающих этническому принципу, под верховным суверенитетом Югославии с назначаемым ею же губернатором. Для убедительности было указано и на прецедент, созданный в 1923 г. без участия СССР, — переданную Литве Мемельскую область, где немцы составляли 75 % населения, но губернатор назначался из Каунаса. Бирнс, конечно, не мог согласиться с этим планом, формально обещав подумать [29, док. 125, с. 271—274].

Очередная встреча проходила 25 июня в кабинете Молотова в Люксембургском дворце. Бирнс отклонил план Молотова, фактически передающий Югославии суверенитет над Триестом. Бирнс вновь указал на неизбежную альтернативу: или план Бидо, или передача вопроса на мирную конференцию. Он указал, что союзники уже готовы передать Югославии 3,2 тыс. кв. миль территории в Венеции-Джулии вместе с итальянским имуществом (угольные шахты, ртутные рудники), оцениваемым в 191 млн долл. США, и осталось согласовать только линию границы. Реакция Молотова содержала указание на важный элемент политики СССР, для которого комплексное мирное урегулирование со всеми бывшими сателлитами Германии было важнее судьбы Триеста. Молотов дважды переспросил у Бирнса: будет ли означать решение триестинского вопроса решение и всех остальных спорных вопросов по всем мирным договорам; правильно ли он понял, что если «будет достигнута договоренность о югославско-итальянской границе, то одновременно с подписанием мирного договора с Италией будут подписаны мирные договоры со всеми остальными четырьмя странами». На что получил утвердительный ответ. Однако и после этого Молотов не сдался и предложил «крайнюю меру» — двойной суверенитет (кондоминиум) Югославии и Италии над Триестом с назначением этими странами двух губернаторов, что «позволит разрешить всю проблему о Триесте». При этом он настойчиво ссылался на пример Андорры, находящейся под двойным франко-испанским суверенитетом. Потерявший терпение Бирнс внятно озвучил отказ от «крайней меры» Молотова: «США не могут принять какое-либо предложение, по которому суверенитет над спорной территорией будет передан Югославии» [29, док. 126, с. 276—279]. Для того чтобы не сорвать обсуждение проблемы, советской делегации нужно было отступить.

29 июня Ж. Бидо внес на обсуждение вариант компромиссного решения. В качестве итало-югославской границы в Венеции-Джулии предлагалось принять линию французских экспертов, а для Триеста — установить международный режим сроком на 10 лет под наблюдением четырех держав в Совете Безопасности ООН [15, с. 128].

Характер обсуждения триестинской проблемы в конце июня свидетельствовал о том, что Запад ожидал от советской делегации отклонения плана Бидо. Это позволило бы прекратить переговоры и созвать мирную конференцию, где у СССР не могло быть большинства. Однако советская дипломатия заявила, что принимает французский план в качестве базы для дискуссии и оставляет за собой право вносить предложения о статусе и границах международной территории Триеста [4, с. 183].

На заседании 1 июля произошла подвижка советской позиции. Молотов внес на рассмотрение свой текст из 6 пунктов, касающийся статуса Триеста, с рядом поправок. Пункт 1, призванный не оставлять Триест в руках Италии, гласил: «Триест с непосредственно прилегающей территорией объявляется автономной областью, управляемой в соответствии со статусом, принятым четырьмя державами. Целостность территории обеспечивается Советом Безопасности Объединенных Наций». После живейшего обсуждения фразы «прилегающая территория» Молотов показал карту с новой границей, компромиссной между советской и французской линиями. Эта граница максимально соответствовала этническому принципу, оставляя на стороне Югославии 50 тыс. итальянцев, а на стороне Италии — 36 тыс. югославов. Причем цифры выводились уже с учетом того, что Триест не включается ни в югославскую, ни в итальянскую территорию [41, л. 228—231]. Несмотря на явную советскую уступку, Бирнс резко возразил, не соглашаясь на передачу Югославии хоть какой-либо территории к западу от французской линии. Особенно он критиковал в предложении Молотова то, что к ФНРЮ переходит Горица (это действительно перерезало итальянские пути сообщения), а Триест становился островом среди югославской территории (советское предложение перерезало даже трамвайные линии, идущие на восток и север от города). Бирнс сформулировал принципиальный тезис: «Если кто-нибудь серьезно желает предложить создать здесь международное свободное государство, нужно было бы включить в его состав территорию побольше, а не поменьше» [41, л. 232]. В результате началась острая борьба советской делегации против попыток западных держав максимально расширить намечаемую международную зону Триеста, причем именно за счет районов, которые, по настоянию СССР, должны были отойти к Югославии.

В ходе сложной дискуссии о размере интернациональной зоны Триеста Бидо предложил все земли к востоку от французской линии передать Югославии, а территорию зоны Триеста увеличить по линии Дуино (Девин) — Читтанове (Новеград). Бевин и Бирнс принялись обосновывать расширение этой зоны. Молотов предложил границу Триестинской области с Югославией на юге провести по линии Моргана, но Бирнс, с вдруг проснувшейся принципиальностью, отвел эту линию как военную, а не этническую. Бевин добавил, что если принять линию Моргана, то нет никакого оправдания для создания международной зоны Триеста вообще, так как эта область должна отойти к Италии. После такого отпора Молотов согласился на последнее предложение Бидо без поправок [41, л. 237—239]. Казалось бы, тем самым была согласована территория зоны Триеста.

Однако уже на следующий день — 2 июля, на новой встрече Молотова с Бирнсом в Люксембургском дворце Бирнс резко поставил вопрос о районе к западу от французской линии, утверждая, что «вчера Бидо сделал несколько иное предложение, предусматривающее передачу Италии одной части территории, расположенной к западу от французской линии, и интернационализацию другой части территории». Поэтому Бирнс предлагал либо немедленно, либо лучше на мирной конференции решить, будет ли район к западу от французской линии полностью итальянским или часть его будет передана в зону Триеста. Молотов явно почувствовал себя обманутым. Он заявил, что понял из прежних слов Бирнса следующее: «если будет принято решение об интернационализации области Триеста, — все остальные вопросы удастся решить в 24 часа», поэтому советская делегация и пошла на уступки. Бирнс в ответ притворно сожалел, что его неправильно поняли. Он заметил, что принятие Молотовым французской линии с одновременным выдвижением идеи двойного суверенитета над Триестом его «весьма сильно разочаровало» [29, док. 128, с. 281—284]. Так, близкий к решению вопрос о размерах и границах зоны Триеста оказался сорванным.

3 июля 1946 г. развернулась дискуссия о названии этой зоны. У каждого из министров был свой вариант с возможными уточнениями: «автономная область» (Молотов), «свободное государство» (Бирнс), «свободная область» (Молотов), «международная территория» (Бирнс). Всех вновь примирил Бидо, предложивший избегать слова «государство» и наименований «автономное» или «независимое». Бидо внес название «Свободная территория Триест» (СТТ), с которым все согласились [42, л. 3]. Принципиальным был вопрос о согласовании Статута СТТ. Он открылся спором о том, какой международный орган должен его утвердить. Молотов настаивал на Совете Безопасности ООН (в его составе было 11 членов, а у СССР имелось право вето), приводя пример с Данцигом, статут которого утверждал Совет Лиги Наций, а не ее Ассамблея. Однако западные участники настояли на решении об утверждении Статута СТТ на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, где заседал 51 член и действовало правило большинства [42, л. 4—7]. 9 июля был создан Комитет для изучения вопросов, касающихся СТТ (Комитет по Триесту), в котором СССР был представлен Деканозовым [43, л. 10]. В последний день работы сессии — 12 июля, СМИД принимает французскую линию в качестве основы югославско-итальянской границы [36, str. 51—52].

16 июля 1946 г., незадолго до открытия Парижской мирной конференции, Молотов направил Сталину письмо, в котором сообщал, что СМИД, приняв решение об образовании СТТ, поручил Комиссии из представителей четырех держав подготовить его Статут. МИД СССР подготовил такой проект исходя из того, что Статут «должен состоять лишь из основных положений». В нем подчеркивалась роль законодательной и исполнительной власти, которую следовало установить на демократических началах. Молотов просит Сталина утвердить прилагаемый проект для его внесения в Комиссию по подготовке Статута [34, л. 1]. Из рукописной записки Геращенко Вышинскому от 29 июля видно, что составленный им проект Статута СТТ был согласован с югославской делегацией и редактировался Молотовым [34, л. 349].

Выводы. Первая масштабная попытка широко обсудить территориальную проблему Истрии—Триеста была предпринята на Берлинской конференции. Это сразу выявило настолько несовместимые подходы и ожидания всех вовлеченных сторон, что вынудило великие державы снять вопрос с обсуждения. Однако именно в Потсдаме был создан СМИД — рабочий орган для подготовки послевоенного мирного урегулирования и решения территориальных проблем. На I (Лондонской) сессии СМИД началась выработка мирного договора с Италией, в том числе и его важнейшего элемента — линии югославско-итальянской границы. Обсуждавшаяся в этой связи проблема Юлийской Крайны и Триеста вылилась в острейшую дипломатическую схватку за политическое и экономическое присутствие на Балканах, особенно в их западной части. И СССР, и западные страны проявили неуступчивость, что обусловило срыв работы сессии, не принявшей ни одного документа.

В ходе напряженной полугодовой работы в формате Совещания заместителей министров иностранных дел советская делегация отстаивала присоединение к Югославии Истрии и Триеста, допуская, в крайнем случае, его интернационализацию. Наиболее остро обсуждалась проблема определения этнической границы. Однако созданная на совещании Межсоюзная комиссия экспертов по итало-югославской границе не смогла прийти к соглашению. Поэтому вместо одной согласованной линии границы были представлены четыре. Наиболее близка к советской была французская линия, которая, однако, воспринималась Белградом как совершенно неприемлемая.

II (Парижская) сессия СМИД работала в обстановке разногласий и взаимного давления. Здесь произошла локализация проблемы Триеста, прозвучали первые советские предложения об объявлении его вольным городом, остро обсуждался режим свободного порта Триест. Особое значение для достижения компромисса имели личные встречи В. М. Молотова и Дж. Бирнса. В итоге на сессии было принято решение об образовании Свободной территории Триест, близкое к советским предложениям; согласован проект Статута СТТ, в который вошли основные положения советской делегации; принята французская линия в качестве основы будущей итало-югославской границы.

Однако основной накал борьбы, в том числе и по вопросу границ СТТ, был еще впереди — на Парижской мирной конференции, III (Нью-Йоркской) сессии СМИД, на этапе подписания мирного договора с Италией (10 февраля 1947 г.) и в ходе попыток ревизии его территориальных статей. Особым сюжетом проблема Триеста выступала в советско-югославском конфликте. Урегулирование проблемы Триеста путем раздела СТТ между Италией и Югославией произошло уже без участия СССР в октябре 1954 г. Окончательно же югославско-итальянская граница была подтверждена лишь в ноябре 1975 г. Однако отголоски долгого конфликта звучат и сегодня. Отношения Словении и Хорватии, наследников югославской части СТТ, омрачены территориальными претензиями по линии сухопутной и морской границы, в решение которых втянуты структуры ЕС.

Литература

1. Сальков, А. П. Проблема Юлийской Крайны (Венеции-Джулии) в советской международной политике (1918—1945 гг.) / А. П. Сальков // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 4. / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2009. С. 9—30.

2. Jeri, J. Nekateri elementi diplomatske geneze vprašania jugoslovansko-italijanske razmejitve po drugi svetovni vojni do leta 1954. / Janko Jeri // Časopis za suvremenu povijest (Zagreb). 1975. Broj 1 (17). Str. 187—239.

3. Bekič, D. Jugoslavija u hladnom ratu: Odnosi s velikita salami / D. Bekič. Zagreb: Globus, 1988. 764 str.

4. Гибианский, Л. Я. Советский Союз и новая Югославия. 1941—1947 гг. / Л. Я. Гибианский. М. : Наука, 1987. 201 с.

5. Pakor, M. Confint orientale: Questione nazionale e Resistenza nel Friuli-Venezia Giulia / Mario Pakor. Milano : Feltrinelli Editore, 1964. 387 p.

6. Duroselle, J.-B. Le conflit de Trieste, 1943—1954 / Jean-Baptiste Duroselle. Bruxelles : Editions de l`institut de sociologie de l`universite libre do Bruxelles, 1966. 647 p.

7. Smets, F. Rijeka—Triest: die Verlagerung eines italienisch-jugoslavischen Konfliktes / Franz Smets. München : Minerva, 1979. 258 p.

8. Valdevit, G. La questine di Trieste 1941—1954: Politica internazionale e contesto locale / Giampaolo Valdevit. Milano : Franko Angeli, 1886. 279 p.

9. Dukovski, D. Rat i mir istarski: Model povijesne prijelomnice (1943.—1945.) / Darko Dukovski. Pula : C.A.S.H., 2001. 358 str.

10. Dukovski, D. Egzodus talijanskog stanovništva iz Istre 1945.—1956. / Darko Dukovski // Časopis za suvremenu povijest (Zagreb). 2001. Broj 3. Str. 633—668.

11. Mikolić, M. Istra 1941.—1947.: godine velikih preokreta / Mario Mikolić. Zagreb: Barbat, 2003. 399 str.

12. Slovensko-italijanski odnosi 1880.—1956., poročilo slovensko-italijanske komisije / uredili Milica Kacin Wohinz, Nevenka Troha. Ljubljana: Nova revija, 2001. 163 str.

13. Петрановић, Б. Yугославиjа на размеђу (1945—1950) / Бранко Петрановић. Подгорица: Црногорска академиjа наука и умjетности, 1998. 534 стр.

14. Юнгблюд, В. Т. Политика США в Югославии в 1941—1945 гг. / В. Т. Юнгблюд, А. А. Костин. Киров : Изд-во Вятского гос. гуманит. ун-та, 2004. 240 с.

15. Хормач, И. А. СССР — Италия и блоковое противостояние в Европе: вторая половина 40-х — первая половина 60-х годов: в 2 ч. / И. А. Хормач. М. : Ин-т российской истории РАН, 2005. Ч. 1: СССР — Италия и формирование блоков в Европе, 1943—1955 гг. 417 с.

16. Потехин, А. В. Дипломатия США в Восточной Европе. 1945—1950 гг. / А. В. Потехин. Киев : Наукова думка, 1991. 138 с.

17. Космач, Е. Н. Политика США в отношении Югославии в 1943—1980 гг. / Е. Н. Космач. Минск : БГПУ, 2007. 336 с.

18. Stadlmayer, V. Kein Kleingeld im Länderschacher: Südtirol, Triest und Alcide Degasperi, 1945—1946 / Viktoria Stadlmayer. Innsbruck: Universitätsverlag Wagner, 2002. 358 p.

19. Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны, 1941—1945 гг.: в 6 т. Т. 6: Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 г.) / сб. документов. М. : Политиздат, 1980. 551 с.

20. Димитров, Г. Дневник. Март 1933 — февруари 1949. Избрано / Георги Димитров. София : Изток — Запад, 2003. 509 с.

21. Советский фактор в Восточной Европе. 1944—1953 гг. Документы: в 2 т. М. : РОССПЭН, 1999—2002 / Т. В. Волокитина (отв. ред.) [и др.]. Т. 1: 1944—1948 гг. — 1999. 687 с.

22. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17 (ЦК ВКП(б). Оп. 128. Д. 716 — Записки Отдела международной информации в ЦК ВКП(б) о позиции Югославии и Италии в вопросе о Триесте.

23. Mikolić, M. Istra 1941.—1947.: godine velikih preokreta / Mario Mikolić. Zagreb : Barbat, 2003. 399 str.

24. Агафонова, А. Г. Дипломатический кризис на Лондонской сессии СМИД / А. Г. Агафонова // Сталин и холодная война / А. О. Чубарьян (отв. ред.) [и др.]. М. : ИВИ РАН, 1997. С. 63—83.

25. Быстрова, Н. Е. СССР и формирование военно-блокового противостояния в Европе (1945—1955 гг.) / Н. Е. Быстрова. М. : Гиперборея: Кучково поле, 2007. 592 с.

26. Архив внешней политики РФ (АВПРФ). Ф. 0431/I (I сессия СМИД в Лондоне, 1945 г.). Оп. 1. П. 1. Д. 5 — Протоколы и материалы заседаний I сессии СМИД.

27. СССР — Италия: Страницы истории, 1917—1984. Документы и материалы. М. : Политиздат, 1985. 293 с.

28. Восточная Европа в документах российских архивов. 1944—1953 гг.: в 2 т. М.; Новосибирск : Сибирский хронограф, 1997—1998 / Г. П. Мурашко (отв. ред.) [и др.]. Т. 1: 1944—1948. 1997. 985 с.

29. Советско-американские отношения. 1945—1948 / под ред. Г. Н. Севостьянова; сост. В. В. Алдошин, Ю. В. Иванов, В. М. Семенов. М. : МФД, 2004. 716 с. (Россия. XX век. Документы).

30. АВПРФ. Ф. 0431/II (II сессия СМИД в Париже, 1946 г.). Оп. 2. П. 2. Д. 6 — Протоколы заседаний заместителей министров по подготовке мирного договора с Италией.

31. Государственный архив РФ (ГАРФ). Ф. Р-4459 (ТАСС). Оп. 34. Д. 277 — Досье вестника иностранной информации ТАСС. Международные конференции. Т. 1 (1 января — 2 мая 1946 г.).

32. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 7. Д. 32 — Подготовительные материалы советской делегации по мирному договору с Италией.

33. Аникеев, А. С. Как Тито от Сталина ушел: Югославия, СССР и США в начальный период холодной войны (1945—1957) / А. С. Аникеев. М. : Ин-т славяноведения РАН, 2002. 311 с.

34. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 9. Д. 39 — Подготовительные материалы экспертов по мирному договору с Италией.

35. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 2. Д. 8 — Материалы заседаний заместителей министров иностранных дел.

36. Večerina, D. Talijanski iredentizam / Duško Večerina. Zagreb: bez izdavača, 2001. 290 str.

37. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 1. Д. 1 — Стенограммы заседаний II сессии СМИД, ч. 1.

38. СССР и германский вопрос. 1941—1949. Документы из АВП РФ: в 4 т. М. : Междунар. отношения, 1996—2003 / Г. П. Кынин, Й. Лауфер (сост.). Т. 2: 9 мая 1945 — 3 октября 1946 г. 2000. 880 с.

39. АВПРФ. Ф. 077 (Референтура по Венгрии). Оп. 26. П. 118. Д. 26 — Справки, материалы, отчеты референтов.

40. Гибианский, Л. Я. Последний визит Й. Броза Тито к И. В. Сталину / Л. Я. Гибианский, Ю. Г. Мурин // Исторический архив. 1993. № 2. С. 21—25.

41. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 1. Д. 2 — Стенограммы заседаний II сессии СМИД, ч. 2.

42. АВПРФ. Ф. 0431/II. Оп. 2. П. 1. Д. 3 — Стенограммы заседаний II сессии СМИД, ч. 3.

43. АВПРФ. Ф. 0431/III (III сессия СМИД в Нью-Йорке, 1946 г.). Оп. 3. П. 2. Д. 9 — Подготовительные материалы советской делегации в Комитете по Триесту.

Summary

The article studies the motives and intermediate results of Diplomatic Struggle between the Soviet Unions and its Western Allies in the question of Yugoslavian-Italian national and territorial dispute of Julian Region. In the conditions of raising confrontation between former Allies in World War II this problem took the local importance. It concerned the questions of frontier in Istria and Slovene Coastal Area, state belonging of Trieste as well as international regulation of Trieste free port. The discussion these questions about took place during Potsdam Conference, I-st (London) Session of Foreign Affairs Ministers Council (FAMC) of Great Britain, the USSR, the USA, France and China, meeting of Foreign Affairs Vice-Ministers, II-nd (Paris) FAMC, working bodies of abovementioned forums. In the frame of these meetings a range of approaches in the whole corresponding the Soviet and Yugoslavian interests were conciliated. The discussion these approaches about as well as resulting decisions were continued some time later during the Paris Peace Conference in 1946 and III-rd (New-York) FAMC Session.

Антикоммунистические организации «Белый легион» в Словакии

admin — Sun, 26 Dec 2010 18:25:56 +0000

В. Варински

Варински Владимир — декан факультета гуманитарных наук Университета Матье Бeла (Банска Быстрица, Словакия), профессoр, доктор философии

Деятельность «Белого легиона» являлась одним из наиболее продолжительных проявлений антикоммунистического сопротивления. Радиостанция с таким названием вещала с территории Австрии на Словакию с 1950 по 1955 г., но с учетом ее влияния на возникновение организаций «Белого легиона» на территории Словакии результат ее деятельности ощущался до 1960-х гг. Лишь с 1951 г. с подобной целью начали функционировать ретрансляторы «Свободной Европы» и «Голоса Америки».

«Белый легион». Во время наиболее активной борьбы органов государственной безопасности против «Белого легиона» в 1951—1952 гг. она представлялась службой госбезопасности (ŠtB — государственная безопасность) как массовая полувоенная террористическая организация, управляемая радиостанцией «Белый легион» из-за границы. Данный факт подтверждают объемные папки следствия, хранящиеся в архивах, которые содержат фотокопии устава «Белого легиона», членских билетов ее участников, заявлений о вступлении в организацию с присягой и, что наиболее важно, большого арсенала конфискованного оружия 1.

Данная версия находится в остром противоречии с замыслами основателей радиостанции, особенно ее протагониста Й. Вицена 2, в частности с тем, как он представлял их в директивах «Белого легиона» в декабре 1949 г., и с сохранившимся списком вещаемых передач (Бюллетень 1 и 2). Согласно этим источникам, речь о вооруженном сопротивлении режиму не велась. «Белый легион» хотя и должен был стать формой сопротивления коммунистическому режиму, но в виде пассивного неприятия распоряжений тоталитарной власти. Сопротивление должно было возникнуть в результате транслирования программ, вызывающих у людей чувство солидарности и потребность взаимной помощи как средства для защиты своих прав. Сознательный отказ от организованного сопротивления объяснялся тем, что любая, даже самая маленькая, организация разоблачалась службой госбезопасности.

Даже по истечении времени Й. Вицен в своих многочисленных выступлениях и воспоминаниях брал ответственность за возникновение и реализацию идеи «Белого легиона» на себя лишь как «клевету на республику», реализованную посредством радиостанции «Белый легион». От возникновения организаций «Белого легиона» в Словакии он дистанцировался. Их возникновение он объяснял тем, что за ними стояла служба госбезопасности 3 либо это была деятельность активистов, которые, не зная указаний, передаваемых радиостанцией «Белый легион», полагали, что «Белый легион» функционирует в виде партизанских отрядов, память о которых сохранилась с военных лет. На основе таких искаженных представлений они образовывали группы и с энтузиазмом давали им название «Белый легион». Они часто оставляли после себя следы, и служба госбезопасности относительно легко их раскрывала.

Однако наше исследование подтвердило, что в концепции «Белого легиона» антикоммунистическое сопротивление имело лишь второстепенное значение. В первую очередь речь велась о развертывании разведывательной деятельности в пользу США. Сам ретранслятор «Белого легиона» был лишь инструментом, позволявшим преодолеть трудности в нахождении в Словакии людей для такой деятельности в рамках разведывательного проекта WACO против Чехословакии, которым руководили Й. Вицен и Й. Микула 4 для американской разведывательной службы CIC (Counter Intelligence Corps) 5 в период с сентября 1948 до конца 1949 г. 6

Й. Вицен представлял деятельность как психологическое воздействие на людей, живущих в Чехословакии, и создание у них впечатления, что существует крупная организация. С этой целью рассматривалась возможность начала вещания радиостанции «Белый легион» с весны 1949 г., как Й. Вицен пообещал А. Тунеге 7 — руководителю разведывательной организации в Словакии — во время его визита в Австрию осенью 1948 г. Лишь после такой подготовки общества планировалось перейти к установлению контакта с людьми для реализации программы «Белого легиона» без посредничества других лиц. Каждый такой человек должен был считаться членом организации, пока он исполняет директивы «Белого легиона». Затем формировалось ощущение, что организация при необходимости обратится к ним с различными задачами. Когда «Белый легион» станет широко известен, агенты «проекта» смогут обращаться к другим людям от имени «Белого легиона» без объяснений своих целей [1].

Этот план перечеркнул арест А. Пучика 8 (связного Й. Вицена со Словакией) 4 января 1949 г., а затем после его допроса арест еще 74 лиц, включая А. Тунегу. Проблема заключалась в том, что не было возможности начать деятельность «Белого легиона», следуя концепции Й. Вицена. Отсутствовала не только необходимая разведывательная информация, поступление которой должна была обеспечить группа А. Тунеги, но также не был готов и ретранслятор. Более того, недостаток разведывательной информации ставил под угрозу существование самого «проекта WACO» и, следовательно, положение Й. Вицена и его сотрудников в Вене.

Изучение источников говорит о том, что в сложившейся ситуации активного стремления спасти «проект», под давлением CIC, группа Микулы приступила к реализации «Белого легиона». Однако в той форме, в которой это позволяла ситуация, то есть без радиостанции. Речь шла уже не о неорганизованном движении самопомощи, а о разветвленном подпольном движении, функционирующем по клеточному принципу, наподобие ранее организованной Словацкой тайной охраны (CTO). Приоритетом данной концепции «Белого легиона» стало создание новой разведывательной сети в Словакии, поскольку нельзя было опираться на то, что осталось после А. Тунеги. Исходя из протокола допроса Й. Вицена в последующем имели место две попытки создать в Словакии «Белый легион» как разведывательную организацию.

Первый раз еще в рамках «проекта WACO» с помощью Я. Минарика, которого Й. Вицен после обучения разведывательной работе послал в Словакию 13 августа 1949 г., была попытка основать организацию «Белый легион»-8 в населенном пункте Дворянки (район Сечовце). С той же целью в восточную Словакию был послан снабженный радиостанцией Я. Врабел (псевдоним Боснак). Сначала результаты работы обоих агентов были скромными. Поскольку Й. Вицен в конце 1949 г. был уволен из американских разведывательных служб, он не мог знать, что «Белый легион»-8 Минарика за относительно непродолжительное время перерос в крупную организацию, насчитывающую 149 членов (по данным Службы госбезопасности).

По официальной версии, Й. Вицен был уволен, так как потерял доверие американцев в связи с неудовлетворительными результатами проекта WACO. На самом же деле причиной было то, что нахождение Й. Вицена на посту руководителя проекта ставило под угрозу сам проект, поскольку в конце ноября 1949 г. чехословацкие тайные службы в сотрудничестве с Советским Союзом предприняли попытку похищения Й. Вицена и переправки его в Чехословакию. Это должно было произойти во время встречи агента Я. Гурбана (вынужденного к сотрудничеству со службой госбезопасности) с Й. Виценом в кафе «Гармония» в Вене. Акция, благодаря информации от Я. Гурбана, завершилась неудачно. Однако для американцев она явилась сигналом, что для Й. Вицена необходимо искать новое поле деятельности.

Третья по счету попытка основать в Словакии разведывательную организацию была сделана Й. Виценом в июне 1951 г., когда он вновь послал в Словакию своего агента Й. Врабеля [2]. Эта акция формально не зависела от проекта WACO и осуществлялась в интересах радиостанции «Белый легион», которую американцы после событий ноября 1949 г. все же неофициально разрешили открыть. По сути, была принята первоначальная концепция «Белого легиона» как вспомогательной программы, позволяющей улучшить результаты проекта WACO. Явное отличие было лишь в том, что формально ретранслятор «Белый легион» должен был функционировать независимо от проекта WACO, а значит, и без финансовой поддержки американцев. Недостаток финансов и разведывательного материала привели к тому, что в июле 1951 г. радиостанция «Белый легион» прекратила вещание [подробнее см. 3, s. 54—61].

Радиостанция «Белый легион» начала свою работу в апреле 1950 г. и под руководством Й. Вицена функционировала до июля 1951 г., транслируя передачи из Австрии. Как сообщил Й. Вицен на допросе в 1957 г., на протяжении всего времени существования радиостанции (сначала под руководством Й. Вицена, а затем К. Шумихраста), то есть до 1955 г., должен был использоваться только один ретранслятор, который в 1948 г. использовал О. Чачко под названием «Голос свободной демократической Словакии». В ноябре 1948 г. его конфисковали органы CIC, но летом 1949 г. он был вновь возвращен О. Чачко. Перед своей эмиграцией в США он передал ретранслятор К. Мургашу. Весной 1951 г. эмигрант из Праги немецкого происхождения Стовасер переделал его и повысил мощность.

«Белый легион»-8. По инициативе основателей радиостанции «Белый легион» возникли по крайней мере еще две организации — «Белый легион»-8 и «Белый легион» Э. Стречанского в г. Пьештяны. Я. Минарик после возвращения из Вены был вынужден пойти служить в пограничные войска в чешском Хэбе и руководство организацией «Белый легион»-8 в Дворянках (район Сечовце) передал С. Гадачу, который за относительно короткое время расширил организацию с 12 первоначальных членов до 149 (из них 41 член принес письменную присягу), образующих группы в 26 населенных пунктах районов Сечовце и Требишов [4] 9.

Несмотря на многочисленность данной организации, ее деятельность не была активной. Я. Минарик послал в Вену несколько зашифрованных писем и получил четыре сообщения. В последнем из них содержался приказ, чтобы группа прекратила свою деятельность до начала вещания радиостанции «Белый легион». Однако ни Я. Минарику, ни позже С. Гадачу не удалось возобновить связь с заграницей. В стремлении возобновить связь даже ценой подготовки повторного нелегального посещения Я. Минариком Вены руководство организации начало допускать ошибки, которые вели к деконспирации всей организации. В частности, С. Гадач поверил некоему М. Милё из Станковце (район Сечовце), что у того налажена связь с руководством «Белого легиона» в Кошице. Он наряду с другими заданиями приказал подготовить список членов организации. С. Гадач список подготовил, хоть и осознавая, что тем самым совершил «самоубийственный» шаг, который противоречил указаниям радиостанции «Белый легион». Когда выяснилось, что М. Милё блефует, было уже поздно.

Документы свидетельствуют, что организация, по всей видимости, была разоблачена случайно. Ошибку совершил Я. Минарик, когда из армии послал письмо, вызвавшее подозрение у военного цензора. В результате служба госбезопасности внедрила агента-провокатора, которому удалось проникнуть в руководство организации, а затем раскрыть всю группу. Мог ли быть тем провокатором М. Милё? Подчеркнем, что в данном случае речь идет о логической конструкции, поскольку отсутствуют прямые доказательства. Против этого свидетельствует факт, что М. Милё значится в списке членов «Белого легиона»-8 и при этом отсутствует в списке агентов, внедренных в «Белый легион»-8.

Пьештянская группа «Белый легион» Э. Стречанского. Группа возникла по инициативе К. Шумихраста после того, как он в 1951 г. приступил к руководству радиостанцией «Белый легион». Он послал своих агентов Э. Стречанского, А. Тигларика и «Крутого» в Словакию с целью создать разведовательную группу «Белого легиона» [5; 6] Детали возникновения организации Э. Стречанского из документов нам неизвестны. Группа была создана в апреле 1952 г. Из приблизительно 50 арестованных лиц пред судом предстали 17, из них трое были приговорены к пожизненному заключению.

Возникновение других организаций могло быть спровоцировано деятельностью агентов различных разведок или групп сопротивления за границей, которые под видом «Белого легиона» работали в Словакии. Существование подобной альтернативы подтверждают лишь непрямые доказательства. Поскольку радиовещание было анонимным, о реальных действующих лицах «Белого легиона» было мало известно, что создавало простор для презентации «Белого легиона» как вооруженного антикоммунистического объединения, функционирующего на территории Словакии.

Ответственным за распространение такой дезинформации был др. В. Крайчович 10, живший в США. Он был известен тем, что в Нью-Йорке руководил организацией «Комитет освобождения Словакии», которую создал в противовес «Словацкому национальному совету за рубежом». В 1950 г. к нему обратился сотрудник Й. Вицена в США О. Чачко с просьбой помочь найти финансовые средства для акций «Белого легиона». В. Крайчович злоупотребил оказанным ему доверием и провозгласил себя шефом подпольного движения в Словакии и руководителем «Белого легиона». Он мгновенно приступил к активной пропагандистской деятельности через печать, радио и телевидение, где представлял «Белый легион» как партизанское объединение, ведущее кровавые бои с коммунистами. В своей лжи он зашел так далеко, что требовал от Й. Вицена снять фильм о борьбе словацких партизан, причем сделать это предлагал в австрийских горах. Естественно, что такая пропаганда «Белого легиона» не могла остаться незамеченной чехословацкой разведкой.

Подобное радикальное представление о деятельности «Белого легиона» создавала за границей и группа эмигрантов, объединенная вокруг Ф. Дюрчанского 11. Они боялись, что кто-то другой выиграет бой с коммунистами, в результате чего пострадал бы их политический авторитет. Поэтому перед западной общественностью они стремились выступать в качестве представителей «Белого легиона» [7] 12. Одновременно они стремились максимально изолировать известный им круг сотрудников «Белого легиона», чтобы тем не удалось получить финансовую помощь. Ф. Дюрчанский не ограничился словами и, по некоторым данным, через агента Мутнянского поддерживал контакты с партизанскими группами в Словакии. Косвенно это подтверждает факт, что членские билеты участников «Белого легиона», конфискованные Службой госбезопасности, были подписаны Ф. Дюрчанским [8]. В таком случае существует гипотетическая вероятность (прямые доказательства отсутствуют), что Ф. Дюрчанский мог использовать влияние радиостанции «Белый легион» для реализации своих радикальных представлений об антикоммунистическом сопротивлении. С этим соотносится и тот факт, что Ф. Дюрчанский после возвращения из Аргентины намеревался активизировать деятельность для достижения «освобождения» Словакии от коммунизма, о чем свидетельствует и изменение названия его организации с «комитета «действия» на «освободительный комитет».

К этой же категории возможных причин возникновения организаций «Белого легиона» относится и деятельность службы госбезопасности, которая могла провоцировать антигосударственную деятельность заранее выявленных групп населения под эгидой «Белого легиона». Подчеркнем, что провокационные методы не противоречили разрешенной практике оперативной работы тайной полиции [9, s. 58]. В значительной степени вероятно, что даже с учетом доминирующей идеологической доктрины об «обострении классовой борьбы в условиях социализма» служба безопасности в своей оперативной деятельности не только выявляла уже существующие организации, но и провоцировала их создание.

Деятельность службы безопасности. К числу «агентурно выявленных» службой госбезопасности организаций «Белого легиона» относились, например, группы в Шафариково, Кленовце, Римавскoй Соботе и Лученце [3, s. 76] Нельзя исключать, что в указанных случаях организации «Белого легиона» действительно существовали. Вероятно, что таких групп и даже одиночек в Словакии могло быть значительно больше. Но прямых доказательств этому нет.

Проблемой для службы госбезопасности при установлении связи с «Белым легионом» было то, что эти группы в большинстве случаев не вели «явную» антигосударственную деятельность. «Белый легион» таким образом становился «невидимым врагом» и ночным кошмаром для тоталитарного режима. В духе времени понятно, почему служба госбезопасности в стремлении разоблачить «Белый легион» пыталась провести провокационные действия ещена стадии возникновения организаций. При этом, естественно, стремилась скрыть свое участие в их создании, что значительно усложняет реконструкцию исторических событий. Такого рода подозрения косвенно подтверждают архивные документы, связанные с возникновением и функционированием «Белого легиона» в районе Вранов, зафиксированного в документах Службы госбезопасности под названием «Белый легион»-3. Это организация «Белого легиона», которую, в соответствии с версией Службы госбезопасности, основал в марте 1951 г. М. Мигок-младший в Чаклове, а постепенно и в других населенных пунктах Врановского района под влиянием иностранной радиостанции «Белый легион».

Подозрение, что это была спровоцированная службой госбезопасности деятельность, подтверждают многочисленные факты. По признанию членов организации Я. Сисака, Й. Беднара, М. Мигока-старшего, М. Янтека перед комиссией МВД в 1959 г. (в то время они отбывали наказание), «Белый легион» во Врановском районе был основан и руководился службой ГБ в Прешове [10]. Противоречие с их признанием в 1952 г. (во время следствия) они объясняли тем, что к сфабрикованному признанию их вынудили физическим насилием. Даже М. Мигок-младший, по словам его брата, был принужден сделать признание. В качестве главных свидетелей следователи использовали членов «Белого легиона», которых либо предварительно (Я. Кошар), либо во время следствия (Я. Сисак) принудили к сотрудничеству. Оба во время трехмесячного расследования в Рузини учили свое признание наизусть.

В 1968 г. во время политической «оттепели» пострадавшие жители Чаклова, Цабова, Юсковой и Банске написали письмо в ЦК КПЧ в Прагу, в котором они утверждали, что организацию «Белый легион» во Врановском районе основали органы госбезопасности, а именно М. Бенчек, Довина и Волчко. Они с помощью своих информаторов организовывали тайные собрания и провоцировали граждан к антигосударственной деятельности. Обещали, что произойдет переворот, и призывали, чтобы люди не вступали в колхозы [11].

Важно, что эту версию возникновения организации М. Мигока во время расследования подтвердил и капитан Я. Мати, который во время существования «Белого легиона» работал в IV отделе службы госбезопасности в Прешове. В письме в районный отдел полиции в Прешове 18 апреля 1968 г. он подтвердил, что инициаторами основания организации Мигока были районный глава службы госбезопасности во Вранове Й. Бегун и глава II отдела областного управления (OУ) службы госбезопасности в Прешове М. Бенчек. О своем намерении они информировали Министерство национальной безопасности в Праге. Из Праги в рамках акции «Апрель» прибыли В. Матоушек и Ф. Новак, которые провели последующие мероприятия. Руководителем провокационной акции был назначен заместитель М. Садлоня Пупала. По этой причине Пупала и Жилка, вызванный из Братиславы, одевались в английскую униформу. Капитан Я. Мати далее пишет, что во время существования «Белого легиона» произошел конфликт между В. Матоушеком и М. Садлонем, что привело к выводу М. Садлоня из игры 13. Руководителями акции стали В. Матоушек в Праге и М. Бенчек в Прешове.

Новое расследование деятельности «Белого легиона» в окрестностях Вранова, продолжавшееся до конца 1969 г., вновь указывало на возможность создания «Белого легиона» госбезопасностью. Й. Беднар в 1969 г. сообщил, что М. Мигок-младший лично информировал его, что организацией руководит служба госбезопасности в Прешове, куда он является для получения инструкций. В. Ганзел (ключевой агент в этом случае) высказал готовность дать более развернутый ответ, если МВД снимет с него запрет о разглашении [12].

Были и другие факты, ставящие под сомнение официальную версию. Возможности М. Мигока реализовать антигосударственную деятельность были бы значительно ограничены, если бы он не получил помощь от Службы госбезопасности. Из анализа деятельности сотрудников в случае «Белого легиона» мы узнаем, что Служба ГБ через своего агента «Гомера» (В. Ганзел) предоставила М. Мигоку печатную машинку, которая использовалась для ведения архива организации, написания писем-угроз, антигосударственных листовок и циркуляров «Белого легиона». Возникает подозрение, что Служба госбезопасности играла двойную игру: одну с М. Мигоком, а вторую с агентами, внедренными в «Белый легион». Обе стороны ей были необходимы: первая для того, чтобы она могла инициировать возникновение организации, а потом было кого арестовывать, а вторая для того, чтобы была возможность продемонстрировать способ разоблачения и форму существования всей организации.

«Белый легион» и общество. Еще одной причиной возникновения организаций «Белого легиона» в Словакии могло быть нарастающее противоречие между населением и тоталитарным режимом. Граждане спонтанно реагировали (без влияния со стороны «Белого легиона» и без провокаций со стороны Службы госбезопасности) сопротивлением в той форме, в которой оно существовало в военные годы, что противоречило указаниям радиостанции «Белый легион». Таким образом возникали относительно крупные организации, которые служба ГБ могла легко идентифицировать, внедрить в них свою агентуру и ликвидировать. К этой группе можно отнести организацию «Белого легиона» в районе Брезно, которая делилась на две группы (одна функционировала в Черном Балоге, а вторая в Гронце). Руководителем группы в Гронце был член Корпуcа национальной безопасности Выдра, а районным руководителем всей организации и главой группы в Черном Балоге являлся Й. Ковачик («Блахарик»).

Из документов следует, что возникновение этой крупной полувоенной организации было вызвано напряжением между местным руководством и населением региона 14. Все началось в послевоенные годы, когда партийные активисты злоупотребляли своим положением в целях личного обогащения, что вызвало недовольство населения. Особенно острым стал случай, когда после прохождения фронта по этой территории Местному национальному комитету (МНК) в Черном Балоге Красной Армией была выдана сумма денег в размере 4 млн крон. Все деньги МНК должен был выплатить местному населению за работу и оказанную Красной Армии помощь. Часть суммы должна была пойти на ликвидацию ущерба, нанесенного жителям Черного Балога во время боев. Однако чиновники 15 совершили махинации, заключавшиеся в том, что населению были выплачены относительно небольшие деньги, а в документах была указана более крупная сумма. Эти махинации стали известны, и местное население требовало расследования и принятия соответствующих мер к чиновникам.

Похожие события произошли и в случае Ш. Ковалчика («Шпаргет»), который занимал должность заместителя главы МНК в Черном Балоге. В 1949 г. он стал председателем МНК и сразу же стал проводить политику клановости и семейственности. Жители Черного Балога испытывали острый недостаток жилья, а их дома во многих случаях не соответствовали санитарным нормам. Когда они просили материал для ремонта домов, их просьбы не удовлетворялись, в то же время партийные функционеры построили новые дома 16.

Влияние на негативное отношение местного населения к власти оказали и два убийства, которые вызвали недоверие к органам безопасности. В конце 1948 г. в Братиславе был убит рабочий К. Медведь из Черного Балога, а в 1950 г. — в Сльячи Я. Макуш, также из Черного Балога, работавший водителем в областной партийной школе. Эти убийства не были раскрыты, и люди говорили, что обоих убили органы госбезопасности 17. Неудовлетворенность населения Черного Балога партийными чиновниками, недоверие к органам безопасности создавали благоприятные условия для возникновения и существования групп «Белого легиона».

Областным руководством службы госбезопасности в Банской Бистрице с целью подтолкнуть «Белый легион» к открытой деятельности была совершена провокация по отношению к руководству этой организации в Черном Балоге. Через человека, который выдавал себя за члена иностранной разведки, органы службы госбезопасности предприняли попытку получить руководство «Белого легиона» под свой контроль. Вся акция провалилась, поскольку у руководства Легиона были строго определенные правила по установлению контактов. Существовала угроза, что целая группа уйдет в горы. Поэтому 18 февраля 1952 г. органы Службы госбезопасности приступили к ликвидации всей организации «Белый легион». Руководил акцией Ф. Стары из Министерствa национальной безопасности [13].

Выводы. Суммируя результаты исследования, отметим, что, бесспорно, главной причиной возникновения организации была деятельность радиостанции «Белый легион», которая создавала идеолого-психологическую среду для возникновения антигосударственных организаций под названием «Белый легион». Под этим именем антигосударственные группы в Словакии могли образовываться как по инициативе протагонистов «Белого легиона», так и в результате провокаций службы госбезопасности или в результате спонтанного общественного движения. Можно полагать, что диапазон участников организации был существенно шире, чем отмеченный в документах службы госбезопасности. Мы относим к участникам организаций «Белый легион» каждого, кто каким-либо образом участвовал в сопротивлении коммунистическому режиму, ставящему под угрозу гражданские права человека.

Перевод со словацкого языка аспиранта Института
языка и литературы имени Якуба Коласа и Янки Купалы
НАН Беларуси П. А. Рааго

1 В итоговом отчете начальника следственного отдела службы госбезопасности, посланном Министерствy национальной безопасности (MHБ) в Праге, В. Матоушека указывается, что члены «Белого легиона» должны были давать присягу верности Словацкому государству, им признавались военные звания, которые были получены во время его существования и возможность получения более высоких званий. Члены «Белого легиона» должны были следовать строгой дисциплине, и за невыполнение приказа им грозило наказание смертью. Для определенных целей каждая группа имела информатора, оперативного офицера и члена тайной полиции. Для отдельных членов «Белого легиона» существовала практика обучения от 3 до 14 дней. Обучение проходило в лесах. — AMV SR Nitrianska Streda, f. P 10/3, inv. j. č. 16.

2 Йозеф Вицен родился 14 декабря 1921 (+ 2008) в Горней Стреде. Получая высшее образование в 1943—1944 гг., в 1943 г. стал членом организованного Колаковичем общества «Семья». Во время Словацкого национального восстания (CHB) стал одним из организаторов разведывательной деятельности в рамках так называемых «Гласок», которые стали основой для появления Словацкой тайной охраны (СТО). Й. Вицен должен был стать руководителем СТО в Словакии. В мае 1946 г. вторично эмигрировал за границу, где, сотрудничая с американскими тайными службами, развернул антикоммунистическую деятельность. В 1957 г. службами госбезопасности был вывезен в Чехословакию. Подробней см.: Varinský, V. Jozef Vicen a Biela légia / V. Varinský. Banská Bystrica : FHV UMB Banská Bystrica, 2003. 124 s.

3 Й. Вицен в связи с этим вспоминает и поддельный ретранслятор «Белый легион», с помощью которого Служба ГБ до 1952 г. провоцировала саботажные действия. Существование такого ретранслятора на данный момент не подтверждено архивными материалами. Vicen, J. Vo víre rokov 1938—1988 / J. Vicen. Bratislava: Lúč, 1999, s. 205.

4 Д-р. Йозеф Микула в период существования Первой Словацкой Республики (1939—1945) был председателем Содружества университетского студенчества. В Kremsmьnster в Австрии эмигрировал вместе с главными представителями Первой Словацкой Республики в марте 1945 г. Оказался в американском плену и был перевезен в Германию. После установления того факта, что он не являлся членом словацкой армии, был освобожден. Вернулся в Австрию, где через жену Карлa Мурина (работала переводчиком в CIC) познакомился с капитаном CIC Павлом Лионом. С той поры работал при CIC в качестве советника в вопросах, касаюшихся Центральной Европы, особенно Словакии. В сентябре 1948 г. формально стал руководителем проекта WACO. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3. Protokol o výpovedi J. Vicena zo 14. júna 1957.

5 CIC был военной организацией американской армии. С 1947 г. — органом военной оккупационной администрации с ориентацией на преследование военных преступников. Контршпионаж в отношении народнодемократических стран в дальнейшем превратился в активный шпионаж, достигший своего пика в 1950 г. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3. Protokol o výpovedi J. Vicena z 30. mája 1957.

6 Шпионаж против Чехословакии управлялся системой проектов. В 1948—1949 гг. на территории Австрии возникло шесть проектов против Чехословакии и, правдоподобно, один проект против Венгрии. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-3.

7 Антон Тунега родился 7 августа 1925 г. в Дольных Мотешицах, район Бановце над Бебравой. Во время Первой Словацкой Республики учился в техническом институте. Был членом местного нелегального правления СТО. Перед приходом Красной Армии эмигрировал в Австрию, откуда вместе с Виценом и другими вернулся в Словакию. В 1945 г. сотрудничал с д-р. Ш. Халмонским в «Белой гвардии». После раскрытия этой группы жил на нелегальном положении под именем Трнка. В 1946 г. эмигрировал в Австрию, где был у Иоахима Яноша, являвшегося для эмигрантов из Словакии «проходным билетом». После неудачной попытки продолжить учебу вернулся в Словакию. С 1947 г. занимался шпионажной деятельностью для Й. Вицена. 7 января 1949 г. был арестован, 21 мая 1949 г. был осужден на пожизненное заключение. В 1951 г. этот приговор был изменен на смертную казнь. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-1, i. č. 159. Vyhodnotenie archívneho zväzku č. 29.

8 Альберт Пучик родился 7 октября 1921 г. в Дольных Мотешицах, район Бановце над Бебравой. После войны вступил в КПС и одновременно сотрудничал с «Белой гвардией» д-р. Ш. Халмонского в распространении журнала «Словак». 3 декабря 1945 г. был арестован и осужден на 7 месяцев тюремного заключения и 6 месяцев трудового лагеря. После освобождения в начале ноября 1947 г. вслед за Й. Виценом выехал в американскую зону в Австрию. С того времени и до момента ареста 6 января 1949 г. работал на Й. Вицена как агент, осуществляющий связь со Словакией. В 1949 г. был осужден на пожизненное заключение. В 1951 г. приговор был изменен и вместе с другими сотрудниками (А. Тунега, Э. Тесар, Л. Галик) Й. Вицена был казнен. — AMV SR v Levoči, f. P 10/3, i. č. 22. Vyhodnotenie vyšetrovacieho zväzku č. 29.

9 Речь шла о следующих населенных пунктах: Сечовска Полянка, Дворянки, Бачков, Збегнов, Эгреш, Ластовце, Войчице, Чергов, Земплинске Градиште, Сланец, Сечовце, Даргов, Чакановце, Тушицка Нова Весь, Кабов, Требишов, Вельки и Малы Русков, Вельки Казимир, Сливник, Человце, Михаляны, Плехотице, Нижний Жипов, Станча. — AMV SR v Levoči, f. P 10/3, a. j. 16.

10 Д-р. Войтех Крайчович относился к тем эмигрантам, которые личные амбиции ставили выше интересов сопротивления. Во время существования Первой Словацкой Республики он был одним из руководителей Словацкого государственного банка. В конце войны бежал в Хорватию на взятом напрокат автомобиле. Был арестован немцами и перевезен в концентрационный лагерь в Германии. Это улучшило его «политический образ» в глазах американцев и позволило ему в 1946—1947 гг. эмигрировать в США. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-5. Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 2. septembra 1957.

11 Д-р. Фердинанд Дюрчанский относился к видным представителям национального режима и в течение краткого периода занимал пост министра иностранных дел в Первой Словацкой Республике. После окончания войны эмигрировал и в декабре 1945 г. основал в Риме одну из первых эмигрантских национальных организаций сопротивления под названием Словацкий комитет действия. Бесспорно, был одним из наиболее радикальных представителей словацкой политической эмиграции.

12 Й. Вицен в 1951 г. узнал от Уайтхеда, что Ф. Дюрчанский в заявлении американским властям в Германии утверждал, что руководителем действий «Белого легиона» является он и что только он принимает решения о действиях «Белого легиона» в Чехословакии. — AMV SR v Levoči, f. 509-1-6. Správa o politickej činnosti slovenskej emigrácie, s. 65.

13 Согласно письму М. Садлоня руководителю областного руководства службы госбезопасности в Мартине, написанному в 1968 г., конфликт произошел потому, что на собрании руководителей службы ГБ в Праге в мае 1952 г. Садлонь обрушился с резкими нападками на министра внутренних дел К. Бацилка. Он обвинил министерство в слабой кадровой политике, недоверии к словацким органам. Он также протестовал против методов чешских органов, членов которых интересовало преимущественно продвижение по службе и награды. Впоследствии М. Садлонь был арестован и перевезен В. Матоушекoм в Рузиню. — AMV SR v Levoči, f. 10/3, i. č. 7. Арест М. Садлоня имеет и другое объяснение. В процессе расследования деятельности «Белого легиона» в Черном Балоге следствие установило, что М. Садлонь как руководитель службы госбезопасности в Банской Бистрице был подозреваем в убийстве водителя областной политической школы, родом из Черного Балога.

14 В ходе разбирательства и при обыске были найдены оружие, снаряды и один неисправный ретранслятор. Выяснилось, что 80 человек являлись зарегистрированными членами «Белого легиона» и еще 28 человек знали о существовании организации. При ликвидации организации было конфисковано 39 боевых винтовок, 30 пистолетов, 5 автоматов, 1 пулемет, 8 дробовиков, 80 детонаторов разной модификации, 4 мины, 1 граната, 2 буссоли, 8 боевых штыков, 23 мешочка минного пороха и 1597 различных снарядов. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

15 По инициативе Районного комитета КПС в Брезнe и служб безопасности было начато расследование, но оно не было доведено до конца. В ходе следствия был арестован и председатель МНК Роберт Штулайтер, но после вмешательства депутата Национального собрания Готиера он был освобожден. Несмотря на недоверие населения, Р. Штулайтер стал управляющим государственного лесничества в районе Злате Моравце. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

16 Речь опять-таки шла о случае депутата Готиера, который продал свои дома в Черном Балоге и Кокаве и построил новый дом в Брезне. Согласно информации Политического секретариата ЦК КПЧ этот дом стоил 1 млн крон. Речь также велась о выделенном на новый жилой дом в Брезнe строительном материале Р. Штулайтеру. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

17 В тайном докладе о ликвидации антигосударственной организации «Белый легион» в Черном Балоге и его окрестностях от 17 октября 1952 г., предназначенном Политическому секретариату ЦК КПЧ, было отмечено, что «…водитель Областной политической школы в Банской Бистрице был старым и хорошим членом партии и был убит занимавшим в то время пост областного руководителя Службы госбезопасности Садлонем». Такими же были и ходившие среди населения слухи. — AMV SR v Levoči, f. A 2/1, inv. j. č. 50.

Литература

1. Archiv ministerstva vnútra Slovenskej Republiky (AMV SR v Levoči). f. 509-1-5 — Protokol o výpovedi J. Vicena z 28. augusta 1957.

2. AMV SR v Levoči. f. 509-1-3 — Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 4. júna 1957.

3. Varinský, V. Jozef Vicen a Biela légia / V. Varinský. Banská Bystrica: FHV UMB Banská Bystrica, 2003. 124 s.

4. AMV SR v Levoči. f. P 10/3, a. j. 16.

5. AMV SR v Levoči. f. 509-1-1, i. č. I-159 — Dodatok vyhodnotenia spisov k osobe Tihlárik Alexander.

6. AMV SR v Levoči. f. 509-1-5 — Protokol o výpovedi spísaný s obvineným J. Vicenom 2. septembra 1957.

7. AMV SR v Levoči. f. 509-1-6 — Správa o politickej činnosti slovenskej emigrácie, s. 65.

8. AMV SR Nitrianska Streda. f. P 10/3, inv. j. č. 16 — Súhrnná správa o organizácii a činnosti celoslovenskej ilegálnej organizácie «Biela légia».

9. Pešek, J. Štátna Bezpečnosť na Slovensku 1948—1953 / J.Pešek. Bratislava : Slovenskť akadémia vied, 1999.

10. AMV SR v Levoči. f. A 8, i. j. 808. Inšpekcia MV ČSR v Prahe.

11. AMV SR v Levoči. f. P 10/3. Anonymné upozornenie o vzniku organizácie Biela légia v okrese Vranov.

12. AMV SR v Levoči. f. P 10/3, i. č. 7 — Informatívny záznam spísaný s J. Bednárom 7. januára 1969.

13. AMV SR v Levoči. f. b. 10/12, i. č. 7.

SUMMARY

Anticommunist resistance to a state power in Slovakia in 1940—1950th is analyzed. History of functioning of the organizations «White legion» in a social and political context аre examined.

Эвалюцыя канцэптаў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт»

admin — Sat, 25 Dec 2010 18:22:58 +0000

М. А. Сакалова

Соколова Марианна Анатольевна — старший научный сотрудник Института истории НАН Беларуси, кандидат исторических наук

У айчыннай гістарыяграфіі доўгі час бесканкурэнтна існаваў фармацыйны падыход, тэарэтыка-ідэалагічную аснову якога складаў марксізм, камбінаваны з эвалюцыянісцкімі ідэямі Ч. Моргана і Ф. Энгельса. Стадыяльныя тыпы «гістарычных супольнасцей» — плямёны, народнасці, нацыі — разглядаліся ў адпаведнасці з грамадска-эканамічнымі фармацыямі. Класічным для савецкай гістарыяграфіі стала сталінскае вызначэнне нацыі: «нацыя — гэта гістарычна склаўшаяся ўстойлівая супольнасць людзей, якая ўзнікла на базе агульнасці мовы, тэрыторыі, эканамічнага жыцця і псіхічнага складу, які праяўляецца ў агульнасці культуры» [1, 393—394]. У выніку ўвядзення ў 1960-я гг. у савецкія грамадскія навукі тэрміна «этнас» 1 гісторыкі пачалі адвольна вызначаць любыя супольнасці і групы ў гісторыі як этнічныя. Адпраўным пунктам для іх даследаванняў станавілася наменклатурная класіфікацыя сучасных народаў. Адначасова ў фармацыйную парадыгму ўводзіліся элементы, уласцівыя цывілізацыйнаму падыходу. Паколькі «этнас», па Ю. Брамлею, з’яўляўся эквівалентам тэрмінаў «нацыя», «нацыянальнасць», «народнасць», «племя» [2, 15] і вызначаў нешта агульнае для ўсіх пералічаных паняццяў, заканамернай была выснова, што «ў тым ці іншым абліччы этнічнасць існуе заўсёды» [2, 31]. Такім чынам, традыцыйная для фармацыйнага падыходу трыяда «племя — народнасць — нацыя» замянялася неакрэсленым «этнасам». Пры гэтым жорсткая прывязка трыяды да эканамічных умоў і палітычнай структуры кожнай стадыі не аспрэчвалася і не пераасэнсоўвалася [2, 19]. Тэрміналагічная блытаніна правакавалася яшчэ і тым, што тэрміны «этнас» і «нацыя» часткова атаясамліваліся. Хоць Ю. Брамлей і трактаваў этнас як пераважна культурную супольнасць, ён адзначаў «сутнасную ролю ў фарміраванні і функцыянаванні калі не ўсіх, то, ва ўсякім выпадку, большасці этнасаў эканамічнага, а таксама палітычнага (дзяржаўнага) фактару» [2, 19].

Увядзенне паняцця этнас у савецкія грамадскія навукі замацавала пазіцыі сацыябіялагічнай тэорыі нацыі/этнасу, што стала асновай шэрагу супярэчнасцей. Так, прыхільнікі гэтага падыходу прызнаюць этнас «першасным» аб’ектам, які фактычна існуе незалежна ад сацыяльных і палітычных уздзеянняў. Адной з важнейшых прычын фармавання і развіцця этнасу яны лічаць натуральны адбор, звязаны з арыентацыяй на родзічаў. Пры гэтым этнічныя характарыстыкі вызначаюцца такімі аб’ектыўнымі фактарамі, як спадчыннасць, спецыфіка ландшафту і клімату, культурнае ўздзеянне і сілавы ціск суседніх народаў, гістарычная пераемнасць. Такія погляды, у прыватнасці, адлюстраваны ў шасцітомнай «Гісторыі Беларусі». У якасці пачатковай эвалюцыйнай адзінкі гісторыі этнасу (чаму не племені, не народнасці?) тут бярэцца папуляцыя. Яна вызначаецца як «сукупнасць асоб аднаго віду, якія насяляюць пэўную тэрыторыю і ў пэўнай ступені ізаляваныя ад іншых такіх жа сукупнасцей. Папуляцыя як элементарная адзінка эвалюцыйнага працэсу здольна доўга існаваць у часе і прасторы, самаўзнаўляцца і трансфармавацца ў выніку пераважнага памнажэння тых ці іншых груп, якія адрозніваюцца ў генетычных адносінах» [3, 323].

Нягледзячы на тое што шэраг даследчыкаў усведамляе эпістэмалагічныя і эўрыстычныя абмежаванні такога падыходу, для пэўнай часткі беларускіх гісторыкаў не толькі этнас, але і нацыя, і нацыянальная дзяржава з’яўляюцца трансцэндэнтальнымі паняццямі, апрыёрнымі сутнасцямі, якія «накіроўваюць» працэс эмпірычнага пазнання. Так, З. Шыбека трактуе «нацыянальны дух» як ідэю, якая існуе самастойна, а нацыянальную свядомасць — як усведамленне гэтай самастойна існуючай ідэі. Пытанне заключаецца толькі ў тым, наколькі адэкватна ўспрымаюцца праяўленні «нацыянальнага духу». У прыватнасці, гісторык адзначае, што ў першай палове ХІХ ст. беларускі дух цалкам праявіў сябе, але «не ўспрымаўся ў якасці духу самастойнай нацыі, а толькі як польскі ці рускі», што затрымлівала развіццё нацыянальнай самасвядомасці беларусаў. «Але, на шчасце, — піша даследчык, — у іх захавалася моцная этнічная аснова» [4, 132].

У гэтым кантэксце трэба адзначыць, што распрацоўка новых падыходаў у сацыяльнай тэорыі спрыяла адыходу ад трактоўкі сацыяльных груп як рэальных субстанцыянальных супольнасцей. У святле такіх тэорый нацыя, у прыватнасці, разглядаецца як семантыка — метафарычная катэгорыя, якая мае эмацыянальную і палітычную легітымнасць, але не можа быць вызначанай праз навуковыя дэфініцыі [5]. Разам з гэтым страчваюць папулярнасць падыходы, у рамках якіх сцвярджаецца, што этнічная і/ці нацыянальная ідэнтычнасць існавалі заўсёды, а народнасці, гісторыю якіх можна прасачыць на працягу стагоддзяў і тысячагоддзяў, складаюць аснову сучасных нацый [5—9]. Так, Дж. Бройі адзначае, што дасучасная этнічная ідэнтычнасць не мае дастатковай колькасці структур, якія выходзяць па-за лакальныя рамкі. Практычна ўсе асноўныя інстытуты, якія ствараюць, захоўваюць ці перадаюць нацыянальную ідэнтычнасць, адносяцца да сучаснай эпохі: «Нацыянальная ідэнтычнасць па сваёй сутнасці сучасная, і менавіта з такой пасылкі павінен пачынацца ўсялякі асэнсаваны падыход да дадзенай тэмы» [10, с. 211]. На думку даследчыка, асобнай увагі патрабуе аналіз зменаў сэнсу адпаведных канцэптаў: «Нямецкі «нацыяналіст» у 1800 годзе стаяў за нешта зусім іншае, чым яго двайнік у 1870-м» [10, с. 214]. Справа ў тым, што ў розныя часы і ў розных абставінах людзі (як на ўзроўні бытавой свядомасці, так і ў навуковым дыскурсе) вылучаюць розныя сацыяльныя канфігурацыі і па-рознаму іх называюць. Пры гэтым спосаб упарадкавання і бачання рэчаіснасці, які адклаўся ў мове, не толькі адлюстроўвае, але і праектуе жыццё, гэта значыць выяўляецца ў разнастайных (не толькі вербальных) практыках [11, с. 141]. Бо, як вядома, моўныя акты — гэта не толькі другасныя працэсы адлюстравання. Яны маюць мабілізуючае ўздзеянне і могуць ствараць сацыяльныя інстытуты. Паняцці «нацыя», «нацыянальнасць», «суверэнітэт», аформленыя як акадэмічныя тэрміны, палітыка-прававыя тэксты і літаратурныя метафары, маюць тэндэнцыю да гарызантальнага (міжмоўнага, міжкультурнага) саперніцтва, калі тыя ці іншыя тэндэнцыі і палітычная мова навязваюць свой дамінуючы статус іншым.

Другая частка сучасных даследчыкаў стаіць на пазіцыях тэорыі мадэрнізацыі, у адпаведнасці з якой лічыцца, што сучасныя нацыі пачалі фарміравацца ў Новы час, калі разам з замацаваннем сістэм бюракратычнага кіравання, рынку і масавай адукацыі распаўсюджваліся культурна-моўныя адзінствы, агульныя грамадскія і прававыя нормы [6; 7; 8, 9].

У такой сітуацыі наблізіцца да адэкватнага разумення нацыятворчых працэсаў, на нашу думку, можна праз паглыбленне ў корпус разнастайных літаратурных крыніц, якія б маглі паказаць, што «разумелі» пад гэтымі тэрмінамі ў пэўныя перыяды. Пры гэтым трэба ўлічваць: 1) змены ў спосабах асэнсавання сацыяльнай рэальнасці; 2) эвалюцыю «практык улады»; 3) пераход праблематыкі, звязанай з нацыяй, з поля філасофіі дзяржавы праз філасофію гісторыі і філалогію да эмпірычнай сацыялогіі; 4) перыяды актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў залежнасці ад пэўных палітычных абставін як унутры краін, так і ў міжнародных адносінах. Дадзены артыкул прысвечаны аналізу двух апошніх аспектаў пазначанай вышэй шматмернай праблемы.

Як вядома, слова «нацыя» паходзіць ад лацінскага natio (род, племя). У старажытным Рыме «нацыямі» называлі групы чужынцаў з пэўнага рэгіёна, якія былі аб’яднаны кроўнымі сувязямі і не мелі тых правоў, якія мелі грамадзяне імперыі. Грамадзяне ж Рыма называліся «populus». У класічным рымскім словаўжыванні «nation», як і «gens», было супрацьлегласцю «civitas». У гэтым сэнсе нацыі першапачаткова з’яўляліся супольнасцю людзей аднаго паходжання, якія звязаны супольным пасяленнем, агульнай мовай, звычаямі і традыцыямі. Такое значэнне праходзіла скрозь усё сярэднявечча да пачатку Новага часу. Слова «нацыя» выкарыстоўвалася купцамі, якія такім чынам вызначалі краіну, адкуль прыехалі. Студэнцкія ўніверсітэцкія нацыі — зямляцтвы (nationem) — таксама складаліся згодна прынцыпу агульнага паходжання, якое разумелася вельмі шырока: «французская нацыя» Парыжскага ўніверсітэта ўключала не толькі «французаў», але і «іспанцаў», «італьянцаў», а «нямецкая» — «англічан» і г. д. Як адзначаюць даследчыкі, ва ўніверсітэцкіх колах, дзе студэнты дапамагалі адзін аднаму, тэрмін «нацыя» набыў значэнне «супольнасць на аснове агульных інтарэсаў» [12, с. 365; 13, р. 165—171]. З канца XIII ст. тэрмін «нацыя» стаў выкарыстоўвацца рымскай царквой для азначэння рэлігійнай тэрытарыяльнай супольнасці [14, р. 31].

З XV ст. слова «нацыя» трапляецца ў юрыдычных дакументах, дзе яно выкарыстоўвалася ў дачыненні да прадстаўнікоў так званага свабоднага дваранства, якое жыло на пэўнай тэрыторыі (падпарадкоўвалася пэўнаму суверэну) і ўдзельнічала ў палітычным жыцці [15, с. 28—29; 12, с. 366; 16, р. 7].

Новая кардынальная змена зместу канцэпту «нацыя» адбылася ў XVI ст., калі слова пачалі ўжываць у дачыненні да ўсяго насельніцтва краіны і яно стала сінонімам слова «народ» [13, р. 4]. У час развіцця нацыянальных літаратурных моў слова «нацыя» амаль зышло з агульнага ўжывання. У шырокае карыстанне ўваходзіць «народ» (ням. — «Volk», фр. — «peuple», ісп. — «pueblo»/«gente», іт. — «popolo»/«gente» і г. д.). Тэрмін «нацыя» захоўваўся пераважна ў працах па філасофіі дзяржавы і ў большасці выпадкаў атаясамліваўся з дзяржавай, з яе насельніцтвам ці з грамадствам наогул і азначаў прыналежнасць да пэўнай тэрытарыяльна-палітычнай ці сацыяльнай супольнасці [17, р. 105—109; 18, р. 38].

Істотная трансфармацыя значэння слова «нацыя» адбылася ў ХVІІ ст., што было звязана з распаўсюджаннем ідэі нацыянальнага суверэнітэту. Слова «суверэнітэт» (стар. англ.-фр. — «souverainetй», лац. — «superanus», «superus») у блізкім да сучаснага сэнсе — «вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі» — фіксуецца ў англійскай і французскай мовах з ХІV ст. Этымалагічна роднасным слову «суверэнітэт» з’яўляецца слова «сюзерэн» (ад ст. фр. «suserain», «sus» — над, вышэй + лат. «vertere» — накіроўваць). Эвалюцыя тэрміна «суверэнітэт» адбывалася ў рамках працэсаў глыбокай трансфармацыі разумення прыроды палітычнай улады ў сярэднія вякі, фарміравання сістэмы самастойных дзяржаў, што знайшло сваё адлюстраванне ў Вестфальскай сістэме (1648), а таксама філасофскага асэнсавання гэтага паняцця ў працах Ж. Бадэна, Т. Гоббса і інш [19; 14; 20]. Ж. Бадэн вызначаў суверэна як асобу, якая стаіць над чалавечымі законамі і падпарадкоўваецца толькі боскім законам ці законам прыроды [21]. Дж. Локк бачыў аснову дзяржавы ў «згодзе народа», у «грамадскім дагаворы». Аднак суверэнітэт, з яго пункту гледжання, паходзіць ад уласніка. Для Дж. Локка ўласнік з’яўляўся суб’ектам, які стварае закон, а чалавек без уласнасці — суб’ектам, які падпарадкоўваецца закону [20, с. 42—43].

Такое разуменне суверэнітэту набывала папулярнасць у Францыі ў ХVІІІ ст., калі сярод французскай інтэлектуальнай эліты распаўсюджваліся англафільскія настроі. Разам з тым ужо Ж. Ж. Русо зыходзіў з таго, што індывіды, якія складаюць палітычны арганізм, павінны мець падобныя звычаі і манеры, агульныя сацыяльныя ідэалы. Цэласнасць дзяржавы і палітычная свабода могуць існаваць толькі тады, калі грамадзяне адчуваюць моцнае пачуццё лаяльнасці, што немагчыма, калі звычаі і каштоўнасці значна адрозніваюцца [22, с. 18—20]. Слова «нацыя» для Ж. Ж. Русо было сінонімам паняцця «суверэнны народ» і адносілася да грамадзян [23, с. 118]. Д. Дзідро таксама вызначыў нацыю як значную колькасць людзей, якія жывуць на пэўнай тэрыторыі і кіруюцца адным урадам [19, р. 28].

З’яўленне новага тыпу светапогляду стала адным з важных ідэалагічных наступстваў эпохі Французскай рэвалюцыі [24, с. 188—195]. Сутнасць змены зместу паняццяў «суверэнітэт» і «нацыя», якая адбылася ў гэты час, вельмі трапна абагульніў лорд Д. Актан: «Гістарычная Францыя пала разам з традыцыйнай французскай дзяржавай. Старая вярхоўная ўлада была знішчана. <…> Новую цэнтральную ўладу трэба было будаваць на падставе новага прынцыпу аб’яднання. І вось у якасці аснавання нацыі быў узяты натуральны стан, які лічыўся ідэалам грамадства, месца традыцыі заступіла паходжанне, і французскі народ пачаў разглядацца як нейкі матэрыяльны прадукт <…> Зыходзілі з таго, што чалавечая супольнасць існуе сама па сабе, незалежная ад урада <…> поўнасцю вызваленая ад мінулага і ў любую хвіліну гатовая выказаць ці змяніць сваё меркаванне <…> Так ідэя вярхоўнай улады народа <…> выклікала да жыцця ідэю нацыі. Яна зыходзіла з адмаўлення двух аўтарытэтаў: дзяржавы і мінулага» [25, с. 32].

У такім кантэксце насельніцтва як «аснова дзяржавы» не проста ўяўляла сабой асацыяцыю, якую павінен згуртаваць уладар (Maitre), але народ (people), які ўзначальвае носьбіт агульнай волі — chef. Толькі такім чынам дзяржава становіцца тым, чым яна павінна быць — палітычным целам (corps politique). Апошняе складаецца з духоўнага і калектыўнага. Чалавек павінен зрабіць пэўныя намаганні, каб стаць сапраўдным грамадзянінам і пераадолець своекарыснасць. Пакуль жа ён захоўвае «партыкулярызм», то разглядаецца як падданы, які падпарадкоўваецца законам. Аднак у такіх абставінах дзяржава не можа доўга існаваць [23, с. 104]. «Дэкларацыя праў чалавека» 1789 г. (арт.3) абвяшчала: «Аснова ўсялякага суверэнітэту па сваёй сутнасці заключаецца ў нацыі. Ніякае аб’яднанне, ніякі індывід не могуць быць крыніцамі ўлады, якая зыходзіць выключна з нацыі» [23, с. 110].

У гэты ж час новы змест замацаваўся і за словам «нацыянальнасць». Так, Напалеон сцвярджаў, што французы «не маюць нацыянальнасці», каб падкрэсліць, што прыналежнасць да «нацыі» не залежыць ад месца паходжання [26]. Менавіта ў гэтым кантэксце К. Клаўзевіц пераасэнсаваў сутнасць сучасных яму войнаў, у якіх сутыкаліся не падданыя манархаў, а суверэнныя народы. Праца К. Клаўзевіца пазначала пэўны рубеж у разуменні суверэнітэту, які ў дадатак да ўнутранага вымярэння («воля суверэну») набываў знешняе — барацьба за тэрыторыю. Іншымі словамі, Французская рэвалюцыя не толькі скасавала суверэнітэт манарха, але «стварыла» разам з «воляй народа» новы прынцып адзінства — «нацыянальнасць» [25, с. 30—31], «усплёск» якой стаў зваротным бокам асветніцкай ідэі суверэнітэту народа [23, с. 118].

Разам з фармулёўкай ідэі суверэнітэту народа і палітызацыяй паняцця «нацыя» паўставала пытанне аб тым, што ж такое гэты народ, які з’яўляецца суверэнам у якасці нацыі [23, с. 119]. Адказы на гэтае пытанне ў першай палове ХІХ ст. фармуляваліся ў рамках філасофіі дзяржавы і філасофіі гісторыі пад моцным уплывам як рэвалюцыйных падзей і напалеонаўскіх войнаў, так і рамантычнага «адкрыцця народа» — шырокага інтэлектуальнага руху, які пачаўся яшчэ ў канцы ХVІІІ ст. [27, с. 29—50]. Не дзіўна, што ў такіх умовах народ трактаваўся як культурная еднасць.

У якасці пачынальніка традыцыі разумення народа як культурнай супольнасці можна назваць Ш. Мантэскьё, які лічыў, што нацыю трэба разумець як пэўную форму сутнасці — агульны дух (esprit generale) [28, с. 350]. Погляды Ш. Мантэскьё сталі асновай філасофіі дзяржавы, сфармуляванай у працах Й. Г. Гердэра, якога звычайна называюць адным з першых «тэарэтыкаў» нацыяналізму, пачынальнікам нямецкай, калектывісцкай, культурнай ідэі нацыі [22, с. 17]. Між тым трэба адзначыць, што «нацыя» як такая не была прадметам цікавасці нямецкага філосафа. Пафас працы заключаўся ў звароце да народнай, гэта значыць сялянскай, простанароднай культуры, якая, па Й. Г. Гердэру, з’яўляецца арганічнай асновай «агульнага духу» [29, с. 228, 242 і інш.]. Сутнасць уплыву гэтага філосафа на эвалюцыю канцэптаў «нацыя» і «народ» палягае ў сцвярджэнні верхавенства культуры над палітычным ладам краін, у стратэгіі «сакралізацыі мовы». Менавіта на іх падставе Й. Г. Фіхтэ ператварыў крытэрый мовы, які да гэтага часу ўспрымаўся як дадатковы ці другасны крытэрый «нацыі» і «нацыянальнасці», у асноўны [30, с. 78, 79]. У «Прамовах да нямецкай нацыі» ён вызначаў народ як сукупнасць людзей, якія «жывуць агульным жыццём, пастаянна ўзнаўляюць сябе фізічна і духоўна і якія падвяргаюцца ўсе разам дзеянню асобага закона ўнутранага развіцця Боскага. Агульнасць гэтага асобага закона і звязвае людзей у вечным, а таксама і часовым свеце ў адно натуральнае, прасякнутае самім сабой цэлае» [35, с. 119; 10, с. 78—79]. Набыццё «нямецкай вучонасцю» дамінуючага статусу ў Еўропе з 1830-х гг. [31] спрыяла пашырэнню «стратэгій сакралізацыі мовы» і ператварэнню мовы ў вядучы крытэрый вызначэння як нацыі, так і народа.

Перыяд рэвалюцый 1846—1848 гг. стаў вельмі важным з пункту гледжання фарміравання дактрыны «нацыянальнага самавызначэння», ці «прынцыпу нацыянальнасці» — ідэі аб неабходнасці правядзення дзяржаўных граніц у адпаведнасці з лінгвістычнымі [24; 25]. У гэты час адбываўся пераход ад канцэпцыі індывідуальнага самавызначэння як натуральнага наступства дэмакратыі да канцэпцыі «нацыянальнасці» — як аб’ектыўнага права «нацый» на незалежную дзяржаўнасць: індывідуальныя правы, узгалошаныя Французскай рэвалюцыяй, былі перанесены на калектыўныя супольнасці — народы.

У другой палове ХІХ ст. разуменне і вызначэнне паняццяў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» асэнсоўваліся ў кантэксце спробаў растлумачыць «прынцып нацыянальнасці» ў рамках панаваўшай у той час канцэпцыі Realpolitik. Так, у працы «Разважанні аб прадстаўнічым кіраванні» (1861) Дж. Сц. Міль адзначаў, што адной з важных перадумоў моцнага палітычнага саюза з’яўляецца прынцып моцнай і дзейснай згуртаванасці паміж членамі абшчыны ці дзяржавы, які выражаецца ў «феномене нацыі» [34, с. 222—223].

Лорд Дж. Экатан у эсе «Нацыянальнасць» (1862) пісаў: «У старой еўрапейскай сістэме правы нацыянальнасцей ніколі не прызнаваліся ўрадамі і не зацвярджаліся народам. Межы рэгуляваліся інтарэсамі пануючых дынастый, а не нацый, і кіраванне ажыццяўлялася звычайна без якіх-небудзь спасылак на жаданні народа». Падзелы Рэчы Паспалітай, якая не мела спадчыннай манархіі і таму не была пад абаронай звычайнага права, якое рэгулявала адносіны паміж дынастыямі, па меркаванні лорда, быў вельмі паказальным фактам «старога абсалютызму». Менавіта гэты акт ператварыў права «нацыянальнасці» ў рэальную прэтэнзію, а пачуццё — у палітычнае права [22, с. 169, 170]. Асноўнай прыкметай нацыі брытанскі гісторык і палітычны дзеяч лічыў дзяржаву, якая з часам магла спарадзіць нацыю. Тэорыя нацыянальнай незалежнасці («прынцып нацыянальнасці», «нацыянальны суверэнітэт») уваходзіць у дэмакратычную тэорыю вярхоўнай улады народа, яго суверэннай волі [25, с. 40—41].

Такім чынам, у другой палове ХІХ ст. зацвердзілася разуменне нацыі як тэрытарыяльна-палітычнай супольнасці, паняцце ж народа трактавалася перш за ўсё як культурна-лінгвістычная супольнасць. Тое, што Э. Хобсбаўм назваў «разуменне нацыі» (гістарычная сувязь народа з сучаснай дзяржавай ці з дзяржавай, якая дастаткова доўга існавала ў мінулым; існаванне культурнай эліты і пісьменнай нацыянальнай мовы; здольнасць да заваяванняў; дастатковыя памеры тэрыторыі і насельніцтва) [15, с. 61—63.], пазначалася тэрмінам «нацыянальнасць». «Прынцып нацыянальнасці», пазбаўлены такіх складаючых, як права народа вызначаць сістэму кіравання ўнутры краіны, упершыню быў артыкуляваны на Берлінскім кангрэсе 1878 г. Адпаведна тэрміны «народны суверэнітэт» і «нацыянальны суверэнітэт» сталі выкарыстоўвацца толькі ў сферы знешняй палітыкі.

На рубяжы ХІХ—ХХ ст. робяцца спробы асэнсаваць паняцці «нацыя» і «нацыянальнасць» у рамках біялагічных і сацыяльных навук. Менавіта ў гэты час стала распаўсюджвацца паняцце «раса» [16]. Сацыяльны дарвінізм выступіў як парадыгма, пад уплывам якой у рознай ступені і ў розныя часы знаходзіліся К. Маркс, Г. Тард, А. Лорыа, Ж. Ляпуж, Э. Ферры, Г. Зімель, Т. Веблен і інш. [35; 36; 37]. Аўстрыйскі сацыёлаг Л. Гумпловіч увёў паняцце «этнацэнтрызм», якое вызначаў як матывы, зыходзячы з якіх кожны народ верыць, што займае высокае месца не толькі сярод сучасных народаў і нацый, але і ў параўнанні з народамі гістарычнага мінулага [35].

Дыскусіі па нацыянальнаму пытанню набывалі актуальнасць, паколькі палітычнае ўздзеянне нацыянальных лозунгаў на масы стала сутнасным пытаннем «рэальнай палітыкі» [15, с. 71]. Разам з тым на павестку дня выходзіла і пытанне «права нацыянальнага самавызначэння», якое на пачатку ХХ ст. таксама набыло асобую палітычную вастрыню. У такіх умовах узнікла патрэба падсумаваць і абагульніць уяўленні пра нацыю. Адным з першых такую спробу ажыццявіў лорд Актан, які вызначыў прынцыповую розніцу паміж падыходамі да разумення нацыі ў французскай і англійскай палітычнай думцы [25, с. 41—42]. У 1907 г. нямецкі гісторык Ф. Мейнеке ў працы «Нацыяналізм і касмапалітызм» вылучыў, адпаведна, два падыходы да разумення нацыі: культурны і дзяржаўны [38, с. 37—38].

Вызначэнне паняцця «нацыя» стала галоўнай праблемай Другога міжнароднага сацыялагічнага кангрэса (1912). Менавіта там М. Вебер падсумаваў разуменні нацыі, якія склаліся да пачатку ХХ ст., і зазначыў, што паняцце «нацыя» калі і можа быць вызначана, то не на падставе агульных характэрных рысаў, якія могуць быць эмпірычна вызначанымі. Гэтае паняцце адносіцца да сферы каштоўнасцей і сферы палітыкі. У такім кантэксце паняцце нацыі можа быць вызначана як «супольнасць пачуцця» (community of sentiment), якая знаходзіць адэкватную праяву ў дзяржаве. Такім чынам, нацыя — гэта супольнасць, якая звычайна схільная прадуцыраваць уласную дзяржаву [39, р. 21—25]. У 1915 г. П. Сарокін дадаў да гэтага вызначэння сцвярджэнне аб тым, што нацыянальнасці як адзінага сацыяльнага элемента няма, як няма і спецыяльна нацыянальнай сувязі. «Нацыянальныя пытанні», на яго думку, складаюць адну з глаў агульнага вучэння аб прававой няроўнасці членаў адной і той жа дзяржавы» [40, с. 248].

Трэба адзначыць, што першыя тэорыі нацыі былі сфармуляваны толькі ў другой палове ХХ ст. З гэтага часу пачынаецца новы перыяд эвалюцыі зместу пазначаных вышэй паняццяў, аналіз якога можа стаць тэмай іншага даследавання. Высновы ж дадзенага артыкула можна падсумаваць наступным чынам. Прыкладна да канца XVI ст. агульны змест тэрмінаў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» эвалюцыяніраваў праз наданне ім новых «лакальных» значэнняў. У XVI—XVIІ ст. характар ужывання тэрмінаў змяняўся пад уздзеяннем двух працэсаў: 1) выціскання лацінскіх слоў з нацыянальных моў; 2) тэарэтычнага асэнсавання паняццяў у рамках філасофіі дзяржавы. Суверэнітэт пачаў асэнсоўвацца як вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі. Нацыя (ці народ) разглядалася як сукупнасць падданых суверэну. У шэрагу выпадкаў гэтае паняцце адносілася толькі да «грамадзян» — тых, хто меў палітычныя правы.

У XVIІІ — першай палове ХІХ ст. паняцці «народ» і «нацыя» ўвайшлі ў праблемнае поле філасофіі гісторыі, філалогіі, гісторыі літаратуры і г. д. У гэты перыяд былі вылучаны культурныя, моўныя, «духоўныя» асновы нацыянальнай/народнай супольнасці; фармулюецца разуменне «суверэнітэту народа» як вярхоўнай улады грамадзян, а не манархаў; адбываецца палітызацыя паняццяў «нацыя» і «суверэнітэт народа»; ва ўжытак уваходзіць слова «нацыянальнасць» для вызначэння культурна-моўнай складаючай нацыі; для вызначэння незалежнасці дзяржавы ва ўжытак уваходзіць словазлучэнне «нацыянальны суверэнітэт».

З сярэдзіны ХІХ ст. у палітычным дыскурсе фарміруецца канцэпт «прынцып нацыянальнасці», ці «прынцып нацыянальнага самавызначэння». Эвалюцыя паняццяў «нацыя», «нацыянальнасць» адбываецца пад уплывам ідэалагічнай барацьбы прыхільнікаў розных палітычных партый. Робяцца спробы тэарэтычнага асэнсавання паняцця «нацыя» ў напрамку палітызацыі і этатызацыі канцэпту. На пачатку ХХ ст. вызначаюцца асноўныя напрамкі трактоўкі паняцця «нацыя»: сацыябіялагічны, культурна-моўны, канструктывісцкі.

На нашу думку, улік акрэсленага вышэй складанага працэсу фарміравання «нацыянальнай праблематыкі» ў рамках філасофіі дзяржавы, гісторыясофіі і сацыялогіі, як і прапанаваны аналіз прычын актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў канцы ХІХ — пачатку ХХ ст., дазваляе пэўным чынам уніфікаваць канцэптуальны апарат айчыннай гістарыяграфіі, зменшыць колькасць розначытанняў і стварыць умовы для дасягнення кансенсусу па прынцыповых пытаннях гісторыі беларускай нацыі і дзяржавы.

1 Трэба адзначыць, што тэрмін «этнас» існуе толькі ў грамадскім дыскурсе былых савецкіх рэспублік. Навукоўцы іншых краін карыстаюцца тэрмінамі «этнічная група» (менавіта супольнасць людзей) і «этнічнасць» (перш за ўсе, сукупнасць характарыстык, якія адрозніваюць дадзены тып супольнасці ад іншых, а таксама рысы, дзякуючы якім этнічныя супольнасці адрозніваюцца адна ад другой).

ЛІТАРАТУРА

1. Краткий философский словарь / М. Розенталь, П. Юдин [и др.]. М., 1954. С. 393—394.

2. Этнос и политика: хрестоматия / авт.-сост. А. Празаускас. М. : Ун-т Рос. акад. образования, 2000. 400 с.

3. Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 1. Старажытная Беларусь: ад першапачатковага засялення да сярэдзіны ХІІІ ст. / М. Касцюк (гал. рэд.) [і інш]. Мінск : Экаперспектыва, 2000. 351 с.

4. История имперских отношений: беларусы и русские, 1772—1991 / А. Тарас (гл. ред.). Минск : А. Н. Вараксин, 2008. 608 с.

5. Тишков, В. А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии / В. А. Тишков. М. : Наука, 2003. 533 с.

6. Соколова, М. Этнос и нация как «дискурсивные формации» / М. Соколова // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць: навук. канф. Мінск : Дэполіс, 2001. С. 102—107.

7. Терешкович, П. В. Этническая история Беларуси XIX — начало XX в. в контексте Центрально-Восточной Европы / П. В. Терешкович. Минск : БГУ, 2004. 223 с.

8. Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма / Б. Андерсон. М. : Московская шк. полит. исслед., 2003. 312 с.

9. Deutsch, K. Nationalism and Social Communication: An Inquiry into the Foundations of Nationality / K. Deutsch. New York : The MIT Press & John Wiley & Sons, 1953. 266 p.

10. Бройи, Дж. Подходы к исследованию национализма / Дж. Бройи // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 201—235.

11. Миллер, А. О дискурсивной природе национализмов / А. Миллер // Pro et Contra. 1997. № 4. С. 141—151.

12. Хабермас, Ю. Европейское национальное государство / Ю. Хабермас // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 364—380.

13. Greenfield, L. Types of European Nationalism / L. Greenfield // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 165—171.

14. Hall, R. National Collective Identity Social Constructs and International Systems / R. Hall. New York : Columbia University Press, 1999. 392 p.

15. Хобсбаум, Э. Нации и национализм после 1780 г. / Э. Хобсбаум. СПб. : Алетейя, 1998. 306 с.

16. Kohn, H. Nationalism: Its Meaning and History / H. Kohn. New York : Prinston Uneversity Press, 1965. 165 p.

17. Peplowski, F. Slownictwo i frazeologia polskiej publicistyki okresu oswiecieniea i romantyzmu / Pepolowski, F. Warszawa : Ksiega i wiedza, 1961. 256 s.

18. Connor, W. A Nation is a Nation, is a State, is an Ethnic Group, is a … / W. Connor // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. Р. 30—58.

19. Kemilainen, A. Nationalism. Problems Concerning the Word, the Concept and Classification / A. Kemilainen. Jyvдskylд : Kustantajat Publishers, 1964. 58 p.

20. Мере, Ж. Принцип суверенітету. Історія та основи новітньої влади / Ж. Мере. Львів : Кальварія, 2003. 216 с.

21. Bodin, J. On Sovereignty: Six Books Of The Commonwealth / J. Bodin. Oxford : Basil Blackwell, 1955. 212 p.

22. Малинова, О. Ю. Либеральный национализм (середина XIX — начало ХХ в.) / О. Ю. Малинова. М. : РИК Русанова, 2000. 254 с.

23. Хюбнер, К. Нация. От забвения к возрождению / К. Хюбнер. М. : Канон+, 2001. 400 с.

24. Фюре, Ф. Постижение Французской революции / Ф. Фюре. СПб. : ИНАПРЕСС, 1998. 224 с.

25. Актон, Дж. Принцип национального самоопределения / Дж. Актон // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 26—51.

26. Schippers, T. Cultural Identity: search for a Definition / T. Shippers // The International Scope Review. 2001. № 6. Р. 10—25.

27. Бэрк, П. Народная культура Эўропы ранняга новага часу / П. Бэрк. Мінск : Тэхналогiя, 1999. 380 с.

28. Монтескьё, Ш. Избранные произведения / Ш. Монтескьё. М. : Гос. изд-во Политической Литературы, 1955. 799 с.

29. Гердер, Й. Г. Идеи к философии и истории человечества / Й. Г. Гердер. М. : Наука, 1977. 447 с.

30. Булгакаў, В. Гісторыя беларускага нацыяналізму / В. Булгакаў. Вільня : Інстытут беларусістыкі, 2007. 331 с.

31. Саид, Э. Ориентализм. Западные концепции Востока / Э. Саид. СПб. : Русский мир, 2006. 637 c.

32. Европейские революции 1848 года: «Принцип национальности» в политике и идеологии / Виноградов В. Н., Исламов Т. М., Кирилина Л. А. [и др.]. М. : Индрик, 2001. 455 с.

33. Право народов на самоопределение: идея и воплощение / А. Г. Осипов (сост.). Правозащитный центр «Мемориал». Просветительская группа по правам человека. М. : Звенья, 1997. 222 с.

34. Милль, Дж. Ст. Размышления о представительном правлении / Дж. Ст. Милль. Бенсон (Вермонт): Чалидзе паблишере, 1988. 263 с.

35. Гумплович, Л. Социология и политика / Л. Гумплович. М. : Изд. В. Бонч-Бруевича, 1895. 245 с.

36. Sumner, W. Folkways: A Study of the Sociological Importance of Usages, Manners, Customs, Mores, and Morals / W. Sumner. New York : Dover. Publications, 1958. 692 p.

37. Bagehot, W. Physics and Politics, or, Thoughts on the application of the principles of natural selection and inheritance to political society / W. Bagehot. Kitchener : Batoche Books, 2001. 125 p.

38. Альтерматт, У. Этнонационализм в Европе / У. Альтерматт. М. : РГГУ, 2000. 366 с.

39. Weber, M. The Nation /M. Weber // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 21—25.

40. Сорокин, П. Национальный вопрос как проблема социального равенства / П. Сорокин // Человек. Цивилизация. Общество. М. : Политиздат, 1992. С. 245—252.

Summary

The author agues that reconstruction of conceptual transformation of the notions of «nation» and «national sovereignty» are the most important preconditions for the terminological consensus among scholars engaged in studies of history of Belarusian nation and nation-state. The article critically investigates into the possible rethinking of the nexus between various understandings of «nation» and national sovereignty, and shows the implications of possible correlations for reconstructions of Belarusian nation building process in the late XIXth- early XXth centuries.

«Курдский вопрос» и Россия: исторические истоки и реалии рубежа XIX—XX вв.

admin — Fri, 24 Dec 2010 18:20:47 +0000

Тибет Абак

Абак Тибет — аспирант кафедры истории России Белорусского государственного университета

Уже многие десятилетия «курдский вопрос» (или «восточно-анатолийский вопрос») является одной из самых сложных проблем на Ближнем Востоке. В самом упрощенном виде он представляется как повстанческое движение курдов, продолжающееся уже примерно 200 лет, за создание своей государственности. Курды на сегодняшний день проживают на территории четырех государств: Турции, Ирана, Сирии и Ирака. Некоторые курдоведы и писатели, обычно беря это за основу, утверждают, что курды представляют собой нацию, территорию проживания которой поделили между собой вышеперечисленные державы.

На сегодняшний день можно говорить о том, что Ирак является неким исключением, так как после агрессии США 2002 г. в Северном Ираке под опекой американцев образовался «Курдистан» («страна курдов»). И все же необходимо отметить, что этот народ больше соответствует племенным характеристикам, нежели возможно вести речь о курдах как нации. Действительно, если рассматривать их социальную структуру, обычаи, образ жизни и важнейшие вехи истории, то очевидно восприятие курдов как отдельных племен. Например, они, в особенности в рассматриваемый период, жили отдельно и полунезависимо от государства и друг от друга. Что самое интересное, когда одно из многих курдских племен восставало против Османской империи, а затем и Республики Турции, то другие курдские племена обычно не реагировали на это и даже иногда были на стороне государства против своих соплеменников. Кроме того, можно утверждать, что курды очень тесно смешались с турками в процессе исторического развития и восприняли от них многие черты в культуре, образе жизни. Прежде всего оба народа исповедуют ислам, что сильно сказывается на их взаимоотношениях: как в позитивном смысле, так и негативном, проблемном.

Возникновение самого «курского вопроса» и заинтересованность некоторых держав в нем взаимно влияли друг на друга. В рассматриваемый период как раз и происходило нарастание этого взаимовлияния. Поэтому рубеж XIX—XX вв. и необходимо всесторонне исследовать как с точки зрения происхождения и внутреннего содержания самого «курдского вопроса», так и его «встроенности» в тогдашнюю систему международных отношений. Россия, как сосед Османской империи и чуть ли не постоянно воевавшая с ней, неизбежно не только была в курсе «курдского вопроса», но и сама должна была использовать его в проведении своей внешней политики в стратегически важном для нее кавказском регионе.

Вехи истории: османское управление в Восточной Анатолии до начала XIX в. Курды вошли в состав Османской империи после Чалдыранской войны 1514 г. Султан Селим I Беспощадный, победивший в этой войне против Персии, захватил всю Восточную Анатолию, которая была населена курдскими и турецкими племенами. Перед началом Чалдыранской войны около 20 курдских вождей объявили Селиму I о своей верности. Идриси Битлиси — историк, дипломат и один из влиятельных курдов — был в ближайшем окружении турецкого султана и очень помог ему обеспечить преданность курдских вождей. Подробно эти события изложены в турецких источниках и научной литературе [1; 2]. Последний из этих источников является древнейшей летописью курдов, написанной Шереф-ханом в конце XVII в. Он имеет важное значение в изучении именно средневековой курдской истории (хотя очевидно, что летопись была заказной и должна была продемонстрировать преданность курдов султану).

После одержанной турками победы Восточная Анатолия стала полем бесконечных боев между Османской империей и Персией. Отметим, что в данной работе используется термин «Восточная Анатолия», но не «Курдистан», так как название «Курдистан» официально существовало очень короткий период времени и при этом никогда не обозначало независимое государство. Например, когда оно формально первый раз использовалось в период правления султана Санджара (умер в 1157 г.) в Иранской Сельджукии. В данном случае эта дефиниция обозначала лишь одну губернию государства [3, c. 144]. О практике использования в исторической науке термина «Курдистан» имеются подробные исследования [4, c. 540—553].

Вышеуказанная ситуация наносила удар по данной области. Ряд турецких племен возвращался из этого района в Азербайджан и Иран. А некоторые курдские племена уходили в горную местность [5, c. 125—138]. Можно утверждать, что борьба между Персией и Османской империей поменяла плотность населения в Восточной Анатолии в пользу курдов. Так как в этой войне Персия поддерживала племена туркменских шиитов, а Османская империя оказывала помощь племенам курдских шафиитов, угнетая при этом туркменских шиитов. В результате многие курдские шафииты из-под власти Персии переселились в Восточную Анатолию, а немало туркменских шиитов из Османской империи мигрировали в Персию. Таким образом, несмотря на то что «отуречивание» Анатолии началось с восточной ее части, плотность населения здесь обеспечивалась преимущественно курдами [5, c. 65—70].

После завоевания турками Восточной Анатолии здесь создалась новая административная и экономическая организация. Османская империя, руководствуясь тимарской системой в стране и в восточных губерниях, учредила здесь другой режим: автономное управление [6; 7, c. 94—130; 8, c. 69-78; 5]. Османское правительство не вмешивалось во внутренние дела некоторых губерний, где обитали курды. В целом курдские вожди или большие племенные семьи самостоятельно управляли территориями [9, c. 239—245]. Нужно отметить, что эти курдские автономные руководства были обязаны платить налоги и выставлять солдат в распоряжение центрального правительства. Хотя некоторые курдские эмираты и племена освобождались от государственных налогов, но взамен во время военных походов они предоставляли государству вооруженный отряд и обеспечивали охрану и защиту границ [10, c. 5].

Можно говорить о том, что подобный османский режим в Восточной Анатолии существовал без особых изменений до начала XIX в. На протяжении этого времени туркменские и курдские племена довольно тесно смешивались друг с другом. Некоторые курдские племена поменяли свой язык на турецкий, а туркменские племена, наоборот, стали говорить на курдском языке. Нужно отметить, что на самом деле вопрос о существовании отдельного курдского языка достаточно сложен и невозможно однозначно на него ответить. Исторически существуют несколько отдельных местных диалектов: курманджи, зазаки. Но даже люди, говорящие на этих диалектах, понимают друг друга с трудом [11, c. 149—169; 12, c. 425].

Помимо этого, ряд племен из различных этнических групп объединились [13, c. 95]. Чтобы осознать османский режим в Восточной Анатолии, необходимо обозначить его политические и ментальные реалии: система власти и властная логика Османской империи базировалась на «миллетской системе», в которой народы отличались между собой в зависимости от религии [14, c. 22]. Поэтому не было такого понятия, как «курдский народ».

Тимарская система представляла собой основной административно-управленческий строй Османской империи. Главной особенностью этой системы являлся контроль государства над всеми областями страны. Эта система препятствовала становлению феодальных отношений, но способствовала строгому контролю над всей хозяйственной жизнью (торговлей, переработкой сельскохозяйственной продукции и т. д.) и, что важно , эффективному комплектованию войск. Столетиями все элементы империи мирно существовали. Османское правительство стремилось поддерживать паритет и в пестрой этнической ситуации. Можно прежде всего говорить о существовании разделения (а соответственно, и противоречий) по религиозному признаку: на христиан, мусульман и исповедовавших иудаизм евреев. Хотя и в данном отношении государство стремилось особо не вмешиваться в религии народов империи.

Ликвидация курдских эмиратов и первые курдские восстания. Начало XIX в. и господство Махмуда II составляет поворотный пункт в развитии «курдского вопроса». До этого времени некоторые курдские эмираты, освободившись от уплаты налогов и сформировав свои войска, значительно усилились, и даже можно утверждать, что они превратились в некое государство в государстве. Наиболее значимыми из этих эмиратов были: Бабанский, Соранский, Бахдинанский, Бохтанский и Хакярийский. Они вели между собой частые войны, потому их границы постоянно изменялись. Налоги с народа взымались произвольно. Вследствие бесконечных войн и особенностей географического положения этих мест Османская империя не стремилась вмешиваться в эту зону. Таким образом, восточные территории империи выделялись своей структурой, укладом жизни, уровнем феодальных отношений.

Эта феодальная структура начала слабеть в эпоху Махмуда II, который реформировал страну, подобно Петру I, и решил ликвидировать эмираты, чтобы модернизировать империю. Ослабление же феодализма означало большой удар по интересам курдских эмиратов. Так, в Турции стало нарастать военное противостояние между центростремительными и центробежными силами, которое существует вплоть до настоящего времени.

При этом нужно отметить, что чем больше обострялась внутритурецкая война, тем больше другие государства начинали интересоваться курдами. Без всякого сомнения, в этом вопросе курдская политика Российской империи представляет несомненный исследовательский интерес. Можно утверждать, что Россия до 1917 г. оказалась самой влиятельной страной в развитии «курдского вопроса», наряду с Великобританией. Но до конца XIX в. не возникли условия, чтобы непосредственно ей вмешаться в эту проблему: само курдское движение и его целевые установки еще были слабые и неопределенные. А еще они не имели явно выраженного национального характера. До конца XIX в. очевидной спецификой курдских движений была их локальность. Например, самые главные восстания этого периода — восстание Бабанзаде Абдуррахман-паши (1806—1808) в Мосуле, восстание Бабанзаде Ахмет-паши (1812) в том же Мосуле, восстание зазаских племен (1818—1820) в Дерсиме, восстание Язидов (1830—1833) в Наккярии, восстание Шереф-хана (1831) в Битлисе, восстание Кор Мехмет-паши (1830—1833) в Мосуле, восстание Мир Мухаммеда (1833—1837), восстание Гарзана (1839) в Диарбекире, восстание Бадр-хана (1843—1847), восстание Езданшира (1855) в Битлисе — не имели национального значения и носили местный характер. Они были разрозненными, и каждый из курдских вождей преследовал только свои цели.

Одной из основных причин всех бунтов являлось усиление центра, благодаря административным реформам, в противодействии центробежным силам. Так, в Восточной Анатолии возросла посредническая миссия губернаторов, назначавшихся из центра. Стамбульское правительство начало создавать сильную контролирующую сеть в губерниях и взяло сбор налогов в свои руки, а не через посредничество курдских вождей [9, c. 267]. Поэтому многие курдские (а в то же самое время и некоторые турецкие) племена и их вожди, будучи обеспокоенными потерять свою власть и имущество, бунтовали. Но османское правительство во главе с султаном Махмудом ІІ подавило все эти восстания и установило в Восточной Анатолии общетурецкий порядок — второй раз после мероприятий, осуществленных султаном Селимом I в 1514 г. Этот второй захват восточных губерний при Махмуде ІІ подробно изложен в воспоминаниях известного немецкого офицера Хельмута фон Мольтке [15].

Формирование политики Российской империи в «курдском вопросе» (1825—1905). Россия после упрочения своих позиций на Кавказе в начале XIX в. была готова и к установлению контактов с некоторыми народами, обитавшими в Османской империи и в Иране, в том числе и с курдами. Первый раз Россия вступила в отношения с курдами после завершения российско-иранской войны 1804—1813 гг. По мнению известного исследователя Жевадиеха, «Авторитет России в глазах курдов значительно возрос после ее побед над Ираном в сражениях при местечках Арпач (1807) и Асландузе (1812), закончившихся подписанием Гюлистанского соглашения, которое значительно уязвило гордость Ирана» [16, c. 221]. Поражение Ирана в российско-иранской войне 1828 г. еще больше увеличило влияние России среди курдов.

Параллельно успехам России на Кавказа и в целом на Востоке в Петербурге стал проявляться большой прогресс в востоковедческих исследованиях, особено в курдоведении. Вообще, курдоведение и курдская политика России всегда были тесно связаны друг с другом. Например, когда правительству России потребовалось исследование по поводу курдских племен и курдской географии, тогда же курдоведы активизировали свои научные действия. Об этом пишет известный турецкий дипломат и исследователь Билал Шимшир [17, c. 68]. Чтобы осознать значимость российского курдоведения, можно сослаться на высказывание одного из самых знаменитых курдоведов В. П. Никитина: «…я хочу подчеркнуть, что при всех возражениях Россия, и в частности, русское востоковедение, открывают наилучшую возможность для исследований в области курдологии. Минорский говорит, что, хотя в Курдистане побывало мало русских (да и то в основном чиновники или военные), все же научная обработка данных о курдах осуществлялась почти полностью в России. Сравнительный словарь всех языков, созданный по желанию Екатерины II академиком Палласом в 1787 году, был едва ли не первым научным изданием, включавшим 276 курдских слов» [18, c. 400—401].

Нет необходимости излагать этапы развития курдологии. Однако хотелось бы указать на отдельные вехи, существенно пополнившие знания о курдах. Уже в XVII в. французский востоковед Б. де’Эрбло узнал о существовании курдской хроники, описывающей племена дальних провинций Курдистана в плохо изученную эпоху. Английские путешественники раздобыли с большим трудом несколько списков, но лучший экземпляр попал в руки российских военных. В 1828 г., во время войны с Ираном, генерал граф П. К. Сухтелен овладел Ардебилем и захватил в качестве военного трофея знаменитую библиотеку Сефевидов, которую отправил в Петербург. В ее составе оказался экземпляр «Шереф-наме», выправленный и подписанный самим автором в 1599 г. Российские ученые сразу оценили значение рукописи. Сначала академик В. В. Вельяминов-Зернов издал оригинальный персидский текст, затем академик Ф. Шармуа в 1868—1875 гг. опубликовал четырехтомный французский перевод.

Во время Крымской войны курды вместе с другими турецкими военнопленными оказались в Смоленской губернии. Российская Академия наук направила к ним П. И Лерха, который первым издал курдские тексты с комментариями (1856—1858) [18, c. 400]. Двое российских ученых, И. Н. Березин и В. Ф Диттель, направленные в страны Востока, посвятили себя изучению курдов [18, c. 400]. Еще больший вклад в курдологию был сделан двумя российскими консулами — А. Я. Ходько (уроженцем Беларуси) и А. Д. Жабой [18, c. 401]. Ходько, познакомившись в Париже с образованным курдом, издал по-французски («Журналь Азиатик», 1857) работу о восточном диалекте района Сулеймание. Консул А. Д. Жаба находился в 1848—1866 гг. в Эрзуруме, изучая западный курдский диалект. Он сплотил вокруг себя группу образованных курдов и с их помощью составил курдскую хрестоматию, курдо-французский словарь, франко-курдский разговорник и большой франко-русско-курдский словарь. Российская Академия наук издала только первые две работы. Две остальные, имеющие большую практическую ценность, считались пропавшими, но счастливый случай помог В. Ф. Минорскому обнаружить их следы, и в 1913 г. внуки А. Д. Жабы передали ему все бумаги. В 70-х гг. XIX в. профессор С. А. Егиазаров изучал курдов бывшей Эриванской губернии [18, с. 401]. Их язык он знал с детства, что помогло ему записать много интересного.

Вклад, сделанный Россией в курдологию, признан и за границей. Даже труды таких немецких ученых, как Ф. Юсти и А. Социн, а впоследствии тексты, собранные австрийцем Х. Макасом, были переданы авторами для издания Российской Академией наук. То есть все наиболее существенное в курдологии вышло в свет в Петербурге.

По словам В. П. Никитина, курды и отношение к ним различных заинтересованных сторон для России всегда имели большое значение [18, с. 286]. С начала XIX в. она взялась за формирование своей курдской политики. Курдская политика Российской империи приобретала свою логику и очертания во многом благодаря генерал-фельдмаршалу графу Эриванскому И. Ф. Паскевичу. Он пропагандировал среди курдов миролюбие к России и придавал их дружбе особое значение, особенно в войне с Османской империей 1828—1829 гг. Так, курды были эффективно использованы против турок, и княжества Равандуз, Бохтан, Бехбехан и Хаккяри в итоге воздерживались от участия в войне [16, с. 222—225]. Балул-паша, курд из Баязита, стремился соединиться с русскими, впрочем, безуспешно. Эмир-паша из Муша пытался освободиться от бремени верноподданнических обязательств по отношению к туркам. Действия графа И. Ф. Паскевича стали хорошим примером для будущего: Россия всегда использовала курдов против Турции. Об этом подробно пишет П. И. Аверьянов [19].

Несмотря на то что с XIX в. в Восточной Анатолии центральная власть Порты активно реформировала и упрочивала государственный порядок, восстанавливая свое господство, российские интересы в отношении этой территории сильно возросли. Районы, населенные курдами, оказались в центре внимания. Несомненно, что Восточная Анатолия не только привлекала к себе российский интерес, но также интересы стран Западной Европы и даже США. Их политика на востоке Османской империи достаточно хорошо исследована [20].

Россия не могла сильно вмешиваться в дела региона вплоть до конца XIX в. Однако подготавливалась теоретическая инфраструктура и курдоведения, и курдского национализма. Формировалась общая мировоззренческая атмосфера под влиянием впечатлений российского офицерства, служившего на Кавказе. Военный министр князь В. А. Долгоруков ценил дружбу курдов для достижения целей России и в письмах, которые высылал наместнику на Кавказе и главнокомандующему Отдельным кавказским корпусом Н. Н. Муравьеву (Карскому), советовал устанавливать хорошие отношения с курдами [21, с. 166—167].

Россия еще не могла серьезно влиять на развертывание курдских восстаний: как на мятеж Бадр-хана, так и на восстание под предводительством Езданшира. Однако следует отметить, что это восстание совпало с Крымской войной, поэтому было в пользу России.

Политика России на османском востоке и курды (1878—1905). Конец XIX в. для Ближнего Востока является самым сложным периодом. Великие державы уже были готовы поделить османское наследство. Использовалось подстрекательство как мусульманского, так и христианского населения к бунту против турецкого правительства, провоцирование народов к борьбе между собой. Так, в донесении от 11 марта 1900 г. российский вице-консул в Ване и Эрзеруме генерал В. Ф. Маевский заметил, что «Курды и армяне Ванского и Биглисского вилайетов прожили вместе несколько сот лет. Особого порядка и благоустройства в этой части Курдистана никогда не было. Но общее положение христианского населения здесь было гораздо лучше до вмешательства держав, чем после этого вмешательства» [22, с. 387].

«Курдский вопрос», наряду с другими, обострился в особенности после российско-турецкой войны 1877—1878 гг., которая закончилась поражением Османской империи. В этой войне большинство курдских племен были на стороне Турции, но, тем не менее, некоторые племена занимали позицию нейтралитета или даже поддерживали Россию [22, с. 83].

После этой войны национальные устремления курдов еще более активизировались. Известное курдское восстание под руководством шейха Обейдуллаха (1880) можно считать одним из следствий турецкого поражения в войне с Россией. Это было последнее крупное курдское восстание, предшествовавшее младотурецкой революции. Оно вспыхнуло на иранской пограничной территории Шемдинана (Урмия, Бинаб, Марате) и некоторое время угрожало непосредственно Тебризу. В конечном итоге курды вынуждены были отступить в Турцию. Иранское правительство заявило решительный протест, и в результате совместного иранско-турецкого военного вмешательства действиям восставшего шейха был положен конец. Отправленный вначале в Константинополь, шейх Обейдуллах был сослан затем в Мекку, откуда после младотурецкой революции возвратился к своему младшему сыну, шейху Абдул-Кадыру, впоследствии ставшему турецким сенатором [18, с. 163].

Следует отметить, что курдоведы обычно придают большое значение восстанию под руководством шейха Обейдуллаха, а некоторые даже представляют его первым современным бунтом в курдской истории [23, с. 154; 24, c. 1—7; 16, c. 153]. Но на самом деле основная причина мятежа основывалась на феодальных устремлениях шейха, воевавшего против России со своими племенами в войне 1877—1878 гг. Во время войны он получил 20 000 ружей от государства. Но после войны, не желая вернуть оружие, некоторое его количество продал на иранском рынке [17, с. 184] . Во время войны шейх со своими отрядами нападал на армянское население, убивал и грабил, одновременно ожидая от государства наград. Но Османская империя не реагировала, да и Иран прекратил выплату денежного довольствия, которое прежде ему выплачивалось за его службу. И Обейдуллах стал бунтовать [17, с. 185].

Нужно отметить, что Россия не поддерживала шейха Обейдуллаха, но ее победа над Турцией в войне 1877—1878 гг., как и постоянные вмешательства вместе с другими державами во внутреннюю политику Турции и подстрекательства османских народов к бунтам, создали в Турции атмосферу недоверия. А это было в пользу Обейдуллаха.

Важным фактором, влиявшим на политику России на Ближнем Востоке, являлось империалистическое соперничество. Особенно усилилось проникновение Германии, что вызвало изменение тактики великих держав. По словам М. С. Лазарева, политика Германии на Ближнем Востоке, а в первую очередь строительство немцами Багдадской железной дороги, «…воспринималась Англией как подготовка к решительному наступлению на ее огромные колониальные владения в Азии. Поэтому Англия и Франция (боявшаяся за свои внушительные капиталовложения) отбросили традиционную доктрину сохранения целостности Османской империи (призванной, с одной стороны, создать преграду для продвижения России на Балканы и Ближний Восток, а с другой — прикрыть их собственные захватнические планы в отношении “оттоманского наследства”)…» [22, с. 83]. В результате у этих стран стали вызревать планы полного раздела Турции в «политической гонке» на опережение Германии.

Это соперничество очень влияло на положение курдов. И американские миссионеры, и европейские державы, а среди них и Россия, стремились распространить свое влияние в восточных вилайетах Турции, для чего пытались привлекать курдов (как и армян) на свою сторону [22, с. 84]. Конкуренция между великими державами превращалась в своеобразную, по словам М. С. Лазарева, «охоту». В донесениях российского вице-консула в Ване послу от 17 июня 1897 г. отмечается, что «Британские представители в Восточной Анатолии вели антирусскую агитацию среди местного населения (курдов, ассирийцев, несториан, а также других христианских народов), особенно стараясь парализовать растущее русское влияние на курдов. Как отмечал французский консул в Эрзуруме, не было случая, чтобы после поездки русского консула к какому-нибудь курдскому племени туда не приехал и его английский коллега: «Обычно английский консул шел по следу русского консула» [22, с. 100].

В этой «охоте» курды и армяне были главными объектами, а Россия вместе с Англией — самыми влиятельными сторонами. В конечном счете курдская политика России была успешной. Россия в войнах с Турцией смогла обеспечивать поддержку некоторых курдских племен [22, с. 137]. Кроме того, значительная часть зарубежных курдов в общем относилась к России благожелательно, видя в ней возможную их освободительницу от турецкого господства. Например, некоторые противники турецкого правительства, такие как сын Бадр-хана Осман-паша и ханский племянник Абдурреззак, хотели покровительства России [22, с. 79, 87]. Но Россия обычно осторожно относилась к таким просьбам, чтобы сохранять стабильность на своих границах. Тем не менее когда она хотела в силу конкретных обстоятельств изменить статус-кво, то сразу же начинала использовать курдов или армян.

ЛИТЕРАТУРА

1. Özdemir, Ţakir. 1514 Amasya Antlaţmasý: Kürt-Osmanlý Ýttifaký ve Mevlana Ýdris-i Bitlisi, Peri Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

2. Ţerefhan, Ţerefname (Kürt Tarihi), çev: Mehmet Emin Bozarslan, Hasat Yayýnlarý. Ýstanbul, 1990.

3. Hassanpour, Amir. “Kürt Kimliрinin Ýnţasý: Yirminci Yüzyýl Öncesi Tarihsel ve Edebi Kaynaklar”, Kürt Kimliđinin Kökenleri Üzerine Araţtýrmalar içinde, editör: Abbas Vali, çev: Fahriye Adsay, Ümit Aydođmuţ ve Sema Kýlýç, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

4. Tezcan, Baki. “The Development of the Use of ‘Kurdistan’ as a Geographical Description and the Ýncorporation of this Region into the Otoman Empire in the 16th Century”, Great Otoman-Turkish Civilization içinde, editör: Kemal Çiçek. Yeni Türkiye, 2000.

5. Ýnalcýk, Halil. “Dođu Anadolu Tarihine Toplu Bir Bakýţ”, Sosyal Bilimler Kavţađýnda Dođu ve Güneydođu Anadolu, Sempozyum, Van Valiliđi, Yüzüncü Yýl Üniversitesi. Van, 1997.

6. Cin, Halil. Osmanlý Toprak Düzeni ve Bu Düzenin Bozulmasý, Selçuk Üniversitesi Yayýnlarý. Konya, 1992.

7. Köprülü, Fuat. Bizans Müesseselerinin Osmanlý Müesseselerine Tesiri, Ötüken Neşriyat. Ýstanbul, 1981.

8. Aktan, Coşkun Can. “Osmanlý Týmar Sisteminin Mali Yönü”, Türk Dünyasý Araţtýrmalarý Dergisi, Sayý: 52. Şubat, 1988.

9. Bruinessen, Martin van. Ađa, Ţeyh, Devlet, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2003.

10. Джалил, Дж. Восстание курдов в XIX в. / Дж. Джалил // Курдское движение в новое и новейшее время / отв. ред. М. А. Гастарян. М. : Наука, 1987.

11. Sevgen, Nazmi. Zazalar ve Kýzýlbaţlar (Cođrafya-Tarih-Hukuk-Folklor-Teogoni), Kalan Yayýnlarý. Ankara, 1999.

12. Türkdođan, Orhan. Güneydođu Kimliđi Aţiret Kültür Ýnsan, Alfa Yayýnlarý. Ýstanbul, 1994.

13. Bruinessen, Martin van. Kürtlük, Türklük, Alevilik, çev: Hakan Yurdakul, Ýletişim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2000.

14. Kirişçi, Kemal-Winrow, Gareth M. The Kurdish Question and Turkey: An Example of a Trans-state Ethnic Conflict, Frank Cass Publishers. Portland, 1997.

15. Moltke, Helmut von. Türkiye Mektuplarý, çev: Hayrullah Örs, Remzi Kitabevi. Ýstanbul, 1995.

16. Jwaideh, Wadieh. Kürt Milliyetçiliđinin Tarihi, çev: Ýsmail Çekem-Alper Duman, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2004.

17. Şimşir, Bilal. Kürtçülük 1787-1923, Bilgi Yayýnevi. Ankara, 2007.

18. Никитин, В. Курды / В. Никитин. М. : Прогресс, 1964.

19. Аверьянов, П. И. Курды в войнах России с Персией и Турцией в течение XIX столетия. Исторический очерк / П. И. Аверьянов. Тифлис, 1900.

20. Kieser, Hans Lukas. Iskalanmýţ Barýţ, çev: Atilla Dirim, Ýletiţim Yayýnlarý. Ýstanbul, 2005.

21. Celil, Celile. Kürt Aydýnlanmasý, çev: Arif Karabađ, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2001.

22. Лазарев, М. С. Курдский вопрос (1891—1917) / М. С. Лазарев. М. : Наука, 1972.

23. Lazarev, Mihail Semenovich. «Osmanlý Ýmparatorluđunun Ýflasýnýn Arifesinde Kürdistan», Kürdistan Tarihi içinde, editör: M. S. Lazarev & Ş. X. Mýhoyan, çev: Ýbrahim Kale, Avesta Yayýnlarý. Ýstanbul, 2007.

24. Olson, Robert. The Emergence of Kurdish Nationalism and The Sheikh Said Rebellion 1880—1925. Austin : University of Texas Pres, 1989.

Summary

The article considers the emergence of the Kurdish question as a one of the most significant questions in the Middle East and influence of Tsarist Russia to this problem in the second half of the XIX — the begining of the XX ct. In this case, especially the artcile deals with borning of the Russian kurdology and movements of Russian officers to Kurds which coincided with researches of kurdologists.