Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Г. Ф. Матвеев

Матвеев Геннадий Филиппович — заведующий кафедрой истории южных и западных славян МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор исторических наук, профессор

Юзеф Клеменс Пилсудский (1867—1935) — один из немногих политиков, чье имя знает
не только каждый поляк, но и многие в сопредельных с Польшей странах. Первые описания его жизни и деяний появились уже в годы Первой мировой войны, когда он еще только шел к власти и бессмертию, и с тех пор не редеют ряды профессиональных исследователей и любителей истории, желающих поделиться с читателями своим пониманием этого, несомненно, недюжинного человека. Свою лепту в это внес и автор данной статьи, опубликовав в 2008 г. в серии «Жизнь замечательных людей» его биографию [1].

Юзеф Пилсудский родился 5 декабря 1867 г. в поместье Зулув Виленской губернии, в богатой помещичьей семье, имевшей более 10 тыс. десятин земли. Хотя отец будущего первого главы польского государства был привержен новым веяниям в ведении сельского хозяйства и выписывал из-за рубежа современные машины и инвентарь, но основную работу в хозяйстве вели местные крестьяне-белорусы. Поэтому маленький Зюк (так его ласково звали в семье, а затем соратники по ранней истории Польской социалистической партии, образовав это ласковое прозвище от принятого в тех краях уменьшительного имени Юзюк) с детства научился понимать местный говор, представлявший собой причудливую смесь белорусского, польского, еврейского, русского и литовского языков. Конечно, его знания в этой области не вышли за пределы бытовой лексики, потому что крестьяне только ей и пользовались. Молодого панича учили другим языкам, которые могли ему пригодиться во взрослой жизни: польскому, чтобы знал, из какого он племени, русскому, чтобы можно было получить среднее образование, без которого для него были бы закрыты двери не только российских, но и зарубежных университетов, немецкому и, конечно же, французскому. Помимо польского, он хорошо знал русский язык, на французском, по свидетельству французского посла в Варшаве Ж. Лароша, говорил с трудом, «но если ему удавалось подобрать слова, то ему удается высказываться весьма ясно…» [2, s. 150].

Желание отца шагать в ногу с прогрессом, оказавшееся слишком разорительным, а также стихийное бедствие (сильнейший пожар в имении) подорвали материальное благополучие семьи, заставили сменить родовое гнездо на съемную квартиру в Вильно. В этом городе со стотысячным смешанным польско-еврейско-белорусско-литовско-русским населением и прошли лучшие детские и юношеские годы Пилсудского, сформировалась особая ментальность поляко-литовцо-белоруса. Маршал до конца жизни помнил о своем своеобразно понимаемом (не по крови, а по исторической территории) литовском происхождении, гордился этим и считал, что «литваки» в большей степени сохранили польскость, чем «крулевяки» (уроженцы Царства Польского), галичане или «познаняки» [см. 3, s. 64].

Уже в эти годы сформировались две, пожалуй, главные черты его характера: глубокий патриотизм и вера в свое высокое предназначение воскресителя польской государственности (этими качествами, по его собственному признанию, он был обязан матери, Марии, горячей польской патриотке и необычайно мужественной женщине, всю жизнь вынужденной бороться с тяжелым недугом), а также полное безразличие к занятию сельским хозяйством. Даже обзаведясь в 1923 г. собственным домом с садом в Сулеювеке под Варшавой, он не проявлял ни малейшего желания копаться в земле (скорее даже в песке), предпочитая любоваться цветами. Поэтому у него не оставалось иного выбора, как получить одну из интеллигентских профессий, чтобы иметь надежный источник доходов.

Из всех возможных университетских дисциплин Пилсудский избрал медицину, записавшись в 1885 г. на соответствующий факультет Харьковского императорского университета. Однако жизнь вдали от родного Вильно, в преимущественно русско-украинском окружении, тяготила его, и, успешно сдав экзамены за первый курс, он решил перевестись в Дерптский (Юрьевский, Тартуский) университет, который за четыре года до этого был переведен с немецкого на русский язык преподавания. Пока он ждал дома рассмотрения своего прошения в ректорате этого старейшего на тот момент в Северо-Западном крае университета, случилось событие, решительно изменившее ход его жизни. Пилсудский косвенным образом оказался причастным к подготовке покушения на императора Александра III петербургской народовольческой организацией, в которую входил и старший брат В. И. Ленина Александр Ульянов. Расплатой за невольное прегрешение стала пятилетняя административная ссылка в Иркутскую губернию, во время которой он из юноши, ненавидевшего русское господство над его родиной, превратился в убежденного противника самодержавия и сторонника независимости Царства Польского вкупе с его любимым Вильно 1. То есть эффект оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали виленские власти, отправляя его в далекую Восточную Сибирь.

Вернувшись через пять лет в родные пенаты, повзрослевший (что должна была подчеркивать густая борода), привыкший к свободному времяпрепровождению, Пилсудский еще подумывал о получении высшего образования. И даже стал готовиться к экзаменам экстерном за юридический факультет (продолжать занятия медициной он не мог, поскольку ему запретили селиться в столицах и университетских городах империи). Однако право показалось ему слишком скучным занятием. И будущий почетный доктор права Ягеллонского университета откладывает учебники в сторону, с головой уходит в политику.

Заниматься политикой в России людям, не одобрявшим самодержавия, можно было на кухне, в нелегальном кружке или в эмиграции. Пилсудский выбрал вторую возможность. Вариантов, к какому из политических направлений примкнуть, в начале 1890-х гг. было немного. Можно было установить контакты с формирующимся национально-демократиче­ским течением, собиравшимся заняться национальным просвещением простых поляков, чтобы воспрепятствовать их ассимиляции и подготовить в перспективе возрождение национальной государственности. Единственной серьезной альтернативой ему было социалистическое движение, ориентирующееся на свержение существующего общественного строя и объединение Европы на принципах социальной справедливости и всеобщего равенства. Шляхетский революционаризм, доминировавший в обществе Царства Польского до середины 1860-х гг., к этому времени полностью исчерпал свой мобилизационный потенциал и популярностью у передовой молодежи не пользовался.

Вчерашний ссыльный сделал социалистический выбор. И будет ему верен до первой революции в империи Романовых в 1905—1907 гг. Вряд ли можно безоговорочно соглашаться с теми биографами Пилсудского, кто рисует его романтиком, человеком XIX ст., эпигоном шляхетского революционаризма. Нет, он, как и его будущий вечный антагонист Р. Дмовский, отец польского «современного национализма», сделал ставку не на уходящий с исторической сцены класс, не на самый многочисленный, сильно за прошедшие сто лет обедневший и деградировавший в социальной иерархии, а на массу соплеменников, точнее, на ту ее часть, которая жила продажей своих рабочих рук или, как любил выражаться детектив Пуаро, «серых клеточек». В этих людях, численность которых росла так быстро, что, казалось, скоро не будет никого, кроме пролетариев и работодателей, он увидел силу, которая единственно может свергнуть царизм и освободить родину. Пилсудский и его единомышленники весь путь к социализму делили на два этапа. Сначала надлежало освободить Царство Польское от деспотии самодержавия и построить польское демократическое государство, а уж затем приступать к решению собственно пролетарской задачи — борьбе за создание общества социальной справедливости 2. В связи с этим польские социалисты были против сотрудничества с российскими почитателями К. Маркса, которые, как и их европейские единомышленники, не признавали важности национального вопроса. Зато они выражали готовность взаимодействовать с любыми сепаратистскими движениями в империи, которые, правда, в то время переживали инкубационную стадию развития.

Ю. Пилсудский оказался чуть ли не у истоков Польской социалистической партии (ППС), очень скоро вошел в состав ее узкого руководства — Центральный рабочий комитет (ЦРК), с 1894 г. отвечая за издание и распространение центрального партийного органа газеты «Роботник», а также других печатных материалов ППС 3. Человек, сознательно выбиравший судьбу подпольщика, должен был считаться с весьма высокой вероятностью провала. Пилсудскому везло долго, он настолько уверовал в собственное везение, что в 1899 г. связал себя узами Гименея с М. Юшкевич, красивой молодой женщиной, вращавшейся в левых виленских кругах. Однако в феврале 1900 г. не по его вине типография, к тому времени передислоцированная в 300-тысячную Лодзь, была провалена, а он с супругой — арестованы.

Пилсудскому вменяли серьезные преступления, в том числе и причастность к убийству провокаторов, внедренных охранным отделением в ППС. Ему грозило от 10 лет ссылки до смертной казни. Совместными усилиями товарищей по партии и отдельных русских «оккупантов», находившихся на государственной службе в Варшаве, удалось убедить местное жандармское начальство в наличии у Пилсудского симптомов душевной болезни. Для постановки окончательного диагноза узник X павильона варшавской Цитадели был переведен в лечебницу для душевнобольных в Петербурге. В ночь с 14 на 15 мая по новому стилю (с 1 на 2 мая ст. ст.) 1901 г., когда в России отмечали государственный Народный праздник, установленный властями для того, чтобы отвлечь людей от празднования Дня солидарности трудящихся, пациенту больницы св. Николая был организован побег. Спустя месяц он уже без опаски ходил по улицам Лемберга (Львова), столицы австрийской провинции Галиция.

Отдохнув и восстановив подорванные в заключении силы, Пилсудский с головой окунается в партийную работу. Он стал больше внимания уделять зарубежной организации ППС, часто бывал в Великобритании, Швейцарии, не забывал и Россию. Но в основном жил в Кракове. В это время Пилсудский начинает обдумывать новую тактику борьбы за освобождение Царства Польского. Несмотря на то что ППС с момента основания в 1893 г. прочно закрепилась на политической сцене русской Польши, она, по его мнению, не превратилась в спаянную жесткой дисциплиной организацию, способную повести за собой широкие слои польского общества на борьбу за независимость, а не за улучшение социального положения. Как вспоминал участник социалистического движения З. Шимановский, «Пилсудский всю жизнь был бланкистом, верил только в небольшую, сплоченную, успешно действующую организацию, которой ее руководство могло бы распоряжаться по своему усмотрению. Он был принципиальным противником не столько массовости движения, сколько растворения организации в движении» [4, л. 45]. Пилсудский все более явственно ощущал потребность, пользуясь ленинскими определениями, в «партии нового типа». В России все отчетливее наблюдались признаки приближения глубокого политического кризиса. Окостеневший каркас самодержавия со все большим трудом сдерживал нарастающую активность общества, желавшего участвовать в распоряжении собственной судьбой. Дополнительной пробой на прочность для царизма стала русско-японская война, и он оказался к ней не готов.

Ю. Пилсудский был уверен, что Россия эту войну не выиграет, но не верил в то, что Япония в одиночку сможет разгромить огромную империю. Помочь ей в этом могло восстание в Царстве Польском, которое должна была подготовить и возглавить ППС. Средства на вооружение Пилсудский рассчитывал получить у японцев, которые, начиная с 1902 г., осуществляли секретную операцию по поддержке сепаратистских движений в России.

Помимо денег Пилсудский надеялся получить от Японии помощь в реанимации польского вопроса как международного. Однако переговоры его доверенного лица с японскими дипломатами в Лондоне и личная поездка в Токио в июне — июле 1904 г. так и не завершились заключением политического договора, которому он придавал стратегическое значение 4. Японцы согласились только на ежемесячную выплату в размере 90 фунтов стерлингов за получаемые от людей Пилсудского разведывательные сведения, а также выразили готовность дать польским партнерам 10 тыс. фунтов на создание разветвленной разведывательной сети в Европейской России и Западной Сибири.

Из операции «Вечер» (такое название получили контакты Пилсудского с японскими военными) Пилсудский как политик сделал несколько важных выводов. Во-первых, партию без ведома ее руководящих коллегиальных органов вполне можно использовать для достижения собственных целей. Во-вторых, эта задача облегчается, если есть неподконтрольные партийным органам финансовые средства 5. В-третьих, наибольшего успеха можно добиться с помощью сплоченной группы единомышленников, действующей в рамках более широкой структуры. В-четвертых, в определенных условиях высокопоставленные официальные лица готовы вести переговоры с нелегалами, если последние представляются эмиссарами некоей мощной структуры. Этот опыт пригодится Пилсудскому позже, при налаживании контактов с австро-венгерской военной разведкой.

Неудачная для царизма война с Японией привела в движение общественные силы в невиданных прежде масштабах и потребовала от действовавших пока еще нелегально политических партий неотложного уточнения своих стратегических и тактических установок. Ответ Пилсудского на этот вызов был следующий: создать при ППС боевую организацию, способную стать организующим ядром будущей повстанческой армии. С этого времени центр активности Пилсудского стал смещаться с партии, служению которой он посвятил десять лет жизни, на более узкую группу людей, не столько думающих, сколько исполняющих команды вождя. Теперь он трактовал ППС, по сути дела, лишь как своего рода вербовочную структуру, привлекающую в свои ряды идейную молодежь. Именно из ее рядов он будет рекрутировать членов своей боевой организации, а они станут его преданными адептами, с гордостью носившими имя «пилсудчики» 6. Ради новой стратегической линии Пилсудский был готов на все. Даже на раскол в 1907 г. собственного детища — ППС, существенно ослабивший партию в очень сложной ситуации начавшегося спада революционной волны, лишь бы освободиться от оппонентов, сторонников социальной революции. С этого времени его политической опорой стала ППС-революционная фракция, сохранившая верность прежним представлениям об иерархии национальных и социальных целей.

Боевая организация ППС наряду с проведением диверсий и покушений на представителей русской администрации занималась и так называемыми «экспроприациями» (эксами) —нападениями на уездные кассы, почтовые отделения, а также фургоны и поезда, перевозившие деньги. Добытые средства шли на содержание партийного руководства и боевиков, покупку оружия, оказание помощи арестованным соратникам и их семьям, оплату адвокатов, подкуп судейских чинов, издательскую деятельность и т. д. «Эксы» нередко сопровождались гибелью людей, в том числе и ни в чем не повинных. Суды жестоко, вплоть до вынесения смертных приговоров, карали схваченных боевиков, а они, стараниями пропаганды ППС, преподносились обществу в качестве мучеников и образцов для подражания.

Расчет Пилсудского парализовать с помощью боевых групп работу аппарата власти в Царстве Польском не оправдался. Пролетариат отдавал предпочтение борьбе за социальные и политические права, а не за независимость. В борьбу с боевиками включились и сторонники национальных демократов, желавшие не допустить новой трагедии польского народа, как это всегда было после национальных восстаний, и воспользоваться не столь уж и ничтожными политическими завоеваниями революции.

Анализ причин неудачи избранной тактики борьбы за свободу с помощью небольшой группы боевиков привел Пилсудского к заключению, что все дело в отсутствии хорошо, по-военному подготовленного ядра будущего национально-освободительного восстания 7. Его создание должно было способствовать использованию следующей оказии, в появлении которой он не сомневался. И дело не в какой-то его особой политической интуиции, о которой пишут многие знавшие его люди, а в правильном анализе международной политики. От его внимания не ускользнули развивавшийся именно в это время процесс оформления Антанты и возникновение уникальной ситуации разведения угнетавших поляков империй по противостоящим военно-политическим блокам с трудно согласуемыми интересами. Кстати, к аналогичным выводам пришел тогда же, например, и Р. Дмовский.

Союзником в борьбе за освобождение Царства Польского Пилсудский выбрал Австро-Венгерскую империю. Показательна его первая попытка наладить сотрудничество с австрийским Генеральным штабом 29 сентября 1906 г., когда он представился своему собеседнику полковнику Ф. Канику представителем политической партии, якобы имеющей 70 тыс. вооруженных членов и способной в случае войны Австрии с Россией утроить это число [9, s. 443] 8. Но поскольку война с Россией была в то время далекой перспективой, австрийцы не спешили с ответом.

Свидетельством продолжающегося расхождения путей Пилсудского и ППС было то, что задуманная военизированная формация должна была иметь не классовый, а общенациональный характер. Создавать ее Пилсудский решил в Галиции, где поляки имели существенно больше свобод, нежели их соплеменники в России и Германии. Ее ряды предполагалось формировать как из российских подданных, так и местных добровольцев [9, s. 443] 9.

Главную трудность в реализации своего проекта Пилсудский видел в отсутствии «монеты», то есть денег 10. Поступления «проклятой монеты» из Царства Польского были недостаточны для реализации его проекта. Три удачных «экса» с октября 1907 по февраль 1908 г. дали только около 40 тыс. рублей. Власти научились охранять финансовые учреждения. Поэтому Пилсудский решает проводить «эксы» в других областях империи, где его боевики прежде не действовали. Летом 1907 г. он планировал ограбить филиал Государственного банка в Киеве, но, в конечном счете, от операции отказался. Зато успехом закончилось нападение 29 сентября 1908 г. на курьерский поезд на станции Безданы (в 25 км от Вильно), которым Пилсудский руководил лично. Добыча составила 200 800 руб. 61 коп. Хотя она была меньше той, о которой он мечтал, но ее хватило на погашение партийных долгов, помощь арестованным боевикам, а также начало реализации нового проекта, основные положения которого он в 1909—1910 гг. изложил в брошюрах «Практические задачи революции в русском захвате» и «Военная география Королевства Польского».

Проект предусматривал решение двух задач: политической и военной. Первая — организация массового восстания (революции по его терминологии) в Царстве Польском, чем должна была заняться не только ППС, но и другие партии, стоящие на платформе независимости, а также подготовка кадров для организации жизни на освобожденных территориях и будущего революционного правительства. Вторая — создание до начала революции армии. Для решения этой задачи была предназначена тайная военизированная организация Союз активной борьбы (САБ), созданная в конце июня 1908 г. во Львове.

Создание САБ совпало по времени с Боснийским кризисом. Австрийский Генштаб, активизируя подготовку к эвентуальной войне с Россией, рассматривал различные возможности ослабления противника, в том числе и поддержку в ней сепаратистских движений. В связи с этим вспомнили о предложениях Пилсудского о сотрудничестве. С конца 1908 г. начинается многолетнее сотрудничество Пилсудского с разведывательной группой Учетного отдела Генерального штаба австро-венгерской армии. Взамен за поддержку движения сторонников независимости Царства Польского Пилсудский организовал сбор сведений разведывательного характера для австрийской стороны. Для этой цели Пилсудский использовал организации ППС, доверенных лиц, обучавшихся в России и за рубежом студентов, деятелей САБ, направляемых с инспекционными целями в Царство Польское. Добытая ими информация поступала к Пилсудскому, обобщалась и передавалась австрийским кураторам. Не менее активным было участие польской стороны в разоблачении русской агентуры в Галиции 11.

Пилсудскому по подсказке австрийских кураторов удалось найти оптимальную организационную форму, позволяющую приступить к созданию явной массовой военизированной структуры. Такую возможность давало императорско-королевское «Распоряжение о поддержке добровольческого стрелкового движения» от 6 мая 1909 г., изданное в интересах тирольских стрелков. В течение 1910 г. польские стрелковые союзы были созданы во Львове и Кракове, а затем и в других населенных пунктах Галиции. Со стороны властей деятельность союзов контролировали львовский и краковский разведцентры. С их молчаливого согласия в стрелковые организации вступали как галичане, так и эмигранты из русской Польши, хотя это и противоречило их уставу. Теперь австрийские военные могли более свободно оказывать движению необходимую помощь, например, безвозмездно предоставлять оружие для занятий строевой и огневой подготовкой, патроны, армейские стрельбища, организовывать стажировки в войсках.

Помимо САБ и стрелковых союзов в Галиции возникли другие организации сторонников освобождения Царства Польского из-под власти России. Общность целей Пилсудского и этих организаций способствовала их взаимодействию и помогала ему позиционировать свой проект как общенациональный, а не социалистический. Все годы до начала Великой войны были заполнены у Пилсудского привлечением в движение за освобождение Царства Польского новых людей, обеспечением ему широкой поддержки польских партий Галиции, изысканием финансовых средств, в том числе и на собственное содержание. Успешно развивалось сотрудничество с австрийцами по линии разведки, без их поддержки нечего было думать о налаживании военной подготовки молодых людей обоих полов, жаждавших сразиться с русскими за свободу Царства Польского, о получении оружия. На работу в руководстве ППС, членом которой он был все эти годы, оставалось все меньше времени. От разрыва с партией его удерживало то, что, покинув ее, он превратился бы в частное лицо, потерял бы канал поступления разведывательной информации и пополнения стрелкового движения, важный инструмент подготовки восстания в Царстве Польском. Совершенно очевидно, что в это время он трактовал ППС сугубо инструментально, как только перечисленные выше обстоятельства в августе 1914 г. перестали для него что-то значить, он навсегда с ней расстался. Это, пожалуй, самое веское доказательство того, что он никогда не был социалистом в точном смысле этого слова. Партия для него всегда была только инструментом для достижения главной жизненной цели — освобождения Царства Польского из-под русского господства.

Пилсудский усиленно готовил себя к роли командующего армией будущего свободного Царства Польского. Он был первым и единственным Главным комендантом стрелковых союзов и дружин, много занимался самообразованием, изучал, в частности, стратегическое искусство Наполеона, труды Клаузевица и Мольтке, опыт англо-бурской и русско-японской войн, действий повстанцев 1863—1864 гг. Конечно, это не могло заменить специального профессионального образования, но давало кое-какие знания, чтобы не чувствовать себя полным профаном в военном деле. Тогда же происходят изменения в его ближайшем окружении. Наряду со старшими товарищами по партии, которые были с ним на «ты», называли по-домашнему «Зюком», в нем появляется все больше новых, молодых лиц, будущих майоров, полковников и генералов польской армии, а пока что его горячих адептов, испытывающих к нему глубокое почтение. И не из-за разницы в возрасте, но потому, что он придал высокий смысл их существованию, реализовал их «сон о шпаге». Для них он навсегда останется «комендантом» 12.

Большие надежды Пилсудский связывал с балканским кризисом 1912 г. Взрывоопасную ситуацию в Юго-Восточной Европе он расценил как преддверие скорой войны между Австро-Венгрией и Россией [8, s. 158—159]. Он даже начал подготовку к созданию революционного правительства, наладил в Комиссии конфедерированных партий (ККП) взаимодействие нескольких польских политических организаций из русской и австрийской Польши, сторонниц освобождения Царства Польского из-под власти Романовых. Однако конфликт с Россией на этот раз не входил в планы Австро-Венгрии, а без нее нечего было думать о восстании 13.

В начале лета 1914 г. казалось, что будущее проекта Пилсудского под большим вопросом. Две ничем не завершившиеся предшествующие военные тревоги в Европе притупили остроту восприятия происходящих событий [12, л. 7]. На этот раз действия Пилсудского ничем не напоминали ту лихорадочную активность, которую он проявлял в 1908 и 1912 гг. Серьезность ситуации стала понятна ему, видимо, лишь в середине июля 1914 г., когда австрийцы потребовали от него незамедлительно начать подготовку к проведению диверсий на территории Царства Польского.

Наконец-то он мог приступить к осуществлению главной цели своей жизни. Пилсудский объявил мобилизацию стрелков. Охваченный нетерпением, он непрерывно разъезжал по Кракову в автомобиле, предоставленном в его распоряжение одним из почитателей. В ночь с 1 на 2 августа начал работу его импровизированный штаб. 2 августа военное министерство выделило в распоряжение стрелков 3 тыс. однозарядных винтовок Верндла и 300 тыс. патронов (с дымным порохом) к ним. Это оружие было предназначено им еще в 1912 г. и с того времени хранилось на армейских складах 14.

В тот же день находившийся на связи с Пилсудским капитан Ю. Рыбак разрешил ему начать мобилизацию своих подчиненных, а также сообщил, что стрелки будут наступать в направлении не Домбровского бассейна, который вошел в полосу наступления германской армии, а губернского города Кельце, где он не мог рассчитывать на поддержку многочисленного пролетариата. То есть события изначально стали складываться не по сценарию коменданта. Но это его не обескуражило, ведь в основу своего жизненного кредо Пилсудский положил наполеоновский принцип: «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим» [8, s. 10].

3 августа было сформировано подразделение из 144 человек (1-я кадровая рота), которое Пилсудский предполагал развернуть после перехода границы в крупную воинскую часть. То есть техническая подготовка к началу реализации его плана проходила успешно. Хуже обстояли дела в политической области. Не дала результата попытка делегации Комиссии конфедерированных партий получить от Вены твердое обещание создать самостоятельное государство в Царстве Польском. Галицийские национальные демократы, консерваторы и крестьянская партия отказались войти в состав блока поддерживавших Пилсудского партий, узнав от высокопоставленных австрийских государственных и военных руководителей, что движение «независимовцев» нужно им только для организации восстания на тылах русской армии и снабжения разведывательной информацией.

6 августа 1914 г. Австро-Венгрия объявила войну России. Теперь успех проекта Пилсуд­ского зависел только от одного: найдет ли он поддержку у жителей Царства Польского, откликнутся ли они на призыв «К оружию!» и вольются ли в ряды повстанческой армии. Ранним утром того же дня 1-я кадровая рота выступила в поход на Кельце. Поскольку русская армия была заблаговременно отведена от границы, то никаких боев не было.

А остававшийся в Кракове Пилсудский, не получив от австрийцев благословения на политическую составляющую своего проекта и так и не сумев создать общенациональное представительство на базе ККП, решил добиться своего с помощью мистификации. Для начала он попытался освободить себя и стрелков от присяги Комиссии конфедерированных партий и получить неограниченную свободу дальнейших политических действий. На заседании ККП 6 августа комендант огорошил присутствующих известием, что в Варшаве 3 августа якобы создано Национальное правительство, которое потребовало, чтобы Главная комендатура ему подчинилась, и он с этим согласился. Комиссии, заявил Пилсудский, следует признать этот свершившийся факт. Австрийцам же суть мистификации объяснил желанием придать своей организационной деятельности политический характер, чтобы облегчить им создание в Царстве Польском гражданской администрации и его использование в своих интересах [9, s. 626]. В это время он еще верил, что Царство Польское восстанет, ему удастся освободиться от австрийской опеки и создать польскую армию под своим командованием, которая стала бы решающим аргументом в торге с Веной о будущем русской Польши.

Пилсудский нуждался в восстании, как в воздухе. Казалось бы, для восстания были все предпосылки: война как детонатор освободительного движения, ненависть поляков к России, их патриотизм и жертвенность, многолетняя пропаганда восстания, наличие ячеек Союза активной борьбы, наконец, известный ему от австрийцев русский план военных действий, предусматривающий вывод армии из левобережной Польши. Восстание должны были стимулировать вторгшиеся в Царство Польское стрелки, а также направляемые туда же специальные эмиссары, которым помимо пропагандистской деятельности предписывалось исполнять на местах обязанности представителей мифического Национального правительства и создавать военные комиссариаты. Эти административно-политические органы должны были играть в отношении вторгшихся на территорию Царства Польского немецких и австро-венгерских армий роль учреждений польской государственной власти и представителей местного населения.

А огонь восстания не то что не вспыхнул, но даже не затлел. Население Царства Польского в основной своей массе сохраняло верность Романовым вплоть до Февральской революции 1917 г. Не подтвердилось и предвидение Пилсудского о ходе военной кампании. Русское командование, спасая французов, отказалось от оставления Левобережья и Варшавы. К тому же эти территории нужны были как плацдарм для готовившегося наступления в Галиции. Проект Пилсудского, как выяснилось, базировался на ложных основаниях. Его оглушительный провал буквально шокировал коменданта. В 1939 г. Шимановский вспоминал об этих днях: «Тот, кто видел Пилсудского в Кельце так, как видел его я, тот должен был заметить у него следы большого разочарования и подавленность…Пилсудский был в страшном настроении и под впечатлением общего провала» [4, л. 50].

В свете произошедшего мистификация Пилсудского оказалась ненужной. Более того, он потерял возможность распоряжаться судьбой даже стрелковых организаций, командиром которых был официально назначен австрийцами. Австро-венгерское командование не могло долго терпеть в рядах армии некомбатантское формирование. Русские войска, в полном соответствии с международными нормами ведения войны, расстреливали попавших в их руки польских стрелков 15. Если бы австрийцы просто расформировали стрелковые части Пилсудского, то нанесли бы смертельный удар по его проекту. К счастью, этого не случилось, поскольку им было нужно движение «независимовцев». Выход нашел В. Сикорский, активист САБ и стрелкового движения, которого Пилсудский 10 августа 1914 г. назначил военным комиссаром (т. е. своим уполномоченным) для Галиции. Он предложил австро-венгерскому Главному командованию создать на базе стрелковых и сокольих формирований Польский добровольческий корпус.

Одновременно Пилсудский потерпел фиаско и на политическом фронте. Его довоенные оппоненты — краковские консерваторы и Польские демократы 16 августа создали Главный национальный комитет (ГНК) как высшую политическую инстанцию провинции, взявшую в свое ведение и все вопросы формирования и последующего развития Польского добровольческого корпуса. Комиссия конфедерированных партий признала новый орган и самоликвидировалась. Возникновение ГНК окончательно похоронило идею национального правительства. В случае непризнания Пилсудским нового органа он оставался бы с пустыми руками. Признав ГНК — сохранял возможность в будущем отвоевать утраченные позиции. Комендант понял это быстрее, чем его окружение, продолжавшее цепляться за концепцию национального правительства. Чтобы убедить соратников в своей правоте, Пилсудский даже пригрозил самоубийством, если они будут упорствовать [12, л. 10].

Исходя из полученного от австрийцев согласия на формирование добровольческого корпуса ГНК принял решение организовать два легиона, по одному в Восточной и Западной Галиции 16. Их основу должны были составить стрелковые организации, в оперативном отношении подчиненные австро-венгерскому командованию. Польский характер корпуса обеспечивался назначением на командные должности австрийских офицеров польской национальности, введением особой формы одежды и польских знамен. Вооружение осуществлялось по нормам, предусмотренным для регулярной армии, в том числе артиллерией и пулеметами. Но самое главное, легионеры приобретали статус комбатантов. Пилсудскому, как он надеялся, командование создаваемым формированием не доверили, в его подчинении оставили только 1-й полк 17. Это было немного, но все же что-то. Могло быть и хуже: судьба обычного эмигранта, к тому же подданного вражеского государства. И в этой непростой ситуации Пилсудский вновь показал себя политиком, способным противостоять превратностям судьбы и максимально полно использовать малейшие возможности для изменения трагического положения к лучшему. Свой 1-й полк он превратил из чисто военной в военно-политическую часть, а его бойцов — в личную гвардию, готовую на все ради своего коменданта, а с ноября 1914 г. — бригадира, командира созданной в декабре того же года на базе полка бригады 18.

С августа 1914 до осени 1916 г. Пилсудский пребывал в состоянии непрерывной борьбы с командованием легиона, военным департаментом Главного национального комитета, который возглавлял В. Сикорский, самим ГНК. Пытался шантажировать австрийцев возможным переходом к немцам, препятствовал вербовке в оккупированном Царстве Польском добровольцев в легион, в котором помимо его полка/бригады были еще две части/соединения, не проявлявшие особых политических наклонностей. Огромный опыт пропагандистской деятельности и наличие в его окружении большого числа творческих людей позволили Пилсудскому очень быстро убедить многих поляков в том, что создание легиона — это его исключительная заслуга. Примером тому может служить широко отмеченный легионерами, общественными организациями и поляками Галиции и Царства Польского день его именин 19 марта 1915 г. В многочисленных поздравлениях бригадира именовали «гениальным вождем», «нашим героем», «творцом вооруженной силы», «воскресителем славы польского оружия», «восстановителем государственно-творческой традиции и инстинкта героизма в народе» и т. п. [13, л. 1—58]. Так было положено начало традиции «всенародного» празднования именин Пилсудского, продолжавшейся вплоть до 1939 г.

И все это делалось ради того, чтобы австрийцы назначили Пилсудского командиром легиона и согласились сами, а также убедили немцев в необходимости создания на территории оккупированного Царства Польского самостоятельного государства с армией под его командованием. Поскольку австрийцы и ГНК игнорировали эти претензии, в июле 1916 г. он решился на прямой шантаж, подав рапорт об отставке и демобилизации из ландштурма. Австрийцы, давно раскусившие игру бригадира, шантажу не поддались и в сентябре удовлетворили рапорт. Это было очередное, но не последнее фиаско Пилсудского. И вновь он продемонстрировал силу воли, не запаниковал, не стал проситься обратно на службу. Вполне возможно, что к тому моменту он уже знал о достигнутом в августе 1916 г. Берлином и Веной соглашении о создании, в нарушение норм международного права, на территории русской Польши Польского королевства. Такую договоренность трудно было сохранить в тайне от поляков, которых немало было в придворных и правительственных кругах Австро-Венгрии. Как бы там ни было, судьба дала Пилсудскому очередной шанс.

5 ноября 1916 г. австро-венгерским и германским генерал-губернаторами от имени своих императоров был оглашен манифест о создании «самостоятельного» (но не независимого) государства из польских земель, «вырванных из-под русского господства». Польское королевство должно было стать наследственной монархией с конституционным строем. Точное определение его границ откладывалось на будущее, но было известно, что польские земли в составе Германии и Австро-Венгрии в него не войдут. Этот акт был осужден Россией и ее союзниками. Зато его с восторгом восприняли сторонники Пилсудского в польских землях и среди эмигрантов, видя в нем свидетельство торжества политического гения их кумира и исполнение вековой мечты поляков 19. Реакция на манифест 5 ноября Пилсудского, в очередной раз оказавшегося не у дел, была сугубо положительной. Он тут же призвал своих сторонников из числа подданных Российской империи, вслед за ним покинувших легион, вернуться на службу, а также предложил будущему правительству Польского королевства свои услуги в качестве военного.

8 ноября 1916 г. германский генерал-губернатор Г. Безелер, не дожидаясь создания польских органов власти, призвал поляков вступать в польский вермахт. Тем самым он продемонстрировал подлинную цель реализуемого Центральными державами плана — получить «пушечное мясо» в обмен на создание марионеточного государства на территории русской Польши. А так как добровольный набор без участия влиятельных польских политиков провести было сложно, немцы решили подключить к этому делу Пилсудского.

В начале декабря 1916 г. Безелер согласился на приезд Пилсудского в Варшаву. Бригадир вошел в состав Временного государственного совета (ВГС), первого польского органа власти во вновь провозглашенном государстве, возглавил его Военную комиссию. Однако скоро понял, что и на этот раз, теперь уже немцы, хотят использовать его авторитет и влияние в собственных целях. Должность командующего формирующимся польским вермахтом, благодаря которому Пилсудский планировал стать реальной политической силой, занял Безелер. Военной комиссии фактически была отведена роль вербовочного бюро. Созданная бригадиром в Царстве Польском в 1914 г. немногочисленная Польская военная организация (ПВО) не могла обеспечить ему независимой позиции в отношениях с Веной и Берлином.

В марте 1917 г. в России произошла революция, и Временное правительство признало право поляков всех земель на независимое государство при условии его «свободного военного союза» с Российской республикой, чтобы оно не могло стать в будущем союзником Германии и Австро-Венгрии. Вступление в войну США в апреле 1917 г. существенно повысило шансы Антанты на победу. Все указывало на то, что торжествует концепция Р. Дмовского, уже более 10 лет связывавшего решение польского вопроса с Россией и Антантой.

Пилсудский позитивно оценил победу Февральской революции в России и принятые в Петрограде решения по польскому вопросу, позволявшие начать строительство независимого государства в бывшей русской Польше уже во время войны. Поскольку Центральные державы не меняли своего отношения к Польскому королевству и его армии, он решил порвать с ними. Скорее всего, такое решение созрело в апреле — мае 1917 г. В мае бригадир приказал полуявной Польской военной организации снова законспирироваться. Подумывал о создании собственного заграничного центра в России на базе существовавших там структур ПВО и политических организаций, признававших его авторитет. А авторитет был немалым, не случайно 8 июня 1917 г. съезд Союза военных поляков в Петрограде избрал Пилсудского своим почетным председателем. На свою платформу бригадир пытался привлечь других членов Временного госсовета, подбивал их солидарно подать в отставку из-за нежелания оккупантов передать полякам контроль над польским вермахтом, противодействовал вербовке добровольцев в это формирование и воздержался при принятии соответствующего воззвания ВГС, поскольку-де не может быть армии без правительства. Наконец, в начале июня он объявил о своем намерении подать в отставку с поста руководителя Военной комиссии. Во второй половине июня вел в Люблине переговоры с генералом С. Шептицким о возвращении на австрийскую службу в качестве командира польских частей. Однако австрийцы ему отказали. В июне — начале июля Пилсудский вполне серьезно рассматривал возможность перехода через линию фронта на русскую сторону. Его соратники свидетельствуют, что к тому времени он уже не сомневался в поражении Центральных держав.

В таких условиях следовало определить тактику ухода с политической авансцены для своего движения и себя лично. В апреле 1917 г. австрийцы передали польский легион под командование Безелера. В его рядах было много людей, готовых выполнить любой приказ бригадира. Включаемые в состав польского вермахта легионеры должны были присягнуть на верность Вильгельму II. Бригадир решил, что отказ от присяги — это наилучший способ продемонстрировать разрыв легиона с немцами. Правда, «отказникам» грозили суровые кары, поэтому он оставил легионерам свободу выбора. 9 июля, во время присяги, около 3300 легионеров из бывших подданных России отказались это сделать. Они были интернированы и посажены в концентрационные лагеря. Примерно 3500 подданных Габсбургов отправили в австрийскую армию на Итальянский фронт. Часть легионеров присягнула. В том числе почти вся II бригада, которая позже, под Каневом, организованно перешла на русскую сторону.

2 июля бригадир подал в отставку с поста референта Военной комиссии. Главной причиной этого шага было названо нежелание немцев, на сотрудничество с которыми он пошел из патриотических, а не политических соображений, дать согласие на создание самостоятельной польской армии. Теперь Пилсудского ничего больше не связывало с вчерашними союзниками, из государственного деятеля он превратился в частное лицо.

Но, даже будучи не у дел, он был крайне неудобен для Безелера, мешал ему выполнять инструкции Берлина. 22 июля 1917 г немцы арестовали Пилсудского, репрессиям подвергся и ряд членов Польской военной организации, в том числе и ближайшие соратники бригадира. Пройдя через тюрьмы в Данциге, Берлине и крепости Везель, Пилсудский спустя месяц был изолирован в Магдебургской крепости 20. 8 ноября 1918 г., в условиях разгорающейся в Германии революции, узник обрел свободу. На следующий день специальный поезд увез его в Варшаву, которая все еще была в руках немцев.

За 15 месяцев, проведенных Пилсудским в заключении, в положении польского народа произошли кардинальные изменения. Пользуясь благоприятными обстоятельствами, сложившимися для решения польского вопроса после Февральской революции, Р. Дмовский существенно продвинул вперед его решение. С рубежа 1917—1918 гг. можно говорить о фактическом признании международным сообществом возрождения независимого польского государства 21. Особенно важным, учитывая стремительно возраставшее влияние США, был 13-й пункт программы мира В.Вильсона, гласивший: «Следует создать независимое польское государство, которое должно охватывать земли с бесспорно польским населением, иметь свободный и безопасный выход к морю, политическая, хозяйственная и территориальная целостность которого должна быть гарантирована международным пактом».

Но это был только первый шаг к рождению нового государства 22. Предстояло еще определиться с формой правления, создать общепризнанное в стране и мире правительство, установить государственные границы. Попытки Дмовского добиться включения в состав Польши значительных территорий первой Речи Посполитой на востоке, западе и севере, а также Верхней и Тешинской Силезии не получили поддержки США и держав Антанты.

Сторонники Р. Дмовского, этого общепризнанного на Западе польского лидера, пользовались достаточно широкой поддержкой в стране. Но оказались неготовыми к тому, чтобы в момент перехода от войны к миру быстро создать в Польше институты власти, особенно армию, и обеспечить нормальную жизнедеятельность возрожденного государства. Не удалось получить согласия на переброску польской армии из Франции сразу же после окончания войны. В этом отношении позиции Пилсудского были более сильными. Пилсудчики давно и настойчиво занимались укреплением своего влияния в обществе. В распоряжении Пилсудского было около 15 тыс. человек в составе ПВО, несколько тыс. легионеров, имевших значительный боевой опыт и способных стать костяком регулярной армии. А сам он из малоизвестного лидера социалистической партии и руководителя ее боевой организации превратился в широко известного и авторитетного политика, имевшего опыт управления большими массами людей. Правда, свои последние проекты Пилсудскому осуществить не удалось (создать самостоятельную польскую армию на стороне Центральных держав, в соответствующий момент перейти вместе с ней на сторону Антанты), но полностью оправдалась мысль, что созданные им военные и политические структуры могут оказаться востребованными, когда вопрос о независимости перейдет в стадию практического решения.

К моменту приезда Пилсудского в Варшаву политическая ситуация в Польше была сложной: в столице продолжали функционировать созданные еще при немцах Регентский совет и правительство, в Кракове — Польская ликвидационная комиссия, в Люблине — Народное правительство, в Познани оформлялся Главный народный совет. Все эти центры власти имели отчетливую политическую окраску и не демонстрировали готовности к компромиссу и консолидации. Стране, как воздух, нужен был общенациональный лидер, способный встать над политическими и региональными различиями и сплотить нацию вокруг государственной идеи. И таким человеком стал Пилсудский.

По прибытию в Варшаву он дал понять, что не будет придерживаться какой-либо политической ориентации, включая социалистическую, к которой его противники все еще продолжали его причислять. Раньше всего это осознали, пожалуй, консервативные политики, дискредитированные в обществе сотрудничеством с оккупантами. Регентский совет, прежде чем самоликвидироваться, 12 ноября поручил ему сформировать общенациональное правительство, передал военную власть и главное командование польским вермахтом, а затем и верховную власть до момента созыва сейма. Центристские и правые партии примирительные жесты Пилсудского первое время игнорировали, поэтому до января 1919 г. он вынужден был опираться на лояльное ему левое правительство. Оно успело предпринять в социальной области ряд мер в интересах трудящихся, не только уравнявших Польшу в этом отношении с развитыми странами, но и позволивших остановить дальнейшую радикализацию общества и избежать его раскола на непримиримые лагери. Именно правительство Е. Морачевского назначило Пилсудского «начальником государства», формализовав его позицию главы государства, которую он де-факто занимал с момента возвращения из Магдебурга.

Национальные демократы пошли на контакт с Пилсудским лишь в декабре 1918 г., причем для обеих сторон сближение было вынужденным. Без поддержки Дмовского Пилсуд­ский так и не сумел добиться признания Западом варшавского правительства, а национальные демократы без взаимодействия с Пилсудским не могли влиять на внутреннюю политику. Платой за компромисс стало включение людей Пилсудского в состав польской делегации на Парижской мирной конференции и согласие начальника государства на устранение левого кабинета Е. Морачевского. Для этого даже пришлось пойти на инсценирование государственного переворота [см. 16]. 16 января 1919 г. левый кабинет был заменен правительством специалистов во главе с И. Падеревским. Этот широко известный в мире пианист и композитор был для Запада достаточной гарантией умеренности варшавских властей. Незамедлительно последовало официальное признание его кабинета Польским национальным комитетом, а в конце января — феврале 1919 г. и великими державами.

Легче всего решился вопрос о форме государственного устройства страны. Победа западных демократий и широко распространенное убеждение, что парламентская республика — наилучшая форма правления предопределили выбор Польши. В январе 1919 г. на контролировавшейся варшавским правительством территории прошли парламентские выборы, а в феврале в Варшаве собрался сейм. Таким образом, за четыре месяца при самом активном участии Пилсудского были решены две задачи: создано общепольское правительство и обеспечено его международное признание.

Оставалась еще одна задача — установить государственные границы Польши. От характера и способа ее решения зависели отношения с соседями, место и роль в системе международных отношений. Наибольшее внимание Пилсудского привлекал восточный рубеж.

Совершенно очевидно, что, если бы Россия после революции 1917 г. не погрузилась в гражданскую войну, у Польши не было бы шанса получить территории к востоку от бывшей границы Царства Польского. Раскол России, казалось, давал Польше уникальную возможность изменить ситуацию в свою пользу. Во-первых, основные политические силы России, вовлеченные в борьбу за овладение Москвой и Петроградом, не контролировали ситуации на периферии бывшей империи. В условиях вакуума власти национальные окраины превратились в своеобразную «серую зону». Вырвавшиеся наружу социальные и национальные противоречия развели местные политические элиты по противоборствующим лагерям, которые, не имея возможности прочно удерживать власть, искали помощи у внешних сил. Сторонники большевизма — у советской России, их противники — у Антанты, США, Германии, а некоторые и у Польши, достаточно быстро добившейся относительной внутриполитической стабильности и международного признания. Поэтому у Варшавы появлялась возможность поучаствовать в создании в Литве, Белоруссии и на Украине дружественных режимов, одновременно с этим обеспечивая себе важнейшее условие стратегической безопасности.

Последнее обстоятельство чрезвычайно важно для понимания неизбежности возникновения польско-русского вооруженного конфликта 1919—1920 гг. Имевшийся у Европы опыт показывал, что малые государства не могут проводить сколько-нибудь самостоятельную внешнюю политику и для обеспечения своей безопасности вынуждены искать покровительства великих держав. Объявление США и Антантой главным принципом переустройства восточной части Центральной Европы и Балкан учет этнического состава населения означало, что Польша может распространить свой суверенитет на территорию порядка 150 тыс. км кв., с населением менее 20 млн чел. Такие территориально-демографические параметры не позволили бы ей надежно обеспечивать собственную безопасность, имея соседями Россию и Германию 23. Поскольку возможность приращения территории Польши за счет Германии были невелики, оставалось восточное направление. Такому выбору способствовал и отказ руководителей Англии, Франции, Италии и США от решения вопроса о восточной границе Польши в надежде на благоприятный для антибольшевистских сил исход гражданской войны.

В сложившейся ситуации у Пилсудского теоретически были два варианта действий. Можно было вместе с западными союзниками ждать победы белого движения в России и по мере сил помогать ему в борьбе с красными. Но тогда о восточных землях следовало бы забыть, руководители белых в лучшем случае соглашались на вариант решения польского вопроса, предложенный Временным правительством. То есть Польше пришлось бы ограничиться на востоке декабрьской 1919 г. линией Антанты (линия Керзона). Шанс на успех давал другой сценарий: пользуясь благоприятным моментом и не дожидаясь конца русской смуты, самостоятельно решить вопрос о восточной границе 24, одновременно содействуя созданию к востоку от нее независимых от России буферных литовско-белорусского и украинского государств. Затем литовско-белорусское государство предполагалось объединить федеративной связью с Польшей, а с Украиной заключить союз против России. И такое решение глава государства и главнокомандующий польской армией Ю. Пилсудский принял для себя уже в конце 1918 г. [19, s. 203—204], в момент, когда у него еще не было союзников из числа влиятельных украинских, литовских и белорусских политиков.

Дата принятия Пилсудским решения о войне на востоке важна для понимания развития отношений между РСФСР и Польшей. Хорошо известно, что большевистское руководство с момента прихода к власти сформулировало задачу распространения пролетарской революции на Запад, в том числе и на штыках Красной Армии. Но одно дело планы, особенно у людей, впервые вставших к штурвалу государства, другое — их реализация. Прежде чем начать зарубежный поход, Красной Армии нужно было победить в гражданской войне 25.

Так как Москва до 1920 г. не признавала за окраинными территориями, кроме Польши, права на отделение, то усилия по установлению на них советской власти трактовались не как зарубежный военный поход, а как часть гражданской войны, мотивировались социальными, а не национальными причинами. Конечно, в свете права наций на самоопределение вплоть до отделения это была агрессия. Большевики это понимали и, чтобы избежать обвинений в империализме, предлагали проведение там плебисцитов и создавали по периметру Великороссии с помощью своих местных единомышленников советские национальные государства — прибалтийские, белорусское, украинское, закавказские, Туркестан 26.

Таким образом, территории между РСФСР и Польшей рассматривались в Москве и Варшаве как важные направления их политики, как составные части планов упрочения своих, а проживавшие здесь народы трактовались по преимуществу утилитарно, их мнением относительно собственной судьбы ни в Москве, ни в Варшаве по-настоящему не интересовались.

Но если Пилсудский определил для себя цели войны на востоке уже в 1918 г., то советское командование до середины февраля 1919 г. никаких директив на счет Польши не выработало и в войска не спустило. Директива Главного командования РККА о создании единого фронта на западном ТВД была издана лишь 12 февраля 1919 г., а его весьма умеренные задачи были определены еще позже, 22 февраля [22, с. 361—362]. А Пилсудский уже 8 февраля при поддержке Франции заключил с немецким командованием в Белоруссии соглашение о пропуске через немецкие порядки польских воинских частей. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло первое столкновение польских и советских войск. 19 апреля 1919 г. поляки заняли Вильно, обладать которым хотели также литовцы и белорусы. Силовое решение вопроса о Вильно закрыло для Варшавы путь к взаимодействию с литовской и белорусской политическими элитами, без чего проблематичным становилось создание в будущем федеративного польско-литовско-белорусского государства. Более того, оно подтолкнуло Ковно к сближению с РСФСР и подписанию в июле 1920 г. Московского договора, признававшего право Литвы на Вильно.

Зато стала вырисовываться перспектива взаимодействия Пилсудского с С.Петлюрой, которому приходилось вести борьбу и с УССР, и с Добровольческой армией Деникина. В отсутствие международного признания, УНР, как воздух, была нужна Польша, главная на тот момент сила в восточной части Центральной Европы. Состоявшиеся в августе 1919 г. в Варшаве польско-украинские переговоры завершились устным соглашением, по которому УНР уступала Польше желанные Восточную Галицию и Западную Волынь. Взамен Пилсудский обязался помочь УНР в борьбе с УССР. Таким образом, на Украине, в отличие от Литвы и Белоруссии, Пилсудскому была надежда на реализацию своего проекта. Правда, не сразу, поскольку летом 1919 г. Украина оказалась в полосе наступления Добровольческой армии. У Петлюры не было достаточных сил для борьбы с Деникиным, а Польша не могла прийти ей на помощь, чтобы не конфликтовать с Антантой.

В августе 1919 г. польская армия заняла Минск, вышла на линию Березины. Казалось бы, учитывая договоренности с Петлюрой, Пилсудский овладел всеми территориями на востоке, необходимыми для обеспечения безопасности Польши 27. Но без решения вопроса о буферной зоне между Польшей и Россией он не мог считать свой план выполненным. Поэтому ему не был нужен мир с РСФСР. Но и двигаться дальше, на Москву, хотя силы у него на тот момент были немалые 28, он также не собирался. Западные державы именно летом 1919 г. были полны оптимизма относительно перспектив победы белого движения. Пилсудского же такой исход гражданской войны в России не устраивал, поскольку и Колчак, и Деникин, в отличие от большевиков, ни о каких территориальных приращениях Польши сверх ее этнических границ не хотели слышать. В случае победы белых все его усилия, может быть, за исключением Восточной Галиции, пошли бы насмарку. Поэтому ему была нужна победа красных 29. И это легко объясняется тем, что при всей нелюбви к большевикам 30, он в Белоруссии и на Украине боролся не с большевизмом, а за стратегические границы Польши, за ее безопасность в будущем 31.

1919 г. был самым трудным для советской власти годом за все время гражданской войны. Иногда казалось, что ее может спасти только чудо. Поэтому большевики были согласны на любые территориальные уступки за счет нерусских территорий, лишь бы завершить конфликт на западе и высвободить силы для борьбы на Восточном и Южном фронтах. И Пилсудский вошел в их положение.

В начале сентября по приказу Пилсудского армия и действовавшая на Украине и в Белоруссии нелегальная Польская военная организация прекратили активные действия против Красной Армии, а Москве дали знать, что готовы возобновить начатые летом и вскоре прерванные переговоры делегаций Красных Крестов. Начавшиеся в октябре в условиях абсолютной секретности и продолжавшиеся до декабря 1919 г. краснокрестные переговоры в Микашевичах, небольшой железнодорожной станции в Полесье, на польской стороне фронта, сопровождались политическим диалогом. На этот раз они были результативными 32. Пилсудский, поставив ряд жестких условий военного характера, дал слово руководителю советской делегации Ю.Мархлевскому при их соблюдении советской стороной не вести активных наступательных действий на Литовско-Белорусском фронте [25, л. 14] 33. Но советское предложение начать мирные переговоры польская сторона проигнорировала 34.

Негласное перемирие отвечало интересам обеих сторон. Зима в тот год началась на месяц раньше обычного, и плохо экипированной, испытывающей трудности с продовольствием (1919 г. был в Польше неурожайным) польской армии нелегко было бы вести активные боевые действия. Солдаты старших призывных возрастов воевали неохотно, поэтому следовало призвать в армию и обучить как можно больше молодежи, для чего требовалось время. Крупное наступление на Украине было запланировано на весну, когда там растает снег и высохнут грунтовые дороги, а в Белоруссии весна еще только будет начинаться. Его целью был трансферт Петлюры с помощью польской армии на Украину, чтобы он создал на не отданной Польше территории Правобережья Днепра независимое от России и дружественное Польше украинское государство. Петлюра из-за малочисленности войск самостоятельно сделать этого не мог. Лишь после воссоздания УНР и укрепления его позиций на Украине Пилсудский мог бы считать завершенным эпохальное дело обеспечения безопасности Польши от угрозы с востока. Не случайно в Микашевичах он требовал от советского правительства отказа от военных действий против Петлюры.

Но и советская Россия в конце 1919 г. вздохнула свободнее. Армии Деникина были разбиты, противник очистил Украину, в Киеве в очередной раз была восстановлена советская власть. Реальную угрозу представляли две силы. Во-первых, остатки Добровольческой армии на юге России, для уничтожения которых нужны были значительные силы. Во-вторых, группировка польских войск в Белоруссии, в непосредственной близости от границ РСФСР, в состав которой в то время входили Могилевская и Витебская губернии. В советском руководстве ожидали, что в отсутствие мирного договора с Польшей Пилсудский в любой момент может возобновить наступательные операции 35, поэтому в 1920 г. сюда, как и на врангелевский фронт, стали перебрасываться боеспособные части с задачей надежно прикрыть смоленское направление.

Кремль опасался не только новых наступательных действий польской армии, но и их координации с белым движением, тем более что в Польше в середине декабря был сформирован кабинет Л. Скульского, расценивавшийся в Москве как свидетельство ослабления позиций Пилсудского и возрастание опасности поворота Польши к политике «уничтожения большевизма, содействия Деникину» [24, с. 450]. Нужно было вывести Польшу из игры, желательно мирными средствами. Именно такая задача была поставлена перед советской дипломатией. Уже в конце декабря 1919 г. в Москве было принято решение обратиться к Варшаве с мирным предложением. Публичный характер обращения должен был способствовать активизации борьбы левых сил в Польше за прекращение войны 36, а также «затруднить действия сторонников активной политики против нас и соглашения с Деникиным» [30, л. 33; 24, с. 486—487]. 22 декабря по радио была передана соответствующая нота польскому правительству, не содержавшая, естественно, конкретных мирных предложений. Так началось советское «мирное наступление» первых месяцев 1920 г. По времени оно совпало с началом пересмотра Антантой прежнего курса в русских делах. Вместо дальнейшей финансовой и материальной поддержки белого движения великие державы склонялись к идее окружения советской России своеобразным санитарным кордоном (по словам Клемансо, «колючей проволокой») из сопредельных стран. Эта политика должна была также помешать сближению и взаимодействию РСФСР и Германии, двух изгоев международной сцены.

Варшава попала в затруднительное положение, поскольку советская нота содержала мотивированное обвинение польского правительства в нежелании заключать мир [24, с. 446]. Согласие на переговоры означало бы для Пилсудского конец его восточного проекта. Но на такой шаг он в тот момент еще не был готов, весь предыдущий год был временем триумфа польского оружия на польско-советском фронте. Поэтому была избрана тактика затяжки ответа, а в предварительном ответе на ноту Чичерина было сказано, что определенный ответ будет дан только после консультации с союзниками. Одновременно Варшава развернула пропагандистскую кампанию, убеждая общественность и западных союзников в том, что советское руководство усиленно готовится к нападению на Польшу и военному походу в Европу, с ним нельзя заключать договоры, ибо оно их не соблюдает, сговаривается с Германией и т. д. Лейтмотив же был один: Польша без помощи великих держав деньгами, продовольствием и оружием в этом столкновении не устоит [см. 24, с. 481—486, 488—491] 37.

В Москве скоро поняли, что в условиях относительного затишья на советско-польском фронте как подтвердить, так и опровергнуть утверждения польской пропаганды сложно. Нужна была более конкретная демонстрация советского миролюбия, причем на уровне, выше НКИДовского. 27 января 1920 г. Совнарком создал комиссию в составе В. Ленина, Л. Троцкого, Г. Чичерина для обсуждения обращения к польскому правительству, а также поручил направить его во ВЦИК Советов [31, л. 128]. На следующий день обращение СНК к правительству и народу Польши с изложением основ своей польской политики было передано в Варшаву. Оно содержало 4 принципиальных положения: безоговорочное признание независимости и суверенитета Польши; соблюдение нерушимости нынешней линии прохождения фронта в Белоруссии и на Украине; отказ от заключения договоров с Германией и другими странами, прямо или косвенно направленных против Польши; готовность мирно, путем переговоров, взаимных уступок и соглашений решать все вопросы двусторонних отношений, включая территориальные и экономические [24, с. 508—509]. 2 февраля эти предложения СНК были подтверждены ВЦИК. 19 февраля правительство УССР также выразило желание начать мирные переговоры на основании предложений СНК РСФСР. Несомненно, советская сторона сделала сильный ход, публично отказавшись от территорий, которые считала своими по историческому праву. Но он ровным счетом ничего не изменил. Пилсудский ждал весеннего тепла, чтобы продолжить реализацию своего восточного проекта. Непосредственная граница с РСФСР и УССР ему была не нужна, поэтому излишними были и переговоры. В связи с этим следовало как можно дольше сохранять неопределенность во взаимоотношениях с советской Россией. Этому помогало и то, что западные союзники никак не могли определиться: мириться или воевать Польше с советскими республиками [24, с. 530].

В феврале — марте 1920 г. в Варшаве шла неспешная разработка ответных предварительных мирных предложений. Наконец, 8 марта, состоялось закрытое заседание польского кабинета для выработки требований на мирных переговорах с советским правительством. Программа-максимум (допускавшая отказ от нее в ходе переговоров) предполагала восстановление границ 1772 г., программа-минимум имела целью обеспечение Польше т. н. линии безопасности, проходившей между границей 1772 г. и актуальной линией фронта. Планировалось заключение военного союза с Петлюрой и оказание ему помощи в воссоздании УНР к востоку от течения Збруча и Стыря, и даже Горыни. Восточную границу своего государства украинцы должны были отвоевать у России самостоятельно 38. По согласованию с Пилсуд­ским правительство отказывалось от создания союзного с Польшей белорусского государства. Гродненщина и Виленщина безоговорочно передавались Польше, а на территории Минского округа и «других приобретенных территориях, расположенных восточнее его», белорусам планировалось сделать «уступки в области самоуправления и культуры». Фактически, речь шла о какой-то форме культурно-административной автономии для земель, расположенных между инкорпорированными в состав Польши белорусско-литовскими землями и советской Россией [24, с. 569—571]. Таким образом, правительство взяло на вооружение восточный проект Пилсудского, модифицированный с учетом невозможности создания союзного Польше литовско-белорусского государства.

Только 27 марта, через два месяца после советской инициативы, Польша дала согласие начать мирные переговоры в прифронтовой полосе, в Борисове, без прекращения «враждебных действий» на других участках фронта [24, с. 515] 39. Начался безрезультатный диалог о месте и условиях переговоров, так и не закончившийся до начала польского наступления на Украине 25 апреля 1920 г. Предложения о посредничестве, например эстонского министра иностранных дел Бирка представителю Польши в Таллинне Боуфалу, отвергались с порога под тем предлогом, что «Россия на самом деле не хочет мира» [32, л. 24]. Одновременно, с середины апреля польское военное командование приступило к непосредственной подготовке наступательной операции, в том числе подписав политический договор и военную конвенцию с Петлюрой. Показателем того, сколь огромное значение имело для Первого маршала Польши Пилсудского (именно такое звание было ему присвоено в марте 1920 г.) наступление на Украине, свидетельствует его решение лично им командовать. До этого главнокомандующий руководил фронтовой операцией только при захвате Вильно в апреле 1919 г.

Было бы неверно считать, что советская сторона все время передышки не готовилась к эвентуальному возобновлению военных действий на польском фронте 40. Достигнутые к началу 1920 г. успехи в борьбе с белым движением позволили существенно укрепить Западный фронт. В апреле его командующим был назначен М. Н. Тухачевский, хорошо зарекомендовавший себя на колчаковском фронте и пользовавшийся полным политическим доверием [33, л. 11]. Он решительно взялся за наведение порядка в войсках, пополнил их за счет дезертиров и местного призыва. В целом Западный фронт стал серьезной военной силой, способной вести не только оборонительные, но и наступательные операции.

Что касается группировки советских сил на украинском участке польского фронта (12-я и 14-я армии), то она, как и прежде, уступала по численности личного состава и огневой мощи противостоящим ей трем польским армиям, а также находившимся под польским оперативным командованием украинским дивизиям.

25 апреля 1920 г. началось подготовленное в обстановке полной секретности польское наступление на Украине. Столь успешное и стремительное, что уже 7 мая передовые польские дозоры группы войск Э. Рыдз-Смиглы на трамвае въехали в центр Киева, который Красная Армия оставила без боя. Однако успех, первоначально казавшийся ошеломительным, на самом деле был половинчатым. Большую часть своей живой силы противник успел отвести за Днепр и в южном направлении. Подтвердилось сделанное в марте 1920 г. польским посланником в Париже М. Замойским наблюдение относительно изменения взгляда французского правительства на большевистскую систему: она приобретает национальный характер, и теперь польско-советская война ведется не в защиту Европы от большевизма, а за «разрешение чисто польско-большевистских (т. е. русских. — Г. М.) споров» [24, с. 603] 41.

Советская сторона постаралась представить свои действия как защиту национальной русской территории от иноземного нашествия. И в принятом 29 апреля обращении ВЦИК и СНК «Ко всем рабочим и крестьянам и честным гражданам России» (уже сам адресат был необычен для советской власти), и в решениях политбюро ЦК РКП(б) от 4 мая непривычно для большевиков, пусть и не так четко, как в 1941 г., прозвучали патриотические нотки [34, c. 24—28; 33] 42. Несомненно, колоссальный резонанс имело широко распропагандированное по постановлению политбюро ЦК РКП(б) советскими СМИ письмо А. А. Брусилова Н. И. Раттелю от 1 мая 1920 г., в котором он говорил о неотложной необходимости в связи с иностранным нашествием «возбуждения народного патриотизма, без которого крепкой и боеспособной армии не будет» [28, с. 74—76].

Польская наступательная операция на Украине преследовала главным образом политические цели. Дойдя до Днепра, поляки остановились, в Белоруссии наступление не планировалось, непосредственно советской власти не угрожали, с Врангелем своих действий не координировали. Украинская кампания должна была обеспечить Петлюре возможность создать достаточно сильные институты не связанного с Россией украинского государства на оккупированной поляками части Украины. Но для этого ему не хватило популярности, сил и времени. К тому же неожиданно для себя польская армия, несомненно, существенно более сильная, чем в 1919 г., встретилась с иным противником, нежели тот, которого она еще недавно так легко била.

В мае поляки с трудом сдержали натиск советских частей в Белоруссии, в конце того же месяца Красная Армия перешла в наступление на Украине, завершившееся прорывом фронта и выходом 1-й конной армии С. Буденного в тылы польско-украинских войск. Началось польское отступление на Украине, вскоре превратившееся чуть ли не в паническое бегство. Возникла ситуация, очень напоминавшая апрельско-майское отступление красных армий на Украине: стремительно отходя, польская армия сохраняла живую силу, а тем самым и возможность, переформировавшись и пополнившись, перейти в контрнаступление.

В июле 1920 г. произошел ряд событий, существенно повлиявших на дальнейшее развитие отношений конфликтующих сторон. Поражение на Украине встревожило польских политиков и заставило их изменить подход к восточной политике, которая с момента возрождения Польши находилась в исключительном ведении Пилсудского. Пока начальнику государства и главнокомандующему сопутствовал успех, его действия критиковали, слегка поругивали, но не блокировали. Теперь же, в условиях надвигающейся катастрофы польского государства, крупнейшие политические партии ответственность за восточную политику решили взять на себя. С этой целью 1 июля 1920 г. был создан чрезвычайный коллегиальный орган — Совет обороны государства (СОГ). Возглавил его, правда, Пилсудский, но не столько из-за своего авторитета, сколько по формальным критериям, как глава государства и главнокомандующий.

4 июля советские войска перешли в наступление в Белоруссии, на следующий день фронт неприятеля был прорван, началось его поспешное отступление. 6 июля СОГ телеграммой, а 9 июля польский премьер В. Грабский лично обратились к собравшимся на конференцию в бельгийском Спа лидерам Антанты с просьбой посредничать в прекращении военных действий с советскими республиками. В. Грабскому пришлось выслушать много нелицеприятных слов в адрес польской восточной политики, но помощь была обещана [34, c. 138—142, 144—150]. 11 июля британский министр иностранных дел лорд Дж. Керзон направил СНК РСФСР ноту, содержавшую достаточно благоприятные для советской стороны территориальные предложения относительно будущего разграничения. В основу была положена декабрьская 1919 г. линия Верховного Совета Антанты. Неожиданностью был отказ Польше в праве владения Восточной Галицией, в декабре 1919 г. отданной Антантой под польское управление сроком на 25 лет. Кроме того, Варшаве дали понять, что ни о какой независимой от России Украине не может быть и речи, в числе участников планировавшихся в Лондоне мирных переговоров Украина не упоминалась [35, c. 54—55].

Успех на фронтах и нота Керзона требовали от Кремля ответа на такие принципиальные вопросы, как-то: до какого рубежа наступать, каков будет статус Польши после разгрома ее армии? Документы свидетельствуют, что по этим и другим вопросам в советском руководстве в начале июля не было согласия. Но различные мнения члены партии могли высказывать свободно только до принятия соответствующего решения одной из высших партийных инстанций, после чего полагалось строго его придерживаться. 17 июля пленум ЦК РКП(б), второй по значимости после съезда партийный ареопаг, в не подлежащих обнародованию тезисах записал: «Помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от их помещиков и капиталистов». Это означало, что победила линия сторонников «советизации» Польши с помощью Красной Армии. При этом пытались сделать вид, что Польша будет полноценным государством в границах, даже более выгодных, нежели те, которые ей пыталась гарантировать Антанта устами Керзона. Пленум также отверг посредничество Лиги наций и Великобритании, заявил о невозможности заключения перемирия с Врангелем [28, c. 142—143]. Тезисы свидетельствовали о решимости советского руководства продолжить боевые действия и на территории этнографической Польши.

23 июля решением политбюро ЦК РКП(б) был создан Польский временный революционный комитет, тогда же Красная Армия вступила на территорию этнической Польши. Казалось бы, финал затянувшегося польско-советского турнира близок и победителем в нем будут советские республики. Стороны конфликта поменялись ролями. Если в 1919 г. условия диктовал Пилсудский, то теперь с таких же позиций выступала советская сторона. В конце июля, параллельно с непрекращающимися военными действиями, возрастает дипломатическая активность сторон конфликта, существенно простимулированная нотой Керзона. 23 июля Г. Чичерин направил польскому министру иностранных дел Е. Сапеге ноту, извещавшую о поручении главному командованию Красной Армии «немедленно начать с польским военным командованием переговоры в целях заключения перемирия и подготовки мира (подч. авт. — Г. М.) между обеими сторонами» [34, c. 192]. В тот же день советское главное командование известило польское главное командование о получении распоряжения вступить с ним в переговоры «о перемирии и мире (подч. авт. — Г. М.)» [34, c. 193]. Отмеченные различия в текстах, как это не парадоксально, отвечали интересам обеих сторон. Советская сторона, планировавшая вести переговоры о перемирии без остановки военных действий 43, считала, что это задание должно быть поручено военным, «без видных политиков», а мирные переговоры следует вести другой комиссии в другом месте [37, л. 1]. Утвержденные 31 июля политбюро ЦК РКП(б) условия прелиминарного мира больше напоминали ультиматум поверженному противнику [38, c. 155—160], и для их навязывания, конечно же, больше подходили военные.

В парламентских государствах военные не могут вести переговоры о прелиминарном мире, это прерогатива политических инстанций. Поэтому польская сторона получала возможность, не отказываясь от переговоров о перемирии, не давать военным мандата на ведение переговоров о предварительных условиях мира. А тем самым затянуть их, получить время на переформирование, пополнение и довооружение армии, чтобы затем попытаться переломить ситуацию на фронте в свою пользу 44. Эту тактику поляки применяли до 17 августа 1920 г. 45

А тем временем положение стало меняться в пользу Польши. В начале августа польско-французское военное командование провело успешный маневр, позволивший польской армии оторваться от преследователя, перегруппировать силы и 12 августа начать длившееся почти две недели Варшавское сражение. Его судьба была практически предрешена 16 августа, когда, в соответствии с утвержденным главнокомандующим Ю. Пилсудским планом, специально созданная ударная группировка 46 прорвалась в тыл наступавших на Варшаву советских армий 47. Началось отступление сначала Западного, а в сентябре — и Юго-Западного фронта. В октябре фронт вернулся к рубежам, которые противоборствующие армии занимали на 25 апреля 1920 г.

Существенным новым моментом было только то, что теперь у Пилсудского не было свободы рук. Начавшиеся в августе 1920 г. в Минске мирные переговоры не были прерваны, но по обоюдному согласию сторон их перенесли в Ригу. 12 октября военные действия были приостановлены, а спустя шесть дней подписаны перемирие и прелиминарные условия будущего мирного договора.

Советскую мирную делегацию в Риге возглавил лучший переговорщик РСФСР А. Иоффе 48, польскую — вице-министр иностранных дел, член ПСЛ-«Пяст» А. Домбский. Именно этим двум руководителям пришлось решать все главные вопросы, по которым не было согласия в профильных комиссиях. Следует сказать, что обстановка в латвийской столице была иной, нежели та, которая, несомненно, имела бы место в случае, если бы переговоры проходили под диктовку польской или советской стороны. Это была дипломатическая баталия двух равных партнеров. И хотя все время, пока работала конференция, участников переговоров периодически будоражили слухи о скором возобновлении той или иной стороной войны, дважды на советскую территорию из Польши прорывались войска С. Петлюры, Б. Савинкова, Б. Перемыкина, С. Булак-Балаховича, Ю. Тютиника, она неуклонно двигалась к успешному завершению.

Легче всего был достигнут компромисс в территориальном вопросе. Советская сторона без долгих споров согласилась уступить Польше значительные территории в Белоруссии и на Волыни. Это довольно важное обстоятельство, позволяющее думать, что советское предложение о линии границы между Польшей и советскими республиками от 28 января 1920 г. было искренним. Более того, Чичерин даже не исключал возможности того, что поляки потребуют больше, чем им предложила советская делегация 49. Серьезно рассматривался вопрос о территориальной компенсации Польше за отказ от Браславского коридора, отделившего Литву от РСФСР [38, c. 121, 123—124].

Основные трудности возникли по вопросам, касавшимся суммы компенсации Польше за «активное участие земель Польской Республики в хозяйственной жизни бывшей Российской империи», а также размера передаваемого подвижного состава. Лишь 23 февраля 1921 г. Иоффе известил Москву, что в связи с тем, что не осталось «слишком больших разногласий при разрешении основных вопросов о золоте и подвижном составе», они с Домбским согласились на немедленное подписание «договора о репатриации со всеми соответственными протоколами (в том числе и о продлении срока отказа от перемирия) и инструкцию пограничной комиссии» [40, л. 273]. Договор о репатриации был подписан 24 февраля 1921 г., а приступили к его исполнению в марте того же года. Следует ли критиковать участников переговоров, что материальные вопросы они поставили выше гуманитарных? С общечеловеческих позиций — да. Но вряд ли было бы правильным решение начать перемещение сотен тысяч людей в зимнее время. Как показал опыт обмена перечисленными выше категориями людей, ни советская, ни польская стороны не были к нему готовы.

Рижский мирный договор, подписанный 18 марта 1921 г. 50, поставил жирный крест на восточном проекте Пилсудского. Хотя и была создана достаточная с военной точки зрения «стратегическая область» на востоке, но Польша получила общую границу не с союзными ей Литовско-Белорусской и Украинской республиками, а с БССР, УССР и Литвой, имевшими к ней серьезные территориальные претензии. Таким образом, ее непосредственными соседями до 1939 г. стали Германия и советские республики/СССР, считавшие себя обиженной поляками стороной. К тому же в составе Польши оказались миллионы украинцев и белорусов, не желавших подвергаться ни этнической, ни государственной ассимиляции, что существенно ослабляло ее внутреннее единство и сплоченность.

Дальнейшая история подтвердила правоту неблагоприятного для Польши прогноза, сделанного в мае 1919 г. Дж. Смутсом в письме Д. Ллойд-Джорджу: «Я убежден, что, неоправданно увеличивая Польшу, мы не только опровергаем приговор истории, но и допускаем кардинальную ошибку, которая еще отомстит в ходе истории. Новая Польша будет включать миллионы немцев (и русских) и округа с немецким населением (и русским) или же такие, которые долгое время были частью Германии (или России). Можно с большой долей уверенности полагать, что как Германия, так и Россия вновь станут великими державами и что зажатая между ними новая Польша может процветать только при их доброй воле, Как можно в таких условиях ожидать, что Польша будет чем-то другим, нежели неудачным творением, даже если бы она имела способность к управлению и администрированию, а этой способности она не имеет, как свидетельствует история. Даже сейчас, во время работы конференции, поляки сопротивляются великим державам, а что будет в будущем, если произойдет раскол держав или если они столкнуться друг с другом? Я убежден, что мы строим замки на песке…» [42, s. 185—186].

Оценивая в целом роль Ю. Пилсудского в создании современного Польского государства, нельзя не отметить ее двузначность. Конечно, он был счастливым человеком, ибо сам себе мог с полным основанием сказать, что прожил жизнь не зря, сумел реализовать свою благородную юношескую мечту и лично поучаствовать в возрождении независимой Польши. Его не испугали трудности пути к мечте, хотя не раз казалось, что он ведет в никуда. Но любимое детище Пилсудского, его Польша, оказалась не совсем такой, а в чем-то и совсем не такой, как он мечтал. И в этом была немалая доля и его вины. Ведь Пилсудский был первым главой независимого государства и первым главнокомандующим его Вооруженных сил. Желая видеть свою Родину державой, он перессорил ее со всеми соседями, силой подчинил народы, которые хотели строить свои независимые, в том числе и от Польши, отчизны. Пилсудский сам, можно сказать, своими руками, подвел под свою осуществленную мечту мину замедленного действия, предупредить взрыв которой было выше его сил.

1 Последнее обстоятельство заслуживает особого внимания, поскольку в существующей литературе, как правило, говорится, что Пилсудский был борцом за независимость Польши, без уточнения, всех ли трех ее частей, в свое время включенных в состав Австрии, Пруссии и России, или же только одной из них. Анализ всех высказываний и действий Пилсудского до лета 1917 г. показывает, что главные его помыслы были посвящены освобождению лишь бывших земель Речи Посполитой в составе России.

2 В советской и польской историографии периода ПНР, базировавшейся на традициях СДКПиЛ и ленинских оценках, утвердилась однозначно негативная оценка этой позиции. При этом ее сторонники игнорировали тот факт, что в ходе революции 1905—1907 гг. большевики также пришли к выводу о том, что в борьбе за социализм в России нужно будет пройти два этапа: буржуазно-демократический и собственно социалистический. А это значит, что концепция Пилсудского и его единомышленников на десятилетие опередила ленинское прозрение.

3 Эту газету он практически делал вдвоем с Войцеховским. В декабре 1922 г. Войцеховский будет избран президентом Польши, но в мае 1926 г. досрочно покинет этот пост в знак протеста против государственного переворота, осуществленного его бывшим однопартийцем и товарищем, а теперь Первым маршалом Польши Ю. Пилсудским.

4 Как вспоминал много лет спустя его преданный соратник В. Славек, именно это намерение Пилсудский назвал на октябрьской 1904 г. конференции ЦРК ППС основной целью своей поездки в Токио [5, s. 135]. Биографы Пилсудского фактически игнорируют сделанное им на конференции признание о тактических (получение технической помощи на вооружение польского движения) и стратегических (постановка польского вопроса на международной арене) целях поездки в Японию, акцентируя основное внимание на том, что его выступление вводило собравшихся в заблуждение и служило дальнейшему сокрытию от руководства партии всей правды о японском контакте. Нет сомнения в том, что когда Пилсудский говорил о «незначительных результатах переговоров с японцами», он имел в виду провал стратегической цели. Об этом же свидетельствует и сделанное им на этой же конференции признание, что единственной целью предлагаемого им тактического перевооружения партии является «воскрешение польского вопроса. Этот вопрос живет, но только у нас, живет в широком значении национального вопроса, но он не живет как политический вопрос, который должен решать весь мир» [6, s. 189—191].

5 Среди исследователей нет единства мнений относительно того, сколько денег было получено инициаторами акции «Вечер» от японцев. В. Енджеевич считает, что за 1904—1905 гг. японцы выделили ППС на различные цели около 20 тыс. фунтов стерлингов, с ним согласен и А. Гарлицкий. По подсчетам Рышарда Сьвентека, вся сумма составила 33 430 фунтов. Львиная доля этих средств (30,5 тыс.) была потрачена на приобретение оружия и финансирование революционной деятельности партии. Часть пошла на содержание 7 участников акции «Вечер» в Кракове и Лондоне. По подсчетам Р. Сьвентека, на это тратилось в среднем 252 фунта в месяц, то есть примерно 2520 руб. [7, s. 321, 343—346].

6 Этот термин был введен в обиход в годы Первой мировой войны с подачи одного из числа этих молодых почитателей «коменданта» — популярного в межвоенные годы польского писателя Ю. Каден-Бандровского.

7 Итог своих размышлений об уроках революции и задачах на будущее Пилсудский обобщил в лекциях, прочитанных в боевых школах ППС в 1909 г. и опубликованных спустя год в «Роботнике», а затем отдельной брошюрой «Практические задачи революции в русском захвате» под псевдонимом З. Мечиславский. Его генеральный вывод был таким: «Революция, которую мы хотим осуществить, — это война двух армий, нашей — революционной, народной, с правительственной, оккупационной… Революция… — это борьба за власть, реализованная насильственными средствами в относительно короткое время» [8, s 6—7].

8 Как видно, к этому времени Пилсудский уже хорошо знал и умело применял приемы политического блефа, игры на ожиданиях партнеров по переговорам.

9 Повторное предложение было сделано Пилсудским в 1907 г., но с тем же результатом.

10 Так, 1 декабря 1907 г. он писал В. Йодко-Наркевичу: «…сейчас я работаю над двумя вещами: а) получением монеты как учредительного капитала на будущее и b) агитацией, как я ее называю, военной, то есть агитацией в пользу обучения и подготовки к боевым задачам революции… Если бы у меня эти две вещи получились хотя бы частично — в первом случае я для себя определил минимум 300 тыс., во втором — формирование в итоге хотя бы определенного направления мысли и интереса к этому вопросу у молодежи и людей — я был бы весьма доволен. Тогда бы я мог спокойно работать над созданием чего-то более отвечающего целям, чем нынешняя боевая организация» [10, s. 286].

11 Об этом направлении сотрудничества см.: [7, s. 514—523].

12 Поведение Пилсудского в предвоенные годы свидетельствовало, что у поляков появился политик, умевший рисковать, принимать ответственные решения и проводить их в жизнь. Этого не могли не понимать окружавшие Пилсудского люди. Многие из них, еще недавно считавшие себя равными ему, отходили на второй план, и их место никто уже не занимал. По словам его старого соратника М. Сокольницкого, комендант становился все более одиноким в собственном лагере. Сходным образом характеризовал Пилсудского известный боевик, специалист по взрывному делу А. Лютце-Бирк. Причину воздействия Пилсудского на окружающих он объяснял присущей ему «логикой рассуждений и определенной «exterieur»… С ним нельзя было трепаться, а нужно было следовать за ходом его мысли и эту мысль развивать: да или нет, но нужно было ее развивать. Нужно было следовать за ним. А поскольку он для себя многие вещи обдумал, то доминировал над своим собеседником» [4, л. 14].

13 Вся помощь австрийцев польским военизированным организациям ограничилась выделением 3 тыс. карабинов устаревшей системы Верндла, 3 т взрывчатки и 30 тыс. крон. Оружие и взрывчатку Пилсудский мог получить только в случае войны с Россией [11, s. 34].

14 На следующий день австрийское военное министерство издало приказ о передаче стрелкам еще 10 тыс. винтовок системы Верндла и 1 млн патронов к ним. Выделение стрелкам устаревшего оружия не было случайным делом. 3 августа министр обороны страны направил наместнику Галиции распоряжение о преобразовании всех военизированных организаций в части ландштурма (народного ополчения). Эти формирования надлежало вооружить карабинами Верндла, а в случае использования на фронте ополченцам следовало носить на левой руке черно-желтые повязки для обозначения, что они находятся под охраной международного права. В тот же день тот же министр запретил использование этих частей в качестве партизанских отрядов, так как это было бы нарушением норм международного права, а также их вооружение многозарядными винтовками. Ополченские формирования следовало подчинить командирам линейных частей, а их офицерский корпус сформировать из людей, служивших в австрийской армии (отставных и запасных офицеров, а также старших унтер-офицеров) [9, s. 616—617]. Показательно, что военное командование не торопилось исполнить этот приказ, видимо, в уверенности, что план Пилсудского сработает и восстание начнется.

15 В русской армии был отдан соответствующий приказ, чтобы не поощрять переход поляков из числа русских подданных на сторону противника.

16 Восточный легион создать не удалось, на стороне австрийцев воевал только Западный легион. Но в историографии сохранилась традиция называть его во множественном числе — легионы. Правда, на русской стороне национальными демократами также был создан польский легион, т. н. Пулавский, но он с Пилсудским или австрийцами никакой связи не имел.

17 Но это не значит, что он оказался в опале у австрийцев. В конце 1914 г. был принят на личной аудиенции императором Францем Иосифом, в 1915 г. — награжден орденом Железной Короны.

18 Это звание соответствовало младшему генеральскому чину.

19 В качестве образчика такой реакции можно привести отправленное на его имя следующее приветствие: «Собравшиеся 12 ноября т. г. в Новом Тарге на торжественное собрание по случаю провозглашения Польского государства легионеры всех бригад и граждане всех сословий местного общества воздают почести творцу легионов и выражают надежду, что тот, который мощью своего великого духа создал легионы, организует Польскую армию, что приведет к возрождению вольного польского народа» [14, л. 98]. А из далекой Бразилии поклонник Пилсудского К. Рызиньский писал: «Пришли телеграммы: провозглашена независимость. Теперь все в наших руках. Нужно действовать, приложить титанические усилия. Я здесь сделаю свое». На организованном им торжественном собрании была принята резолюция с требованием к властям страны немедленно признать Польское королевство [15, л. 42, 44].

20 Вполне следует согласиться с оценкой последствий интернирования, данной А. Гарлицким: «Если в личном отношении пребывание в Магдебурге было тягостным и трудным для Пилсудского, то в политическом отношении оно стало его огромным успехом… Арест стал великолепным выходом из все более двусмысленной и непопулярной концепции сотрудничества с Германией. Пилсудский становился жертвой преследований, символом борьбы с оккупантами. Каждая неделя, каждый месяц пребывания в Магдебурге повышали его популярность, превращали его в руководителя нации… месяцы немецкой тюрьмы стали полным политическим успехом, позволили Пилсудскому не только восстановить прежнюю репутацию, но и создали ему позицию, которой у него еще никогда не было. Больше не имели значения зигзаги его политики — их прикрыл факт заключения» [3, s. 199].

21 Юридическое признание нового государства относится к июню 1919 г., когда Польша подписала соответствующий договор с державами-победительницами и согласилась на международную охрану прав национальных меньшинств на своей территории.

22 Историки обычно говорят о возрождении Польского государства, что не совсем точно, поскольку первая Речь Посполитая не была польским государством в точном смысле этого слова, аналогично тому, как СССР не был российским государством. Именно этой логикой в тот момент руководствовались союзники в польском вопросе.

23 Это прекрасно понимали польские военные. В мартовском номере журнала «Беллона» за 1919 г. появилась статья полковника польского легиона М. Жеготы-Янушайтиса «Стратегические границы Польши на востоке». Взгляды Янушайтиса можно трактовать как позицию той части армии, которая не причисляла себя к адептам Пилсудского, по политическим симпатиям он тяготел к национальным демократам. Полковник писал: «…отношения на востоке Европы еще долго будут слишком неопределенными и мало соответствовать идеалам союза наций. Поэтому Польша, веря в торжество высоких вильсоновских помыслов, должна все же стремиться к установлению таких границ (особенно на востоке), которые бы и в военном отношении гарантировали ей мир и преобладание на случай войны с варварским восточным соседом». Для этого следовало создать «стратегическую оборонную область», в силу природных условий абсолютно или в значительной степени непреодолимую для «оперативных масс». Ее линия должна была бы проходить от Риги на севере, вдоль Березины и Днепра до впадения в него Припяти, далее на юг вдоль рек Случ и Смотрич до Каменец-Подольска на Днестре, а затем по довоенной русско-австрийской границе (т. е. в целом соответствовать границе 1921 г.) [17, s. 174—175].

Маем того же года датируется меморандум генерала Т. Розвадовского, виднейшего военачальника первых двух лет существования независимой Польши. Как и Янушайтис, генерал был убежден в необходимости проведения восточной границы с учетом главным образом географических и военных потребностей. Из намеченных им трех возможных линий ее прохождения, максимальная граница почти соответствовала рубежам Речи Посполитой до 1772 г., минимальная более или менее совпадала с границей, установленной в 1921 г. в Риге [18, s. 68—72].

24 Следует сказать, что, вопреки всеобщему мнению о несовпадении подходов Пилсудского и Дмовского к проблеме восточной границы (федерализм и инкорпорация), в этом вопросе они не расходились. Для них обоих аксиомой была принадлежность Польше Виленщины, Западной Белоруссии, Западной Волыни и Галиции. Расхождение касалось только судьбы территорий к востоку от этой линии.

25 До второй половины февраля 1919 г. на западном театре военных действий от Эстонии на правом фланге до Белоруссии на левом было сосредоточено несколько слабых советских армий. Приказ о занятии территорий до линии Поневеж, Вильно, Лида, Барановичи, Пинск советская Западная армия получила 12 декабря 1918 г. Его выполнение не составило большого труда, поскольку армия просто следовала за эвакуирующимися отсюда немецкими войсками. 5 января 1919 г. части Западной армии заняли Вильно, который после оставления города немцами взяли под свой контроль отряды местной польской самообороны. К 15 февраля Западная армия достигла заданного рубежа, и начальник штаба ее реввоенсовета Костяев обратился к Г. В. Чичерину с просьбой, весьма неожиданной с точки зрения тех историков, которые считают, что советская сторона имела в тот момент конкретный план советизации Польши: «Военная обстановка позволяет дальнейшее продвижение, особенно на Брест-Литовск и Ровно, но политическая обстановка, главным образом со стороны Польши, остается неопределенной, посему благоволите указать, до какой линии или до каких пунктов считаете возможным наше продвижение, не нарушая политических соотношений, а также определить восточные границы Польши, которые для военного командования остаются совершенно неизвестными» [20, л. 8].

26 Сохранилось довольно много свидетельств, что советская дипломатия придавала соблюдению политеса в данном случае огромное значение. Приведем лишь одно из них. 30 ноября 1920 г. Г. В. Чичерин писал в ЦК РКП(б): «Принцип независимости советской Украины сыграл громадную роль в нашей дипломатии и пресек буферизм Пилсудского» [21, л. 30].

27 В уже упоминавшейся работе «1920 год» Пилсудский напишет, что в 1919 г. он свершил задачу «…как можно дальше от мест, где выклевывалась и ковалась новая жизнь, сделать невозможными любые попытки и поползновения еще раз навязать чуждую жизнь, жизнь, не устроенную нами самими» [19, s. 203—204].

28 К осени 1919 г. под ружье было поставлено уже более 500 тыс. чел. И еще столько же можно было призвать в армию, если бы Запад пре

И. Р. Чикалова

Чикалова Ирина Ромуальдовна — профессор кафедры новой и новейшей истории Белорусского государственного педагогического университета имени Максима Танка, доктор исторических наук

* Статья выполнена в рамках Государственной программы научных исследований на 2006—2010 гг. «История белорусской нации, государственности и культуры» (ГКПНИ «История и культура»).

Имя Павла Григорьевича Мижуева, последователя умеренно-либеральной и позитивистской школы Н. И. Кареева, на долгие годы было фактически забыто официальной российской историографией.

Пролог. В Национальной библиотеке Беларуси хранятся экземпляры практически всех опубликованных им работ, но до сих пор большая их часть оставалась с неразрезанными страницами, и, похоже, автор стал первым, кто обратился к ним. Совсем немногое о Мижуеве можно найти в энциклопедических справочниках. В Новом энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона имеется краткая прижизненная биографическая справка, сопровожденная фотографией (она оказалась единственной, которую нам удалось разыскать с тем, чтобы сопроводить настоящую статью): «Мижуев Павел Григорьевич — писатель. Родился в 1861 г.; образование получил в Морском училище (ныне Морской корпус). Главные труды: «Современная школа в Западной Европе и Америке» (М., 1912), «Средняя школа в Англии» (Петроград, 1914), “Средняя школа во Франции” (1902), “Школа и общество в Америке” (1902), “Главные моменты в развитии школы в Западной Европе” (М., 1912), “Политическая история Англии в XIX в.” (1908), “История колониальной империи Англии” (2-е изд., 1909), “История Великой Американской демократии” (1906), “Великий раскол англосаксонской расы” (Американская революция; 1901), “Восьмичасовой рабочий день” (1907), “История одной стачки” (1907), “Парламентаризм” (1906), “Главные федерации современного мира” (1907), “Передовая демократия” (Новая Зеландия, 4-е изд., 1906); “Крестьянское Царство” (Канада, 2-е изд., 1907), “Социологические этюды” (1904), “Счастливая Австралия” (1909), “Сады-города Англии” (1916). Составил ряд учебников французского языка» [1].

Педагогическая энциклопедия под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова 1965 г. разместила биографическую справку даже чуть более объемную, чем у Брокгауза и Ефрона: «Мижуев Павел Григорьевич [16 (28).2. 1861, Севастополь, — 1932, (?)] — рус. педагог, специалист по истории западно-европейской и американской школы конца XIX — начала XX в. В 1885—1902 — преподаватель франц. языка в 6-й петербургской гимназии. С 1902 по 1924 — гл. библиотекарь Петербургского технологического института. С 1906 преподавал также в различных вузах Петербурга. М. принимал активное участие в журнале “Русская школа”, “Педагогический сборник”, “Естествознание в школе” и вел хронику по вопросам просвещения за рубежом. М. — автор ряда небольших популярных биографий замечательных людей в серии “Нашему юношеству рассказы о хороших людях”, популярных книг по экономике, государственному праву, женскому движению» [2, с. 826]. Российская педагогическая энциклопедия 1993 г. добавляет: «…профессор. После Октябрьской революции продолжал преподавательскую работу» [3, с. 573]. Вот собственно и все, что можно найти о Павле Григорьевиче Мижуеве в многочисленных энциклопедиях, справочниках и словарях.

Зачем нам чужой опыт? Общественно-политический подъем конца XIX — начала ХХ в. вызвал в России издательский бум историко-политико-юридической литературы, пропагандировавшей достижения Европы. Российские исследователи в поисках ответов на вопросы, перед решением которых стояла страна, особое внимание уделяли «опыту народов», в частности, осмыслению исторического пути Англии, а также ее колоний, являвшихся своеобразной «социальной лабораторией». Востребованность материалов по английской истории и политике объяснялась поиском ключей к пониманию перспектив модернизации России, включая развитие капитализма по «западному пути» и внедрение демократических институтов.

В фокусе внимания Мижуева был широкий круг проблем, связанных с Англией: политическая история; парламентаризм и права человека; колониальная империя и становление доминионов; социальные аспекты жизни (бедность, минимальная зарплата, рабочий день, профессиональная самоорганизация рабочих, движение за женское равноправие); градостроительство и быт; народное образование от начального до университетского. Но эти темы интересуют Мижуева не сами по себе, он постоянно адресуется к российскому читателю, проводит аналогии и сравнения с российской действительностью. Рабочие поселки в Англии в описаниях Мижуева выступают тем образцом, который полезно перенять и в России: «Вопрос об устройстве жилищ не сходит со столбцов нашей столичной и провинциальной прессы. Это особенно справедливо в отношении домов для рабочих и притом не только для рабочих, проживающих в наших столицах и больших городах вообще, но и для тех в совокупности очень многочисленных рабочих, которые должны жить по близости фабрик и вдали от сколько-нибудь крупных городских или иных поселений… Дело в том, что и прежде в этом отношении делалось очень мало, так как идеалы жилищных условий для рабочих были у нас всегда очень низки. То немногое, что было раньше сделано, пришло теперь в совершенную негодность. При таком положении дела нельзя не считать в высшей степени важным и своевременным познакомиться с тем, что делается или что еще недавно делалось в этом отношении в разных странах» [4, с. 3]. Сообщая данные об арендной плате за двух-трехкомнатные коттеджи для новозеландских рабочих, замечает: «Мы уверены, что обыкновенный русский читатель, прочтя эти строки, усумнится, что он их прочел правильно, перечтет вторично, убедится, что прочел верно: но сомневаться в правильности сообщаемых нами сведений не перестанет, хотя бы мы его уверяли, что эти строки взяты из официального издания, вышедшего в Англии, назначенного для англичан и подлежащего ничем не стесняемой критике всех слоев английского общества, и в том числе английских рабочих. Нет, этих рабочих должно быть просто вводят в заблуждение, хочется думать русскому читателю, привыкшему к совершенно иной обстановке жизни…» [5, с. 213]. Заработки в Канаде, «меря их европей­ским масштабом, очень велики и для нас — русских, представляются просто-таки невероятными» [6, с. 96]. Говоря об успехах народного образования в Австралии, отмечает: «благодаря системе стипендий, выдаваемых к экзамену более даровитым детям малообеспеченных классов, рабочие Австралии и в этом отношении оказываются в лучших условиях, чем рабочие любого из государств Зап. Европы, не говоря уже, конечно, о России» [7, с. 200].

Одной из ключевых тем в творчестве Мижуева стало осмысление исторического опыта преобразования государства и общества на принципах демократии. Основную задачу труда «Политическая история Англии в XIX в.» [8] он усматривал в изложении «политической истории Англии в XIX в., когда сложились окончательно некоторые из наиболее важных конституционных традиций. Дело в том, что именно благодаря этим традициям монархиче­ская Англия сделалась фактически одной из наиболее замечательных демократий нашего времени — демократий не по форме, а по существу…» [8, с. 9]. К раскрытию направлений и результатов процесса демократизации он обращался в целом ряде трудов. Даже выбор персоналий написанных им биографических очерков — Уильяма Гладстона (1893 г.) [9], Ричарда Кобдена (1894 г.) [10] и Генри Бродгерста (1902 г.) [11] — призван показать преимущества строя, открывавшего выходцам из народных низов перспективы успешной политической самореализации. Гладстон родился в семье коммерсанта, Кобден — в семье фермера, а Бродгерст — в семье рабочего. Последний окончил народную школу, был в молодости каменщиком, в третьем кабинете Гладстона получил пост товарища министра внутренних дел — в Великобритании это был первый случай участия рабочего в кабинете.

Мижуев был среди первых российских популяризаторов проблемы парламентаризма, разделения законодательной и исполнительной властей. В 1906 г. в обстановке острой политической борьбы вокруг созыва Государственной думы он опубликовал несколько брошюр о сущности парламентской системы: «Парламентаризм и представительная форма правления в главных странах современной Европы» [12], «Народное представительство и законодательные собрания в главных странах современного мира» [13], «Глава государства. Организация высшей исполнительной власти в главных странах современного мира» [14], «О формах и сущности государственного строя» [15], «Права человека и гражданина» [16]. Каждая из них сравнительно невелика по объему — автор стремился донести свои идеи до массового читателя, — но в совокупности они давали достаточно законченное представление о политической системе и политических институтах европей­ских стран, прежде всего Великобритании. Характеризуя сущность представительной формы правления, Мижуев определял ее как «такую организацию государственного управления или, точнее, такие отношения между законодательным собранием и исполнительной властью, в которых парламенты играют доминирующую роль» [12, с. 6]. Именно современная парламентская система, подчеркивал Мижуев, исходит из той мысли, что «народные представители, являясь более авторитетными и более правильными, чем кто-либо другой, выразителями народных нужд и желаний, могут с наибольшим основанием решать государственные дела, а также претендовать на выбор тех лиц, которым поручается непосредственное управление» [12, с. 4]. Мижуев разделял взгляды английского философа и общественного деятеля Дж. С. Милля, который полагал, что подлинное народное представительство, власть народа, включает не только право на свободные выборы депутатов, но и право контроля над деятельностью правительства, то есть возможность отрешения от должности министров, если они злоупотребляют своими полномочиями. Вслед за ним Мижуев отмечал, что от народных представителей «естественнее всего ожидать бдительного контроля над действиями министров, почему и желательно предоставить им возможность лишать власти министров, как только они, то есть министры, окажутся не на высоте своих трудных и высоких обязанностей» [12, с. 4—5]. Этот постулат был чрезвычайно важен для формирования концепции российского парламентаризма. По Мижуеву, степень влияния народных представителей на высшие органы исполнительной власти, с одной стороны, отношение власти к институту парламентаризма, с другой, дает наилучший критерий для общей оценки политического режима страны с точки зрения его соответствия демократическим принципам.

Условием укрепления государства и роста благосостояния нации, убежден Мижуев, является народное просвещение. Общий подъем образовательного уровня народа он считал основой модернизации страны. «Школа должна одних… приобщить к современной культуре, то есть сделать их способными, во-первых, сколько-нибудь ясно и правильно понимать тот мир, среди которого им придется жить, и, во-вторых, способными действовать в этом мире, хотя бы в роли… более или менее сознательных участников общей работы. Других… подготовить к тому, чтобы они при наличии соответственных стремлений и способностей — а отыскать молодых людей, имеющих для этого надлежащие данные, составляет также одну из важнейших задач той же школы — могли содействовать дальнейшему прогрессу человечества, прогрессу его материальной и духовной культуры» [17, с. 8]. В главных европейских странах вопрос об обязательности начального образования, а в некоторых — и среднего, был успешно решен, в то время как в России к нему следовало только подступиться. Мижуев констатировал: «Россия занимает одно из последних мест среди культурных стран как по (относительному) количеству, так и в особенности по качеству народных школ, а равно и по размерам затрат на содержание их, и следовательно, вообще по состоянию просвещения народа» [18, с. 143]. Он отмечал негативные последствия, вытекавшие из низкого уровня состояния народного просвещения в России, в числе которых гораздо менее производительный труд и объясняемая этим крайняя бедность народа. Как следствие, России принадлежит «одно из последних мест среди культурных народов по средней продолжительности жизни и, следовательно, одно из первых по смертности… Невежество и вообще малокультурность русского народа крайне затрудняют управление им и вообще регулирование жизни большей части русского крестьянства, нигде в других странах не наблюдающиеся… ставит непреодолимые препятствия для развития так называемой «общественной нравственности», то есть сознания своих обязанностей по отношению не только к людям, с которыми вступаешь в непосредственные, близкие отношения, но и по отношению ко всем согражданам вообще» [18, с. 147]. Актуальность призывов Мижуева определялась тем, что задача введения в России всеобщего начального обучения, несмотря на всю ее важность, не была решена. Лишь в 1905 г. вопрос об обязательном всеобщем образовании выдвинул министр народного просвещения И. И. Толстой, в 1907 г. законопроект о введении всеобщего начального обучения в Российской империи Министерство народного просвещения внесло в Государственную думу второго созыва. Министр П. М. фон Кауфман в выступлении перед депу­татами сообщал о низком уровне грамотности населения, особенно женщин, подчеркивал недопустимость этого, поскольку «женщина — это мать, которая самой природой назначена быть первой учительницей своего ребенка. Очевидно, что откладывать далее, если не обязательное, то общедоступное, начальное обучение нельзя» [19, с. 60, 68]. Однако законопроект так и не приняли.

С учетом плачевного состояния народного образования в России пример образовательной политики зарубежных государств должен был сослужить воспитательную роль как для управляющей элиты, так и для управляемых граждан страны. В этих целях Мижуев познакомил русскую общественность с эволюцией образовательных учреждений во Франции, Германии, Швеции, Норвегии, США, в других странах, где этот вопрос успешно решался [17, 20; 21; 22; 23; 24; 25; 26; 27]. Его общий вывод сводился к констатации того факта, что «во всех более культурных государствах прохождение курса начальной школы стало обязанностью, и притом обязанностью важнейшей, не допускающей никаких изъятий, для всякого подрастающего члена общества… Как же объяснить появление этой совершенно новой и в то же время столь неотложной обязанности современного человека — обязанности учиться? Очевидно, основанием для нее послужило глубокое убеждение в крайней важности для всего общества, чтобы в среде его не было лиц, лишенных всех тех благ образования и воспитания, которые может и должна давать людям школа, и потому способных сделаться впоследствии обузой, вследствие неумения заниматься ничем иным, кроме простейших видов физического труда, все более и более заменяемого в наше время машиной, и даже угрозой для всего общества — вследствие развращающего влияния праздного шатания в годы ранней молодости, вследствие способности невежественных людей верить самым нелепым слухам и возможности с их стороны самых нелепых форм протеста при разных общественных бедствиях» [28, с. 111—113]. Более десяти работ, опубликованных отдельными изданиями, Мижуев посвятил развитию образовательных учреждений в Англии. Интерес к этой теме объяснялся поучительностью английского опыта реформирования системы образования, обнаружившей в середине XIX в. отставание Великобритании в этой области. Даже в школах, имевших государственные субсидии, обучение было неудовлетворительным. Задачей национального масштаба стало обеспечение всеобщего начального образования как инструмента воспитания трудолюбивых и законопослушных граждан, подготовки работников, способных трудиться в условиях фабрично-заводского производства.

Мижуев в деталях рассматривает содержание проведенной парламентом школьной реформы, явившейся одним из наиболее значимых социальных мероприятий своего времени. По принятому в 1870 г. Акту Форстера всю Великобританию разделяли на школьные округа. В них налогоплательщики, включая женщин, избирали школьные советы. Они пользовались широкими полномочиями: открывать новые школы, делать представление местным властям о взимании школьного налога, решать, должно ли быть посещение школ детьми в возрасте от 5 до 13 лет обязательным и бесплатным, утверждать учебный план, назначать учителей. Определили требования к школьному обучению, касавшиеся доступности, благоустроенности помещения, состава учителей и предметов обучения. Школы получили государственные субсидии. В 1876 г. парламент повысил возраст обязательного обучения до 14 лет. На основании закона родители, не заботившиеся о посещении детьми начальных школ, и работодатели, принимавшие детей без учета школьных законов, наказывались штрафом. С 1891 г. все школы стали получать субсидии в размере 10 шилл. в год на каждого ребенка. Это сделало начальное обучение фактически бесплатным. Более того, Мижуев счел важным подчеркнуть, что «ученики, совершенно закончившие нормальный курс начальной школы, могут продолжать далее посещение начальной школы и заниматься с учителями такими предметами, которые не входят в курс элементарного образования, при чем правительство выдает школам за эти занятия субсидии, если только таким детям не больше 16 лет. Таким образом, образование в Англии для желающих учиться бесплатное до 16 лет» [17, с. 147].

Мижуев обращается и к проблеме среднего образования, система которого не была унифицирована в Англии, не отвечала потребностям времени. Даже наиболее престижные школы в Итоне, Винчестере, Регби, Харроу, как и небольшое число других, доступных лишь для аристократической элиты, давали совершенно недостаточное образование. Констатация уровня обучения в английской средней школе потребовалась Мижуеву, чтобы обозначить исходное состояние, мотивы и масштабы проведенной реформы среднего образования. В 1868 г. парламент принял закон о средних школах. Он предусмотрел, что стипендии и бесплатные места в них должны предоставляться по результатам экзамена, к которому допускались выходцы из различных социальных слоев. В средних школах наряду с классическими стали создавать так называемые «новые» отделения. Если в первых главными предметами были древние языки, то во вторых доминирующее место заняло преподавание новых языков, математики и естественных наук. Дух реформ затронул привилегированные учебные заведения. В школы уровня упоминавшихся Итона, Винчестера и Харроу стали принимать детей не только из аристократических, но и из буржуазных кругов.

Индустриализация промышленного производства и механизация сельского хозяйства требовали специалистов, компетентных в технической сфере, способных сохранить и приумножить английское промышленное преобладание. Другого пути, как расширение в рамках среднего образования цикла естественно-математических дисциплин и даже открытия профилированных школ, не было. В 1889 и 1891 гг. парламент принял законы о техническом образовании, под которым понималось не получение узкой профессии, а обучение естественным наукам, математике, современным языкам, необходимым для освоения высокотехнологичного производства. Органы самоуправления, советы графств и городов получили право собирать налоги для финансирования преподавания этих предметов, а также выплаты стипендий и оплаты обучения. В 1902 г. парламент принял новый закон о народном образовании: он упразднил школьные советы и передал дело просвещения в руки советов графств, которые создавали комитеты по народному образованию. Их компетенция распространялась на все начальные и средние школы. Впервые в истории Англии вся система школьного образования стала сферой ведения государства, которое взяло на себя дополнительные функции по субсидированию школьников из малообеспеченных семей. Перешедшие из начальной школы в среднюю в зависимости от доходов родителей могли получить стипендию в виде освобождения от платы за обучение, предоставления бесплатных учебников, возмещения расходов на транспорт, денежной помощи на питание и одежду. Мижуев отмечает и масштабы предоставлявшейся помощи: «Если мы возьмем все число учеников, обучающихся в средних школах бесплатно, то мы увидим, что в 1911—1912 гг. (по данным министерского отчета), их насчитывалось… почти 35 % всего числа учащихся в средних школах, субсидируемых Министерством» [29, с. 81]. Социальные последствия этого выразились в возможности для менее обеспеченных людей дать детям с меньшими расходами или даже бесплатно такую же общеобразовательную подготовку, какую получали дети джентри и крупных буржуа. Мижуев противопоставляет эту политику курсу российского министра просвещения И. Д. Делянова, который в 1887 г. циркуляром «о кухаркиных детях», одобренным Александром III, предписал школьным властям допускать в гимназии и прогимназии только обеспеченных детей и оградить от поступления в них «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей». Английский опыт, по мнению Мижуева, «заслуживает самого серьезного внимания, самого серьезного изучения со стороны педагогов, школьных администраторов и других общественных деятелей всех культурных стран» [29, с. 97].

Выход на авансцену общественной жизни европейских стран, в том числе и России, «женского вопроса», ставшего предметом острых дискуссий, побудил Мижуева посвятить несколько публикаций равноправию женщин [30; 31; 32]. Вслед за демократической общественностью своего времени он полагал, что причины неравного положения мужчин и женщин носят исторический характер, а не коренятся в природе человека. Движущей пружиной женского движения он считал экономическое развитие буржуазного общества. Мижуев видел основной путь к решению женского вопроса в организации доступа женщин к образованию. «Если даже, как это бывает в большинстве случаев, сами женщины не имеют политических прав, они все-таки могут сильно влиять на политические взгляды и деятельность своих мужей и на политическое развитие и направление своих детей. Это влияние, конечно, будет отрицательным, если женщины будут значительно уступать мужчинам по образованию или даже совсем останутся без образования» [30, с. 15]. Исходя из этого он знакомил русскую общественность с развитием женского образования в разных странах. Мижуев приветствует то обстоятельство, что «в Англии нет коренного различия между женским и мужским (средним) образованием, какое наблюдается в странах континентальной Европы. Мальчики и девочки учатся там нередко по одним и тем же программам; случается даже, что они обучаются совместно, — к немалой пользе для детей обоего пола» [30, с. 18—19].

Равным образом Мижуева привлекает вопрос о высшем женском образовании в континентальной Европе, Великобритании, США, университеты которой принимали женщин на одинаковых условиях с мужчинами и давали им степень бакалавра. Благоприятная для женщин ситуация за рубежом контрастно оттеняет положение с высшим женским образованием в России, где женщины «ни под каким видом не допускаются к слушанию лекций в университетах». В то время как двери российских университетов с 1863 г. оказались полностью закрытыми для женщин даже в качестве вольнослушательниц, в Европе они для них открываются. С 1860-х гг. принимать женщин стали Цюрихский и другие швейцарские университеты, быстро превратившиеся в международные центры европейского женского образования. К концу 1860-х гг. женщины получили доступ в высшую школу Франции, в 1870 г. — Швеции, в 1875 г. — Дании. Женщин стали принимать крупнейшие университеты Англии: в 1878 г. —  Лондонский, в 1881 г. — Кембриджский и в 1884 г. — Оксфордский.

На протяжении XIX — начала XX в. организованный в профессиональные союзы пролетариат составлял социально наиболее активную часть рабочего класса. В России после короткой легализации под влиянием революции 1905—1907 гг. деятельность профессиональных организаций была запрещена. В этом контексте обращение Мижуева к теме профсоюзного движения в целом и английского, как наиболее массового элемента гражданского общества, в частности, было более чем актуально. Английским тред-юнионам Мижуев посвятил работу «Английские рабочие союзы как союзы взаимопомощи трудящегося люда» [33]. В ней он акцентировал внимание на функциях рабочих союзов как «учреждений, идущих на помощь рабочим во все трудные минуты их жизни: во время болезни, в старости, во время безработицы, в случае потери жены и связанных с этим расходов на погребение и т. д. … Не слыша ничего в обычное время о рабочих союзах и зная о них, вообще говоря, очень мало, обыватель склонен впадать в ошибку, представляя себе рабочие союзы в качестве организаций, существующих исключительно для борьбы с предпринимателями» [33, с. 4].

Отрицая навязывавшуюся профсоюзам революционными марксистами роль активных участников классовой борьбы — экономической и политической, — Мижуев скрупулезно описывает разнообразные формы деятельности рабочих союзов Англии, направленной «на всякого рода помощь, не имеющую никакого отношения к стачкам или имеющую к ним весьма отдаленное отношение» [33, с. 56]. Он подчеркивает, что «рабочие союзы с сильно развитыми страховыми операциями и с значительными денежными средствами не только не обнаруживают никакого стремления к необдуманным, недостаточно обоснованным стачкам, но, наоборот, начинают их лишь в случаях крайней необходимости»: из огромной суммы в 160 млн рублей, израсходованных главными рабочими организациями за десять последних лет, на стачки ушло всего 23 млн [33, с. 61, 56]. Мижуев не мог не учитывать и количественные показатели забастовочных выступлений. В 1900—1907 гг. бастовали от 0,84 до 2,1 % промышленных, строительных и транспортных рабочих Великобритании [Подсчитано по: 34, с. 64, 69]. Это означает, что рабочие в своей массе не развернули забастовочную борьбу так же широко, как на континенте. Это обстоятельство явилось для Мижуева сильнейшим мотивом расставлять акценты в своих трудах на освещении патерналистской деятельности тред-юнионов, согласительно-арбитражных процедур и фактически оставлять вне внимания забастовочную борьбу как инструмент реализации экономических требований силовыми методами. Исследование путей решения социальных вопросов в таком ключе Мижуев считал принципиальным и посвятил этой проблеме несколько популярных брошюр.

Мижуев обращал пристальное внимание на различные стороны социального благополучия — наличие необходимых для достойной жизни заработной платы, жилья, полноценного отдыха. В брошюре «Национальный минимум. Заработная плата» он писал: «Мы не можем оставаться равнодушными к тому, что более или менее значительная часть — иногда даже более или менее значительное большинство — нации остается бедным, невежественным, живет, как говорится, впроголодь, имеет тесное, грязное, антигигиеническое помещение и в то же время работает свыше меры, почти не имеет досуга, а в немногие часы досуга лишено возможности проводить его в здоровых, доступных формах развлечения… Указанные нами отрицательные стороны жизни народной массы недопустимы, невыгодны самому обществу в его целом, невыгодны государству и даже для него опасны» [35, с. 6—7].

В поисках путей излечения социальных язв Мижуев заметное место уделил проблемам ограничения рабочего времени, установления более гуманных его границ. Оптимальный рабочий день, стремился убедить российских читателей Мижуев, необходим с гуманистической, экономической и политической точек зрения. В брошюре «Восьмичасовой рабочий день» он утверждает: «По мере того как английский рабочий все в большей и большей мере получал возможность вести человеческое существование при достаточном досуге для удовлетворения не одних только физических потребностей, но и потребностей умственной и духовной жизни, по мере того, как тому же рабочему открывалась возможность удовлетворять свои социальные инстинкты путем более тесного общения как с собственной семьей (на что у него прежде почти не могло быть времени), так и со своими сотоварищами по занятию путем участия в так называемых профессиональных союзах, по мере всего этого английский рабочий становился дороже не только для самого себя, — так как жизнь его становилась краше, — но и для предпринимателя, так как труд его становился более производительным. Мало того: наряду со всем этим рабочий становился более полезным и более сознательным гражданином своего отечества, так как оказывалось время для того, чтобы следить за главными политическими вопросами, которые ставила на очередь общественная жизнь страны. Наконец, благодаря последовательным сокращениям рабочего дня рабочий получил возможность быть не только мужем, но и другом своей жены и воспитателем своих детей, которых при прежних условиях работы он почти не видел» [36, с. 6—7].

Сосредоточение населения в городах обострило к середине XIX в. жилищный вопрос. Но уже к концу XIX в. внешний вид европейских промышленных городов, населенных преимущественно рабочими, резко изменился — осознание важности жилищного вопроса как одной из основ социального мира побуждало городские власти к расширению муниципального строительства. Улицы избавлялись от грязи и лачуг, на месте которых возводили большие каменные дома. Все большее количество жилищ концентрировалось в руках муниципалитетов, которые, в отличие от частных владельцев, лучше следили за их благоустройством. Лондонское городское управление, отмечает Мижуев, «в самом конце прошлого столетия… построило для рабочих семей несколько огромных домов, не забывая окружить каждый из них деревьями и другой зеленью», считало «правильным … приобретение в собственность города более или менее значительных участков и застройку их небольшими домами-особняками для рабочих семей с обязательной разбивкой небольшого сада при каждом таком доме» [4, с. 25—26]. Строительство комфортных домов велось и акционерными обществами.

В ответ на бум городского строительства либерально-социалистическая мысль была озабочена разработкой модели «идеального города». Теорию соединения преимуществ города и деревни разработал английский экономист и социолог Э. Говард. В Европе (в том числе и в России) возникло движение за создание «городов-садов». В Англии это движение получило государственную поддержку и стало делом муниципальных властей. Появились первые города-сады и сады-предместья, сильно повлиявшие на образ жизни людей. Новый идеал — частные городские дома на одну семью с палисадником и садом — распространился не только на зажиточных горожан, но и на рабочий класс. Благоприятные условия жизни англичан, домашние удобства и комфорт, изобилие садов в центре городов и их окрестностях поразили Мижуева. Желание перенести этот опыт в Россию побудило его в 1916 г. написать книгу «Сады-города и жилищный вопрос в Англии» [37], а в 1925 г. вернуться к этой теме в  работе «Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке» [4].

Одно из главных мест в названных работах Мижуева занял анализ нового явления в практике решения жилищного вопроса — строительство поселков для рабочих самими фабрикантами: промышленники поняли преимущества сохранения стабильной рабочей силы и патерналистского подхода к своим рабочим. Мижуев приводит ряд примеров на этот счет, которые должны подвести российского читателя к выводу о том, что «даже в капиталистических государствах фабриканты в своей совокупности и отчасти даже в отдельности в значительной степени заинтересованы — притом заинтересованы материально — во всем том, что поднимает здоровье, повышает интеллигентность, сохраняет жизнерадостность народных масс вообще и промышленной армии страны, в частности» [4, с. 47]. Позитивное отношение к опыту создания таких поселений Мижуев основывал не только на коммерческих соображениях, но и на гуманистических побуждениях — показать пути преобразования промышленных центров, обделенных благами естественной природной среды, в поселения нового типа, позволяющие совместить удобства жизни в городе и деревенскую близость к природе. Рабочие поселки в Англии в описаниях Мижуева выступали образцом, который полезно перенять и в России, для которой жилищный вопрос оставался актуальным.

Эпилог. В сентябре 1919 г. Павел Григорьевич Мижуев был арестован вместе с группой профессуры петроградских и московских университетов. Скорее всего, аресты производились по спискам кадетской партии, членом которой он являлся. К счастью, Мижуев был отпущен на свободу. Но и после освобождения он продолжал популяризировать в глазах российского читателя зарубежный опыт. В частности, в период между 1920 и 1925 гг. отдельными изданиями вышли его работы «Вопросы средней школы в Европе и ответы на них Америки» [28], уже упомянутая «Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке» [4], а также брошюра «Как другие народы стали грамотными», опубликованная в 1925 г. в издательстве «Долой неграмотность» [38]. В момент, когда в СССР развернулась борьба с неграмотностью, в ней он разъясняет российскому читателю, как понимают в разных странах термины «грамотность» и «неграмотность» и устанавливают степень грамотности; характеризует состояние грамотности и законодательство об обязательности начального образования в странах Нового и Старого Света. На примере английского, американского и русского опыта он сравнивает школьный возраст, продолжительность учебного дня и учебного года; показывает осуществление принципа бесплатности начального образования; дает оценку культурного состояния народа и производительности труда в связи с уровнем образования. Однако впервые в издательской практике Мижуева его работе было предпослано краткое предисловие.

Написал его некто Г. Бергман, который отмечал: «Книжку проф. Мижуева наш просвещенец, особенно работник по ликвидации неграмотности в городе и деревне, прочтет, бесспорно, с интересом… В книжке Мижуева есть вообще множество интересных материалов. Впрочем, книжка в целом будет полезна уже потому, что дает картину того, насколько далеко мы отстали в грамотности от Европы, Америки, Японии, Австралии и т. д… Однако, изучая опыт буржуазных государств, мы обязаны относиться к нему критически. Чужие образцы мы не можем перенимать целиком и безоговорочно… В этом отношении книжка проф. Мижуева страдает значительными недостатками. Автор, очевидно, не владеет оружием марксизма — отсюда его ошибки, отсюда неспособность разобраться в действительных «пружинах» общественного развития» [38, с. 3—5]. Истоки раздражительного тона и разоблачительного пафоса вполне очевидны. Позитивная оценка достижений других стран не вписывалась в идеологию нового социалистического государства. Впоследствии Мижуеву удалось опубликовать еще несколько работ педагогической направленности, в частности, объемную книгу «Практика и теория Дальтон-плана в Англии» (1926) [39]. Как прекрасный знаток английского языка, он публикует «Новый англо-русский словарь с указанием произношения» (1928), пишет статьи о развитии образования в зарубежных странах для «Педагогической энциклопедии» А. Г. Калашникова [40].

Последняя публикация Мижуева датируется 1929 г. Именно в это время ситуация резко изменилась. В конце 1930 — начале 1931 г. в Москве и Ленинграде прошла дискуссия по теме «Буржуазные историки Запада в СССР», в ходе которой жесточайшему разгрому подвергли либеральные взгляды крупнейших ученых, заслуживших свое авторитетное научное имя еще до Октябрьской революции 1917 г., но продолжавших активно работать в  советских условиях. Происходящее не могло не коснуться П. Г. Мижуева, который к этому времени уже был немолод.

К сожалению, биографические сведения о самом Павле Григорьевиче крайне скупы. Нам не удалось обнаружить его личного фонда в государственных архивных или библиотечных хранилищах Российской Федерации. Его имя не проходит по спискам жертв репрессий, составленных Всероссийским обществом «Мемориал». Дата ухода из жизни этого выдающегося представителя российской научной мысли известна только приблизительно. Если верить Н. А. Зиневич — автору статьи о Мижуеве в Педагогической энциклопедии под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова, — он умер в 1932 г. в Севастополе. Павлу Григорьевичу Мижуеву шел 72-й год…

Литература

1. Мижуев Павел Григорьевич // Новый энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1911—1916. Т. 26. 1916.

2. Зиневич, Н. А. Мижуев Павел Григорьевич / Н. А. Зиневич // Педагогическая энциклопедия; под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова. М. : Советская энциклопедия, 1965. Т. 2. С. 826.

3. Мижуев Павел Григорьевич // Российская педагогическая энциклопедия / гл. ред. В. В. Давыдов. М. : Большая российская энциклопедия. Т. 1. 1993. С. 573.

4. Мижуев, П. Г. Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке / П. Г. Мижуев. Л. : Время, 1925. 102 с.

5. Мижуев, П. Г. Передовая демократия современного мира. Английская колония Новая Зеландия. 3-е изд. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1905. 256 с.

6. Мижуев, П. Г. Крестьянское царство. Очерк истории и современного состояния Канады / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1905. 118 с.

7. Мижуев, П. Г. Счастливая Австралия / П. Г. Мижуев. СПб. : Типография т-ва «Общественная польза», 1909. 220 с.

8. Мижуев, П. Г. Политическая история Англии в XIX в. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Акционерного об-ва «Брокгауз-Ефрон», 1908. 280 с.

9. Мижуев, П. Г. Вильям Гладстон / П. Г. Мижуев. СПб. : Изд. кн. магазина М. М. Ледерле, 1893.

10. Мижуев, П. Г. Ричард Кобден / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание кн. магазина М. М. Ледерле, 1894. (Работа была переиздана в серии «Библиотека ГВЛ: Биографии». См.: Мижуев, П. Г. Ричард Кобден. Челябинск : Социум, 2006).

11. Мижуев, П. Г. Генри Бродгерст, министр-каменщик // Образование. Журнал литературный, научно-популярный и педагогический. 1903. № 8. С. 29—50; № 9. С. 24—51; Мижуев П. Г. Министр-каменщик. Жизнь и деятельность английского рабочего, впоследствии члена министерства Генри Бродгерста / П. Г. Мижуев. СПб. : Тип. Альтшулера, 1905. 90 с.

12. Мижуев, П. Г. Парламентаризм и представительная форма правления в главных странах современной Европы / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 167 с.

13. Мижуев, П. Г. Народное представительство и законодательные собрания в главных странах современного мира / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 162 с.

14. Мижуев, П. Г. Глава государства. Организация высшей исполнительной власти в главных странах современного мира / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 96 с.

15. Мижуев, П. Г. О формах и сущности государственного строя / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 36 с.

16. Мижуев, П. Г. Права человека и гражданина / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 115 с.

17. Мижуев, П. Г. Современная школа в Европе и Америке / П. Г. Мижуев. СПб. : Польза, 1912. 247 с.

18. Мижуев, П. Г. Влияние народного образования на народное богатство, здоровье и нравственность и другие стороны общественной жизни / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1901. 148 с.

19. Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2-я. Т. 2. Заседания 31—53 (с 1 мая по 2 июня). СПб. : Гос. типография, 1907. 1610 с.

20. Мижуев, П. Г. Образование во Франции: низшее, среднее и высшее / П. Г. Мижуев. СПб. : Паровая скоропечатня «Восток», 1900. 203 с.

21. Мижуев, П. Г. Средняя школа в Германии / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1903. 105 с.

22. Мижуев, П. Г. Начальное и среднее образование в Швеции / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1903. 44 с.

23. Мижуев, П. Г. Народное образование и реформа средней школы в Норвегии по Отто Андерсену и другим источникам / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Техническое образование», 1903. 66 с.

24. Мижуев, П. Г. Вопрос о реформе средней школы во Франции / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1902. 115 с.

25. Мижуев, П. Г. Главные моменты в развитии Западноевропейской школы. XVI — XVIII вв. / П. Г. Мижуев. М. : Польза, 1913. 216 с.

26. Мижуев, П. Г. Средняя школа во Франции и ее реформа в XX в. / П. Г. Мижуев. Пг. : журнал «Русское слово», 1917. 131 с.

27. Мижуев, П. Г. Вопросы средней школы в Европе и ответы на них Америки / П. Г. Мижуев. М. : Книга, 1922. 130 с.

28. Мижуев, П. Г. Влияние народного образования на народное богатство, здоровье и нравственность и другие стороны общественной жизни / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1901. 148 с.

29. Мижуев, П. Г. Средняя школа в Англии и ее реформа в XX в. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1914. 132 с.

30. Мижуев, П. Г. Женский вопрос и женское движение / П. Г. Мижуев // Образование. 1904. № 12. С. 1—44.

31. Мижуев, П. Г. Женский вопрос и женское движение // Новый энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1915. Т. 17. С. 772—783.

32. Мижуев, П. Г. Равноправие женщин (Права женщины и ее обязанности) / П. Г. Мижуев. М., 1917. 54 с.

33. Мижуев, П. Г. Английские рабочие союзы как союзы взаимопомощи трудящегося люда / П. Г. Мижуев. СПб. : Гос. типография, 1909. 62 с.

34. Забастовочная борьба трудящихся. Конец XIX в. — 70-е годы XX в. (Статистика). М. : Наука, 1980. 502 с.

35. Мижуев, П. Г. Национальный минимум. Заработная плата / П. Г. Мижуев. Пг. : Тип. «Сила», 1916. 27 с.

36. Мижуев, П. Г. Восьмичасовой рабочий день / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1907. 130 с.

37. Мижуев, П. Г. Сады-города и жилищный вопрос в Англии / П. Г. Мижуев. Пг. : Издание Товарищества А. С. Суворина «Новое время», 1916. 496 с.

38. Мижуев, П. Г. Как другие народы стали грамотными / П. Г. Мижуев. М. : Долой неграмотность, 1925. 77 с.

39. Мижуев, П. Г. Практика и теория Дальтон-плана в Англии / П. Г. Мижуев. Л. : Изд. Брокгауз-Ефрон, 1926. 208 с.

40. Мижуев, П. Г. Система народного образования Германии; Система народного образования Франции; Система народного образования Англии; Образовательные системы скандинавских стран; Система народного образования Сев.-Американских Соединенных Штатов / П. Г. Мижуев // Педагогическая энциклопедия. М. : Работник просвещения, 1929. Т. 3. С. 689—742.

Summary

In the article the attempt is undertaken to give a comprehensive interpretation of the outstanding place of Pavel Mizuev in the field of the British Studies in Russia, his input into the investigation of the British society, relations of England with resettling colonies, the process of political strengthening of the British dominions, as well as P. Mizuev’s efforts on transferring of the Great Britain and its dominions forward experience into the Russian intellectual environment and mass consciousness.

(К 120-летию со дня рождения Александра Антоновича Савича)

О. А. Яновский

Яновский Олег Антонович — заведующий кафедрой истории России Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук, профессор

Имя Александра Антоновича Савича внесено в анналы советской исторической науки. О нем дает информацию «Советская историческая энциклопедия», обозначая вехи творческой биографии: доктор исторических наук (1935), профессор (1926), преподаватель в университетах и педагогических институтах Минска, Перми, Ярославля и Москвы, научный сотрудник в Государственном историческом музее и Институте истории АН СССР, автор более 120 печатных работ [1, с. 450]. И не более того. Расшифровка же жизненного пути совершенно отсутствует и в энциклопедиях советской поры, и в современных изданиях. А жизнь, прожитая Александром Антоновичем, весьма интересна и поучительна с точки зрения «вживания» белорусского интеллектуала в новые советские реалии.

Важные, но лапидарные сведения. Постараемся проследить и проанализировать вехи жизненной и творческой биографии ученого-историка. Чем дольше занимаешься изучением многогранной отечественной истории, тем больше крепнет убеждение, что только с обращением к ее творцам, известным уже или еще малоизвестным «постацям», возможно по-настоящему раскрыть сложные и вместе с тем славные обстоятельства формирования нового белорусского социума, его культуры, государственности. «Личностная история» сегодня и популярна в среде исследователей, и востребована интеллектуальной частью общества.

Приступая к изучению творческого и жизненного пути Александра Антоновича Савича — одного из тех интеллектуалов-белорусов, кто заложил основы Белорусского государственного университета и системного изучения истории России и Беларуси, — пришлось руководствоваться достаточно разрозненной информацией, в том числе и, к удивлению, скудными интернет-ресурсами (просмотренные сайты сочтено целесообразным обозначить одной сноской) [2]. Было известно, что его короткое пребывание в Минске в начале 1920-х гг. оказалось весьма насыщенным, что молодой историк сразу зарекомендовал себя как один из самых популярных в студенческой среде, как превосходный знаток российской истории. А. А. Савич являлся и членом Архивной комиссии Академцентра при Наркомате просвещения БССР. И самое интересное — он поддержал идею создания автокефальной православной церкви Беларуси, что стало одной из причин оставления им Минска в 1924 г. Но уже в 1928 г., между тем, в отчете БГУ почему-то прошла информация, что на осень назначена защита диссертации «на степень доктора российской истории профессором А. Савичем» (данное сообщение пока не поддается расшифровке: может быть, реальнее 1923 г.?). Второй период деятельности Савича в родной ему Беларуси пришелся на сложные первые послевоенные годы, когда он работал и в аудиториях БГУ, и в кабинетах Института истории АН БССР.

Попытки проследить творческий путь историка за пределами Беларуси еще более затруднительны. Его мытарства по вузам России принесли не только нервные стрессы, но и очевидные успехи. В 30-е гг. он смог-таки защитить докторскую диссертацию в Москве по проблеме взаимоотношений России (у него — Московии) с Речью Посполитой во времена Смуты. Он стал одним из авторов первых «сталинских» учебников для высшей школы по истории СССР [3]. А научный багаж ученого не только объемен по количеству трудов, но и разнообразен по исследованным сюжетам: история униатской церкви, культуры Беларуси и Украины, Урала и социальных движений в этом регионе, события войны 1654—1667 гг.

Однако именно подобная недосказанность подвигла автора на поиск более детальной и разнообразной информации о человеке, заложившем в БГУ основы россиеведения. И акцент был сделан именно на «белорусском» периоде жизни историка, хотя в целом его биография и характерна для первого поколения советской интеллигенции, и в какой-то мере поучительна. Но приходится констатировать, что это только подступ к написанию его биографии.

«Личное дело» о начальных вехах биографии. Жизненный путь А. А. Савича уложился в полные 67 лет. Он родился 1 (13) марта 1890 г. в селе Переволока Гродненской губернии. В отдельных упоминаниях (о как бы не забытом в Беларуси, но все же известном только специалистам выдающемся историке) называются современные административные координаты места его рождения: деревня Лапеница Волковыского района Гродненской области. Как можно судить по данным российских гербовников, род Савичей принадлежал к нетитулованному российскому и малоросскому дворянству и имел свой герб. Видимо, а это предположение придется еще уточнять, Александр Антонович имел прямое отношение к белорусской шляхте. Но однозначные утверждения о его происхождении делать пока затруднительно. В его «личном деле», которое хранится в Национальном архиве РБ [4], нет прямого указания на род занятий отца и в целом нет подробной информации о семье, о происхождении. Известно, что в 1834 и 1853 гг. Литовскую духовную семинарию заканчивали два Антония Савичи, оставившие заметный след в истории православной церкви на белорусской земле. А один из них, выпускник 1834 г., преподавал российскую историю [5]. То, что юноша в четырнадцатилетнем возрасте стал воспитанником Литовской духовной семинарии и был увлечен историей, можно считать естественным продолжением семейной традиции служения Господу и Науке.

«Личное дело» содержит интересные сведения не только о коротком времени работы историка в качестве «преподавателя русской истории» БГУ, но и о его восхождении по профессиональной лестнице. В «жизнеописании», заполненном 21 октября 1921 г., Савич указал, что родился 1 (13) марта 1890 г. в Слонимском уезде Гродненской губернии. Позже он уточнил в личной карточке особой «формы № 2, категории I», что местом жительства семьи была деревня Лапеницы Изабелинской волости Волковысского уезда. Эти сведения были дополнены в воинской личной книжке (форма № 4, воинская категория № 56): «родился в селе Лапенец Изабелинской волости Волковыского уезда Гродненской губернии, в старой и Красной армиях не служил, в каких-либо военных кампаниях не участвовал, воинской специальности, военного или спортивного образования, а также ранений, контузий или отравлений газами не имел, имеет общее высшее образование, является беспартийным, по семейному положению женат (в составе семьи находятся 3 члена, в том числе 2 нетрудоспособных».

Среднее образование белорус получил в Вильно в Литовской духовной семинарии, которую окончил в 1910 г. Годы учебы выпускник-семинарист «по свежим следам» представил в очерке о своем воспитателе — «Памяти дорогого воспитателя Ивана Александровича Нещеретова [ум. в 1913 г.]: (Воспоминания бывшего семинариста)», который был опубликован в книге «Памяти Ивана Александровича Нещеретова (Вильна, 1913, с. 13—24). (К сожалению, издание не удалось найти в отделах редкой книги минских фундаментальных библиотек). В очерке описываются не только личность и характер надзирателя Нещеретова, но и впечатления от революционных событий 1905—1907 гг., повседневная жизнь и заботы семинаристов.

Начало профессионального восхождения. Подобное начало пути к вершинам знаний предопределило для семинариста следующее учебное заведение: высшее образование он получил в Санкт-Петербургской (с 1914 г. — Петроградская) духовной академии, которую окончил в 1914 г. с дипломом первой степени (как указано в служебной анкете — «магистрантом»). В списке выпускников за 1914 г. в ряду 18 удостоенных «степени богословия с правом соискания степени магистра богословия без нового устного испытания» (читай — окончивших с отличием) назван под номером 11 и уроженец Литов­ской губернии Савич Александр Антонович. Интересно, что среди всего курса LXXI 1914 г. (а это 65 выпускников) уроженцев белорусских губерний еще только двое, а для двоих других экзамены были отложены «на осень» [6]. Научные способности начинающего богослова были подкреплены не только премией имени Правдина, которой Савич был удостоен за «кандидатскую работу» о белорусско-украинских школах в XVII—XVIII вв., но и его оставлением на кафедре русской истории для подготовки к магистерскому званию.

Так удачно складывавшийся путь в науку был прерван начавшейся Первой мировой войной. А. А. Савичу пришлось оставить Академию в неспокойном Петрограде (в 1916 г. она была вовсе закрыта) и переехать в Москву.  Жизнь «второй» столицы империи мало чем отличалась от довоенной. И Александр Антонович решился резко изменить направление своего научного пути. Он поступил на историко-филологический факультет (по историческому отделению) Московского императорского университета. Тем более что от военной службы он был освобожден. Но, видимо, главным побудительным мотивом стали семейные увлечения историей и полученные глубокие ее знания в духовной Академии. Почти накануне октябрьского переворота 1917 г. молодой историк сдал государственные экзамены и был удостоен диплома 1-й степени. Жизнь как бы стала налаживаться: выпускник не только был оставлен при университете, но и получил место преподавателя истории в гимназии.

Однако вновь окончание очередного вуза совпало с событием «непреодолимой силы». Революции 1917 г. вынудили Александра Антоновича искать «укромное» место для завершения подготовки к получению магистерского звания. И Петроград, и Москва оценили уровень его способностей, но политические катаклизмы нарушили ритм продвижения по профессиональной лестнице. Наиболее приемлемым для научных штудий был избран Саратов. Здесь работали крупные историки и правоведы, которые могли углубить квалификацию начинающего белорусского историка. С 1917 по 1920 г. Савич готовился к магистерским экзаменам у профессоров Саратовского университета В. И. Веретенникова и С. Н. Чернова, под руководством М. К. Любавского и В. И. Веретенникова работал над магистерской диссертацией «Западнорусские школы в XVI—XVIII вв.». Как следует из «личного дела» А. А. Савича, 25 мая 1920 г. он сдал «удовлетворительно магистрантский экзамен» у профессора В. И. Веретенникова, а 25 октября — по истории Польши и средним векам.

Однако магистерский «цикл» вновь не был завершен. События гражданской войны на Волге, неустроенность быта и голод заставили Савича, уже зрелого 30-летнего мужчину, опять искать место, которое позволило бы не только реализовать творческие планы, но и просто материально обеспечить семью. Таким «местом» виделась родная белорусская земля. Как раз в это лихолетье в Минске активно шла подготовка открытия Белорусского государственного университета. И самой актуальной проблемой был подбор кадров. На данном этапе становления университета «поповское» прошлое историка не особенно беспокоило тех, кто подбирал кадры для БГУ. Но только на этом этапе…

Савич в БГУ: что было известно. В полной мере еще не состоявшийся ученый-историк был приглашен в Минск для того, чтобы «занять кафедру» российской истории вместе с такими «мэтрами», как Владимир Иванович Пичета и Дмитрий Алексеевич Жаринов. Однако А. А. Савич как историк-россиевед был крайне важен для БГУ в той общественно-политической ситуации. В столь многотрудно рождаемом белорусском университете, государственном по принципам формирования и финансирования, но национальном по духу,  историю России должен был преподавать хотя бы один молодой и талантливый белорус. Документы тех лет называют его профессором, иногда доцентом. Но очевидно, что Савич в силу значимости своей педагогической и научной деятельности, даже определенной ее уникальности, воспринимался именно как профессор, обеспечивая чтение сложных лекционных курсов и ведение занятий по ключевым проблемным эпизодам развития российской государственности в направлении к абсолютизму, к империи. Вот перечень его учебных занятий, который зафиксирован в анналах университетской истории. Александр Антонович вел «просеминарии» по Русской Правде, истории царствования Петра І, «семинарий» по изучению летописных сводов, по чтению и анализу Наказа Екатерины ІІ. К изучению этих учебных дисциплин студенты допускались только после того, как тот же преподаватель принимал у них коллоквиум по истории России XVI—XVII вв. или зачет по истории Смуты. Важно, что Савичу предметная комиссия педагогического факультета, членом и ученым секретарем которой он был сам, доверила чтение лекций студентам социально-исторического и этнолого-лингвистического отделений педфака по истории русской культуры, «культурных движений» в Беларуси в XVI—XVIII вв., Древней Руси, истории народного образования в Беларуси до XIX в. Помимо этого Савич вел факультативы по источникам и источниковедению России, «семинарии» по изучению московской политической литературы XVI в. и по изучению зарубежных сведений о России XVI—XVIІ вв., чтению и комментариям Соборного Уложения 1649 г.

Таким образом, с самого начала работы в БГУ Александр Антонович стал ведущим преподавателем российской истории и занял соответствующую кафедру. С его именем будет связано первоначальное научное и организационное обеспечение преподавания курсов истории России. В это время появились курс истории классовой борьбы, который в первую очередь основывался на примерах российской истории, курс истории России в эпоху империалистических войн и пролетарской революции. Так что научная квалификация Савича, специалиста по Смуте и «бунташному» XVII веку российской истории, насыщенному сложными социальными противоречиями и противостоянием имущих и неимущих, была весьма кстати. Правда, на короткий период поверхностного восприятия исторического прошлого в русле осуществляемых новой пролетарской властью революционных преобразований. Уже в скором времени будут резко изменены трактовки «классовых противоречий» прошлого, дабы еще более закономерным выглядел распад старой и рождение новой России. Знания того же А. А. Савича, а важнее всего — социальное поведение, если он хотел сохранить не только преподавательский статус, но и жизнь, должны были достаточно быстро претерпеть существенную корректировку в связи с оформлением доктрины марксизма-ленинизма в ее сталинском переосмыслении. Однако этого в полной мере так и не произошло.

И все же благодаря усилиям А. А. Савича и его коллег по «первому призыву в БГУ» постепенно оформлялся цельный учебный процесс. Ко второму году работы БГУ его профессора могли утверждать: «…исстрадавшаяся, разоренная, бедная и темная Белоруссия обрела, наконец, то, что является идеалом всего юношества и одновременно символом высшей культуры — свою Alma Mater — свой Белорусский Государственный Университет» [7, с. 364].

Трудное обустройство в БГУ и Минске. Россыпь информации о работе А. А. Савича  в БГУ содержится в ряде фондов Национального архива, в изданиях начала 1920-х гг., что позволило составить пока еще неполное описание «минского периода» жизни историка. Переезд Александра Антоновича в Минск в августе 1921 г. прервал сдачу остальных магистерских экзаменов (по политической экономии и новой истории). Ему нужно было снова начинать этот путь — уже в качестве преподавателя русской истории БГУ. Определение же на эту должность было принципиально строгим, и «пропуском» стало не столько происхождение историка, сколько основательный научный послужной список. Савич представил во временное Правление БГУ свои исследования. Основными работами научного (буквально — «ученого») характера он считал «Русские униатские школы XVII—XVIII вв.» (а это была рукопись текста его магистерской диссертации в более чем 1600 страниц, признанной готовой к защите еще по окончании духовной Академии), 640-страничную работу «Русско-польские отношения в ХVII в. (до Деулинского перемирия)» — также достаточно объемное исследование (240 страниц) — и «Культурные движения в Белоруссии и Украине в ХVI—ХVII вв.» [4, л. 1].

Что же касается происхождения, то оно у Александра Антоновича вовсе не соответствовало классовым принципам и практике построения нового социума и формирования сознания его членов. Обычным был  вопрос в анкете: «Кем были родители до 1917 года?» И не дай Бог — они были дворянами, священниками или просто зажиточными, «крепкими» хозяевами! Все они по тогдашним меркам «пролетарской ментальности» воспринимались как «классовые враги»! Но что творилось в их душе, в профессиональном разуме того ж историка? Далеко не все отразил любой источник того времени. Кое-что потом «всплыло» в «воспоминаниях и размышлениях» некоторых в особенности исстрадавшихся интеллигентов. Вот и Савич никак не мог быть признан «своим» в белорусском, но все же пролетарском университете. И по документам можно ощутить, в какой сложной и тяжелой для него атмосфере он был вынужден выживать и профессионально, и просто физически. В его личном деле не содержится информация о родителях, об отце. Кадровики почему-то не настояли. На всякий случай? Чтобы не акцентировать внимание возможных «контролеров»? Но ведь всем было известно о «поповской» родословной историка и его богословской образованности. А профессор К. В. Харлампович, рекомендовавший молодого коллегу для работы в БГУ, по наивности даже посчитал это (проецируя подобные штрихи биографии и на себя) одним из высоких достоинств Савича, свидетельством его безусловной компетентности и образованности.

Поселило университетское руководство семью Савичей (Александр Антонович был женат на Ксении Николаевне и имел малолетнего сына) в так называемом «Доме № 4 БГУ» на улице Широкой (район современных улиц Коммунистической и Куйбышева). Здесь преподаватели БГУ, как вспоминал историк-академик В. Н. Перцев, временно размещались, из-за неимения лучших условий, вместе со студентами-рабфаковцами [8, л. 100]. Отметим важную для последующего рассмотрения деталь: ранее этот комплекс зданий принадлежал женскому епархиальному училищу. Условия проживания в доме по Широкой, как и в других подобных домах-общежитиях, были совершенно спартанскими. Было холодно, тесно, дряхлые стены и потолки постоянно грозили обрушением [9, л. 123]. Дом по Широкой красочно описан в одном из архивных листов: «…помещение на Широкой ул., только что отстроенное на месте бывшей бани, на сточной яме, с прогнившими от сырости стенами, без потолка в одной комнате, с целым рядом других достопримечательностей…, это ад пыток, грозящий серьезнейшими заболеваниями» [10, л. 25]. Однако выбирать было не из чего.

Дополнительно Александру Антоновичу было разрешено работать в должности члена архивной комиссии в Академическом центре Наркомпроса. Видимо, в данном случае «комиссар» от наркомата учел, что историк не только превосходно владел белорусским языком (в анкете он назвал «родным» языком русский), но и говорил, читал и писал на чешском и польском, а также на древних классических языках. Для самого Савича эта должность давала возможность укрепить семейный бюджет, рассчитывать на дополнительные продуктовые пайки (к тому же он вступил в члены профсоюза работников просвещения Беларуси, а вот путь в партию, конечно, был для него закрыт) [4, л. 1а]. Зарплаты преподавателей позволяли рассчитывать лишь на выживание. Денежное вознаграждение напрямую зависело от количества читаемых курсов: до середины 1920-х г. существовала почасовая система оплаты труда, а не штатная. Правление БГУ нацеливало преподавателей даже на печатание учебных программ своих курсов с целью их распространения за деньги среди студентов. И вырученные деньги шли не только на социальные проекты (например, на помощь голодающим Поволжья), но и поддерживали самих авторов [11, с. 218].

Короткий период пребывания Александра Антоновича в БГУ вовсе не был «усыпан розами». Более того, ему пришлось выдержать не один удар судьбы. Прошлое все более и более довлело над таким нужным белорусскому университету специалистом. Благо, что это были только начальные годы  «чисток». Кроме того, очевидно, А. А. Савичу покровительствовали достаточно сильные на те годы люди (прежде всего — ректор В. И. Пичета).

Рекомендация К. В. Харламповича. Злоключения начались уже во время первого слушания заявления Савича о приеме на работу в БГУ. Оно состоялось на заседании временного Правления 4 июня 1921 г. (за несколько месяцев до начала занятий). Без особых дискуссий его кандидатуру было решено представить в Государственный ученый совет (ГУС) на «замещение кафедры русской истории при БГУ» [4, л. 3]. В докладной записке в Главпрофобразование РСФСР от 8 июня временное Правление, отметив свою работу «по обеспечению факультета общественных наук кадром…», указало, что среди прочих ученых Казани, Киева, Харькова, Москвы и Петрограда имеется и «принципиальное согласие» со стороны А. А. Савича работать по «кафедре истории местного края» вместе с Ф. Ф. Туруком и В. И. Пичетой [12, с. 68—69]. Однако 16 июня временное Правление вновь вернулось к этому вопросу (видимо, ГУС обеспокоили некоторые графы биографии кандидата). Был заслушан отзыв-рекомендация профессора Казанского университета К. В. Харламповича о научных кондициях и политической лояльности молодого коллеги-земляка. И вновь решение было положительным. Для убедительности решили приложить к нему профессорскую рекомендацию и уже в таком виде направить вновь в ГУС на утверждение [4, л. 4]. Было отмечено и то, что А. А. Савич — один из «представителей видных научных сил русских университетов» [11, с. 203].

Наконец, 9 сентября 1921 г. ГУС утвердил 12 профессоров и 11 преподавателей ФОН БГУ. Но А. А. Савича среди них не было. Хотя впоследствии в отчете ректора В. И. Пичеты за первые месяцы работы БГУ было указано, что вместе с ним по кафедре русской истории в это время работали А. А. Савич и Д. А. Жаринов, а первый, кроме того, заведывал и «научным кабинетом» [13, с. 45—46, 118]. Но только 16 ноября 1921 г. отдел социально-экономического образования Главпрофобра при Наркомпросе РСФСР информировал Правление БГУ, что на заседании «научно-политической секции» ГУС от 18 октября постановили утвердить А. А. Савича преподавателем БГУ «по русской истории». Эта секция ГУС перерассмотрела свое предыдущее отрицательное решение от 9 сентября и все же вынесла положительный вердикт относительно «допущения» А. А. Савича к преподаванию в БГУ [4, л. 18; 14, л. 15]. Советская образовательная бюрократия только набирала свою мощь, но уже и тогда от принятия в прямом смысле слова «судьбоносных» решений до их реализации требовались долгие недели.

Представляется интересным в контексте рассказа о «вживании» в БГУ белорусского историка-россиеведа привести сжатое изложение рекомендации Константина Васильевича Харламповича. Она называет ряд важных биографических деталей. Сам профессор Казан­ского университета был родом из Гродненской губернии и происходил из семьи священника. (Отметим примечательный факт: вместе с названным выпускником 1853 г. Литовской духовной семинарии Антонием Савичем ее окончил некий Иосиф Харлампович). Это был авторитетный ученый, занимавшийся как раз схожими с А. А. Савичем научными проблемами российско-украинско-белорусской истории XVI—XVII вв., в том числе церковной. Свой отзыв он дослал еще 9 июня 1921 г., однако его, видимо, приобщили к «делу» только после требования ГУС. Профессор пишет, что «на правах белоруса, лично получившего лестное приглашение занять одну из кафедр в новооткрываемом Минском университете, осмеливается выдвинуть кандидатуру Александра Антоновича Савича на кафедру русской истории». Харлампович не счел необходимым скрывать и даже подчеркнул тот факт, что его «протеже» не только коренной белорус, но весьма образованный белорус: «питомец Литовской духовной семинарии прошел 2 высшие школы: Петроградскую духовную академию и Московский университет по историко-филологическому факультету». Далее в рекомендации подчеркивается, что после университета Савич, как один из лучших выпускников, был оставлен для подготовки к магистерскому экзамену по русской истории «по программе, данной профессором М. К. Любавским и под ближайшим руководством профессора П. Н. Жуковича. Сам экзамен по обстоятельствам времени ему пришлось сдавать в Саратовском университете уже в 1921 году. Савич имеет готовую к печати работу “Школьно-просветительные средства и заботы западно-русской униатской церкви до падения Польши”. Это — его магистерская диссертация, посланная в 1916 году в Петроградскую духовную академию, но не увенчавшая автора степенью за ликвидацией самой академии и до сих пор не напечатанная за типографской разрухой. Но насколько эта работа представляет зрелый научный труд, видно из того, что в Киеве было высказано намерение опубликовать ее в трудах Украинской академии наук, однако под условием перевода на украинский язык. По объему исследование Савича по истории униатской школы представляет рукопись в ХХ+1600 страниц.

Все это — и происхождение, и специальный интерес к западно-русской истории, и школа, пройденная под руководством известных русских историков П. Н. Жуковича и М. К. Любавского, и готовая диссертация, и звание магистранта русской истории, и некоторый преподавательский опыт в высшем учебном заведении, — все это дает достаточное основание рекомендовать А. А. Савича к занятию кафедры русской истории на правах приват-доцента в Белорусском университете» [4, л. 7, 7 об.].

Университетский статус историка. К концу сентября 1921 г. Правление БГУ констатировало, что переезд «профессора Савича» в Минск состоялся, о чем свидетельствовало прибытие из Саратова его багажа и принятие на учет Минским военкоматом, хотя до этого он никакого отношения к военному делу не имел [4, л. 11, 13]. Необходимо уточнить, что Савич был принят в БГУ именно как преподаватель, но не профессор. Хотя в то революционное время всякая строгость в ученой титулатуре была не только утеряна, но официально ликвидирована. Его коллега по БГУ Д. П. Кончаловский в своих воспоминаниях весьма просто обозначил, как после 1917 г. формировался кадровый потенциал советских университетов. Ссылаясь на декрет от 7 октября 1918 г., он язвительно рассуждает о «провинциальных» советских университетах, в том числе и о БГУ. Не без сарказма истинный «старый» профессор замечает, что большинство так называемых профессоров «не имели никаких степеней, но почти все были авторами популярных статей, брошюр и книжек…», хотя были и такие, кто «не имел никаких печатных “трудов” и производил впечатление людей весьма легковесных в смысле знаний». И профессором «мог сделаться всякий, хотя и после признания “профессорской коллегией вуза”». Таким образом «профессорами делались» приват-доценты, ассистенты, лаборанты, учителя гимназий — лишь бы были они «людьми толковыми и имеющими какие-либо специальные познания» [15, с. 159, 164—165].

Для восприятия же первыми студентами БГУ своих профессоров важнейшим критерием являлся их научно-педагогический авторитет. И Савич был вне всякой критики со стороны своих учеников. Так, студент ФОНа первого набора В. З. Метлин не без восторга писал в своих воспоминаниях, что основная часть преподавателей в БГУ приглашалась из российских университетских центров, хотя часть — «из местных наиболее прогрессивных и квалифицированных преподавателей средних учебных заведений. Некоторым из них через 1—2 года Наркомпрос БССР присвоил звание профессора» [16, с. 4]. Первая «кагорта» профессуры БГУ воспринималась его студентами с чрезвычайным пиететом. Даже по прошествии многих лет об этих «старых» интеллигентах выпускники университета отзывались с восторгом и даже с некоторым преувеличением. Тот же А. А. Савич хоть и называется «доцентом» применительно к 1921 г., но в воспоминаниях 1950-х гг. бывшего студента 1920-х он — «акадэмік», «вядомы цяпер як буйны савецкі гісторык» [17, с. 5]. Авторитетным профессором Александр Антонович был и для коллег, например, того же Д. А. Жаринова [18, л. 43 об.].

Поэтому каждый сколь-нибудь проявивший себя на учебно-научном поприще мог рассчитывать на должностную академическую вершину. Тем более при наличии некоторых научных работ и лояльности к новой власти. Все эти аргументы были и у А. А. Савича. Но сразу стать профессором БГУ ему не позволили. Поэтому совершенно понятно, почему в личном деле историка его служебное удостоверение вплоть до 11 марта 1922 г. пестрит отметками о продлении срока пребывания обладателя «в должности преподавателя русской истории» БГУ. В новом документе, выданном Савичу, под датой 23 марта 1922 г. внесена запись «является профессором по основной профессии, с другими профессиями не знаком. Состоит членом профсоюза Рабпросс». В справке от марта 1923 г. он указан как профессор [4, л. 14, 23, 27].

Дело весьма неблагодарное найти в бисере документального материала точные обозначения университетского статуса первых его преподавателей. На всем протяжении 1921—1924 гг. Александр Антонович даже в тогдашних официальных документах называется то так, то иначе. Что уж говорить о различного рода личностных зарисовках и рассуждениях, в том числе представителей руководства БГУ.

Работать напряженно, но притаившись. Отметим одну особенность: в ряде случаев, когда фамилия Савича обязательно должна была быть обозначенной, ее почему-то опускали. Приходится думать, что это делалось из соображений или личного отношения к «классово чуждому» коллеге, или для его же пользы — чем менее приметен интеллигент с такой родословной, тем больше шансов у него удержаться в своем советском служебном статусе. Так, заместитель ректора С. З. Каценбоген в подробной официальной статистике по БГУ дал исчерпывающую информацию и «послужные списки» на многих преподавателей. Но о А. А. Савиче ни слова! Только при представлении учебного плана педфака он назван в трех его позициях: как лектор-преподаватель по курсу «Культурные движения Белоруссии», как преподаватель «просеминария по истории Петровского царствования» и «семинария по толкованию Наказа Екатерины II». Философ же С. Я. Вольфсон в представлении ФОНа для белорусской общественности достаточно условно назвал А. А. Савича «лектором по педагогическому отделению» этого факультета, читающим курс «История крепостной России» [19, с. 13]. В то же время Савич принимал самое деятельное участие в работе с абитуриентами второго набора БГУ и был членом двух испытательных комиссий: по математическим и естественным наукам и по гуманитарным наукам. Ему пришлось принять экзамены у многих сотен молодых людей, стремившихся стать студентами БГУ, а поэтому быть публичным человеком [20, л. 28].

Скудная информация проведена и по другим документам, в том числе и о научно-популяризаторской деятельности историка. Ведь, по замыслу ректора, БГУ должен был стать «центром общественной жизни Беларуси» [21, с. 71]. Однако Савич-общественник слабо просматривается в имеющихся в нашем распоряжении документах. То ли это была его личная позиция, то ли Правление университета, в котором учитывалось не только мнение ректора, не слишком рассчитывало на способности Савича-трибуна. Заметить его можно только как популяризатора тех знаний, которыми он в совершенстве владел, или в научных дискуссиях. У того же С. З. Каценбогена в отчете о деятельности Научного общества БГУ А. А. Савич назван как оппонент В. И. Пичеты по докладу ректора о книге Виппера и как докладчик на заседании общества 1 марта 1922 г. по теме «Культурная борьба в Белоруссии в XVI в.» (тут уж ему оппонировал Пичета) [22, с. 233, 246, 273]. Савич не мог не присутствовать на дискуссии, устроенной 12 февраля 1922 г. по докладу В. И. Пичеты «Основные моменты в развитии русской интеллигенции», когда С. Я. Вольфсон обрушил на и так смятенные умы университетских интеллигентов призывы «сбросить с себя ветхого Адама контрреволюционности и облачиться в советские одежды» [7, с. 215]. Как не мог не быть в актовом зале «Дома № 3 БГУ» на торжествах по случаю первой годовщины БГУ. Зал был увешан красными знаменами, за столом с красной скатертью ректор говорил о «колоссальной работе, проделанной красной профессурой и Красной молодежью», но уточняя, что «среди профессуры не многие марксисты». Уж Савич-то точно не «накопил традиции советские, революционные, марксистские» [23]. Особенно в обществе, в котором и после окончания гражданской войны не спадали психологическое напряжение, всеобщее недоверие и враждебность к явным и скрытым врагам. Да и власть уже хорошо разбиралась в тех, кто и впрямь предан ей, а кто лишь имитирует лояльность, попросту стремясь выжить в экстремальных условиях.

А. А. Савич хоть и не олицетворял подобный преподавательский идеал, но наукой занимался напряженно. Его участие в создании первого университетского научного печатного органа — «Трудов БГУ» — вне всякого сомнения. Он был одним из 10 членов «комиссии по предметам историческим», которая 25 ноября 1921 г. принимала подобное решение. Его имя названо в списке участников создания журнала, направленном «для проверки и информирования» в ГПУ при ЦИК ССРБ, он был одним из авторов первого и второго выпусков «Трудов» [24, л. 37]. С результатами своих научных изысканий историк не раз выступал на заседаниях Минского общества истории и древностей, которые проходили в «Доме № 1 БГУ» по ул. Скобелевской. Только в течение ноября 1921 г. — февраля 1922 г. он сделал доклады на тему: «Униатские школы в Минском крае в XVII веке», «Школы и женское образование в польско-литовском государстве в XVII—XVIII вв.», «Эдукационная комиссия и униатские школы в польско-литовском государстве (1773—1795)» [7, с. 218].

Замечен был Александр Антонович и как один из докладчиков на вечере, проведенном 9 февраля 1923 г. по случаю представления интересующейся публике истории российского флота. Конечно, рядом с ним перед пролетарской аудиторией выступали В. И. Пичета и Д. А. Жаринов [25, л. 9]. Университетский россиевед должен был откликнуться и на такое важное политическое событие для его родины, как «первое укрупнение БССР». Возможно, только в третий раз Александр Антонович принял участие в подобном политически остром мероприятии — выступил в марте 1924 г. на чрезвычайном заседании Правления БГУ с приглашением делегатов Чрезвычайного VI Всебелорусского съезда Советов. И, как его 6 коллег — активных общественников, — сделал доклад [26, с. 17]. В первый раз его участие в общественно важном мероприятии документально зафиксировано 18 марта 1922 г.: Савич участвовал в заседании Совета БГУ по обсуждению вопроса о возврате Польше культурных ценностей, «вывезенных из ее пределов в XVIII в.». Александр Антонович даже выступал и был включен в комиссию по выработке «взвешенного» решения. С его участием такое предложение от имени Совета было найдено: признать правомерность требований польской стороны, но выразить протест «против домогательств» на выдачу тех ценностей, которые являются «достоянием всемирной культуры» или же имеют «ближайшее отношение к истории и культуре белорусского и других народов» [12, с. 127—128]. Второй же раз, 30 апреля 1923 г.,  Савич зарабатывал себе репутацию общественника, когда вместе с В. И. Пичетой, С. Я. Вольфсоном и Ю. И. Марконом выступал на общем собрании преподавателей и студентов БГУ по поводу протеста против «бесчинств польских властей над национальными меншинствами в области образования в Западной Белоруссии» [27].

Ректор не раз давал лестные характеристики своим коллегам, в особенности тем, кого он сам приглашал на работу в БГУ. Так, в речи, посвященной первому выпуску студентов БГУ, он назвал 17 фамилий наиболее значимых для университета преподавателей, а о Д. А. Жаринове сказал, что тот знакомил студентов «з праблемамі Расійскае гісторыі з боку марксыстскага погляду». Можно предположить, что Савич был далек от такого «погляду», что стало одной из причин его отъезда из Минска. Правда, сам он не убоялся направить с далекого Урала приветствие по случаю первого выпуска, а руководство БГУ — поместить его в специальном сборнике. Одной строкой он писал в телеграмме: «Приветствую первый выпуск общественников. Владимиру Ивановичу, профессорам, студентам желаю дальнейшей продуктивной работы на благо Белоруссии. Профессор Савич (Пермь)» [28, с. 20, 29].

Политико-идеологические игры, в которые приходилось играть белорусской интеллигенции, не могли скрыть объективную оценку значимости для БГУ историка-белоруса. В статье для республиканского журнала Пичета отметил, что из-за отсутствия в Беларуси своего «Унівэрсытэту» изучение прошлого Беларуси вели российские историки. И был приведен целый ряд звучных имен: от Н. И. Костомарова до М. В. Довнар-Запольского, от М. К. Любавского до М. С. Грушевского. Среди названных была упомянута и фамилия Савича [29, с. 145]. Возможно, такая честь была оказана еще «нетитулованному» историку не только из-за того, что он был настоящим специалистом, но и опять же, как и названные маститые коллеги, не проявил себя как истый марксист. Но он был настоящим «белорусистом», и его белорусизация не нуждалась в тогдашних политических понуканиях. Не зря он в восприятиях коллег и через десятилетия был не только белорусом по происхождению, но и преподавателем именно «гісторыі Беларусі». По истечении лет восприятие научных занятий Александра Антоновича перешло и на область его учебных курсов. Это восприятие подкреплялось оценкой А. А. Савича как педагога — знатока белорусской истории. Он назывался в ряду безусловных авторитетов в этой области — В. И. Пичеты и М. В. Довнар-Запольского. Эти три историка в одинаковой степени «рабілі моцны ўплыў на слухачоў сваёй гістарычнай эрудыцыяй» [30].

Командировочные эпопеи. Как отмечено, Александр Антонович, занимая «кафедру русской истории», не очень стремился обозначить свою гражданскую позицию. Имеющиеся в нашем распоряжении документы дают основание отметить даже очевидную «гражданскую пассивность» университетского гуманитария, в отличие от старших по ученому званию россиеведов. Тогда как весь преподавательский коллектив и все студенчество молодого БГУ были подвигнуты не только на освоение научных вершин, но и на привнесение в самые широкие, но трудовые массы света знаний, правды о революционных преобразованиях, Александр Антонович был больше увлечен академическими штудиями и чтением лекций.

Ради науки Александр Антонович был готов преодолеть всякие преграды. Прежде всего — финансовые и административные. Отдушиной для всех университетских ученых были научные командировки. Стоит даже удивляться их энтузиазму, как и разумной позиции, которую занимало белорусское партийно-советское руководство, не говоря уже о руководстве БГУ. На командировки ученых изыскивали чуть ли не самые последние «копейки». Но и спрос с них был основательный. Они были обязаны представить не только детальный отчет о проделанном, но и внедрять полученные новые научные знания в учебный процесс, в научные работы, которые воспринимались прежде всего через публикации и через дискуссии на заседаниях Научного общества БГУ или Общества истории и древностей.

По заявлению в Правление БГУ от 23 мая 1922 г. А. А. Савич сообщал, что для его научной работы по «истории великой Московской смуты», а также для подготовки к университетским занятиям в будущем академическом году ему необходимо поработать в Петроградской госбиблиотеке, в рукописном отделении Академии наук, в Московских архивах (бывших иностранных дел и юстиции) и в Румянцевской библиотеке. Поэтому историк испрашивал разрешение на научную командировку в летний период с предоставлением для этой цели денежного пособия. И Правление буквально через два дня такое разрешение дало, правда, выдав в виде «командировочных» месячный майский оклад А. А. Савича и затребовав представить подробный доклад о научных результатах командировки. Это решение еще раз подтвердили через месяц (принятые в БГУ решения должны были согласовываться на различных высоких уровнях, вплоть до московских инстанций) [4, л. 15, 24].

Данная научная командировка для историка была омрачена тяжелой болезнью отца. В августе 1922 г. Александр Антонович из Москвы послал заявление в Правление университета изыскать денежные средства и передать их жене (в счет аванса по его окладу) для покрытия «громадных расходов» в связи с необходимостью лечения и содержания семьи. Отметим однако, что сам А. А. Савич, несмотря на эти обстоятельства, собирался все же продолжить свои научные поиски в библиотеках и архивах столицы (он работал одновременно с В. И. Пи­четой, который по служебной необходимости возвращался в Минск и успел лично подписать заявление своего младшего коллеги с положительной резолюцией) [4, л. 20—21]. Вторично историк испросил разрешение на командировку в Москву (совместно с Н. Н. Щекотихиным, М. Н. Пиотуховичем и А. Н. Вознесенским) у руководства педфака, которое ходатайствовало перед Правлением БГУ. В декабре 1922 г. такое разрешение было получено с выделением каждому из командируемых по 200 млн рублей [31, л. 29].

Административно-бюрократические и научные параметры подобных «служебных командировок» более подробно можно осознать на примере следующей поездки Савича в Москву и Петроград летом 1923 г. Как и годом ранее, Александр Антонович загодя написал заявление с указанием необходимости своего командирования в научные центры уже СССР. На сей раз это было обращение в деканат педфака БГУ от 23 апреля 1923 г. — «для продолжения своей работы по истории московско-польских отношений в первой четверти ХVI в. необходимы занятия в бывшем Московском главном архиве иностранных дел и в рукописном отделении Петроградской публичной библиотеки». На заседании Правления БГУ 2 мая рассматривалось обращение декана педфака и было решено «признать необходимым предоставить профессору Д. А. Жаринову и преподавателю А. А. Савичу просимые ими научные командировки в Москву на время летних каникул». Тем более что последний «назначенные по расписанию зачеты по своему предмету уже провел, но если же будут еще желающие сдавать зачеты, то принимать их вместо преподавателя согласился профессор В. И. Пичета» [4, л. 28]. Приходится только восторгаться этикой взаимоотношений между университетскими коллегами!

Как обычно встал вопрос о денежной компенсации на командировку, и Александр Антонович скрупулезно подсчитал, что только «одни путевые расходы превысят месячный оклад» университетского профессора. Руководство БГУ с пониманием оценило запрошенную сумму в 1,5 тыс. рублей на проезд в Петроград и Москву и выдало ее. Уже потом, находясь еще в Москве, Александр Антонович вспомнил, что ему потребуется бумага из БГУ для того, чтобы быть допущенным в Рукописное отделение Государственной публичной библиотеки в Петрограде для изучения материала по истории «Великой Московской смуты». Кроме того, он и его молодой коллега по БГУ, преподаватель логики С. А. Аквилонов, запросили выслать им «студенческие скидки» на льготный проезд из Москвы в Петроград и из Петрограда в Минск. Очевидно, что столичная жизнь основательно поиздержала советских провинциальных преподавателей: обращение в Минск заканчивалось несколько по-библейски — «Итак, ждем от Вас того и другого как манны небесной». Скорее всего, предприимчивый Аквилонов был инициатором затеи о «студенческих скидках» и вовлек в эту аферу своего старшего коллегу, который также обнищал от московской жизни, хотя и жили оба в достаточно экономном «Доме ученых» на Пречистике. Об афере можно говорить в связи с тем, что заявители предложили Правлению БГУ выслать им в подкрепление льготных студенческих проездных также и «аналогичные студенческие удостоверения личности» [4, л. 28—29].

Савич и «проделки» Аквилонова. Вообще, командировка А. А. Савича в Москву вместе с несколькими коллегами напоминает историю с неким налетом криминала. Об этом можно судить, вчитываясь в обширные страницы «личного дела» С. А. Аквилонова: уже странно то, что скромному ассистенту кадровики БГУ уделили столь пристальное внимание. Просто кратковременное пребывание преподавателя логики в Минске обросло массой всевозможных конфликтных ситуаций. Его авантюризм, если правильно поняты прочитанные архивные страницы, вовлек в аферу и доверчивого А. А. Савича. Кроме уже названного примера можно привести и «дело о продуктовых посылках Московского отделения организации Джойнт». Правление БГУ долгие месяцы пыталось выяснить, куда подевались выданные в мае 1923 г. Московским отделением «профессору» Аквилонову для 4 профессоров Беларуси, командированных в Москву, «4 Аровские продуктовые посылки на сумму 40 долларов». Ему затем для тех же профессоров дали ордера на получение «продуктов из склада Моссельпрома» на сумму 4 тыс. и 3 тыс. рублей. На этом конкретика закончилась и начались выяснения, куда же исчезли и посылки, и деньги. Правление БГУ 11 декабря 1923 г. не нашло ничего более конструктивного, нежели приостановить выплату содержания Аквилонову и запросить по этому поводу Наркомпрос БССР [4, л. 24]. После этого началась длительная переписка обвиняемого в хищении ассистента с различными образовательными инстанциями. В качестве объекта нападок со стороны Аквилонова стал сам ректор В. И. Пичета, который якобы «истолковал в дурном смысле» сложившуюся ситуацию. Объясняя ее, Аквилонов признал, что вместе с А. А. Савичем был в Москве с 16 июня, и они получили продукты «по их ходатайству и использовали их согласно назначению». Далее Аквилонов столь убедителен в своих объяснениях ситуации, что нельзя не процитировать его. «Однако университет выделил деньги только на проезд. Получаемое же незначительное жалованье приходилось отчасти уделять семье. Даже при жизни на льготных условиях в общежитии ученых Цекубу означенных средств далеко не хватало на существование в Москве, и они принуждены были обратиться за поддержкой в комитет Джойнта. Сначала им были отпущены обеды, но так как хождения за обедами при усиленной работе были очень утомительны, то они, извинившись, отказались от пользования обедами. Тогда обеды им заменили продуктами» [32, л. 26].

Правда, эти и иные доводы не убедили ни Правление БГУ, ни следователя по важнейшим делам при Наркомате юстиции БССР. Последний вообще запросил у университета дать на Аквилонова обширную справку, в которой было бы сказано и о профессорах, контактировавших с обвиняемым [32, л. 27]. И прокуратура получила однозначную информацию: в Москве вместе с Аквилоновым находился А. А. Савич, хотя «в летнее каникулярное время 1923 г.» были в научных командировках в Москве профессора университета В. Н. Ивановский и Д. А. Жаринов, как и преподаватели А. Н. Вознесенский и В. В. Якунин. Однако все намерения карающих органов БССР наказать преподавателя-авантюриста оказались тщетными. Он, видимо, поняв ситуацию и ее последствия, не без молчаливого согласия Правления БГУ уволился и оказался в далекой Самаре. И «дело» на этом для него прекратилось. Но вот Савичу данный инцидент вовсе не способствовал адаптации в закипавшей национальными и общесоветскими идеологемами родной Беларуси. Эти обстоятельства второй половины 1923 г. стали одной из причин его ухода из БГУ «по болезни» и отъезда в далекую Пермь.

Еще более серьезными и опасными для властей были церковные «увлечения» Александра Антоновича. Точнее — убеждения глубоко верующего человека. На этой почве он опять-таки сблизился с Аквилоновым. Правда, последний вряд ли был ровней ему: имеющиеся материалы больше позволяют оценить поведение университетского молодого философа как некое фиглярство, умышленное провоцирование властей на почве развертывающейся антицерковной политики. Так, сообщалось, что «Аквилонов принимал активное участие в церковном движении и тем самым ставил университет в весьма неудобное положение, устраивал у себя на квартире, в помещении университетского общежития по Широкой улице, собрания церковников», «вопреки требованию Устава он устраивал в здании университета собрания научных сотрудников, однако не спрашивая на это согласия Правления». Более того, этот преподаватель «был арестован органами милиции на паперти Собора во время склоки между церковниками». Для нас важно, что и А. А. Савич был замечен в церковных «сходках», которые организовывал, по словам заместителя декана педфака, известного профессора-религиоведа Н. М. Никольского, Аквилонов — «бесполезный научный сотрудник» [32, л. 18]. Вряд ли стоит удивляться, что эти «собрания церковников» проходили по месту жительства двух университетских преподавателей. Аура бывшего женского епархиального училища способствовала тому: в здании теперь уже университетского общежития даже сохранились церковные колокола! [33, с. 109]. То есть можно предположить, общественная составляющая историка больше реализовывалась в данном, столь враждебном новому строю направлении. Поэтому тихое вытеснение Александра Антоновича из БГУ было наиболее благоприятным исходом его пребывания в Беларуси.

Векторы научных интересов. Несмотря на все детективные обстоятельства московской командировки 1923 г., ее главной составляющей была научная работа. Та же рекомендация в петроградскую библиотеку была выслана незамедлительно, а вот «липовые» документы нет. Поэтому А. А. Савичу вскоре пришлось вновь обращаться в Минск: «испытывая недостаток в деньгах в виду московской дороговизны», он просил разрешить выдать аванс в сумме 1,5 тыс. рублей (в дензнаках 1923 г.) и передать его своей жене. На заседании Правления БГУ от 31 июля 1923 г. было решено пойти навстречу просителю и выдать аванс «в счет его жалованья в размере июльского содержания» [4, л. 31, 32]. Конечно, подобное решение сегодня вряд ли кого-либо из нас могло удовлетворить.

Отчитаться же за итоги командировки Савичу пришлось основательно, хотя это и было его каникулярное время, а денежное сопровождение ограничилось известной и ныне графой «на проезд». Из отчета видно, что целью его занятий в Петрограде и Москве было окончание работы по истории «московско-польских отношений за Смутный период (1600—1619 гг. включительно)». Для этого историк произвел основательный обзор архивных фондов и изучил польскую историческую литературу по вопросам Смуты. В Москве некоторый материал удалось извлечь из Архива бывшего министерства юстиции (Савич напоминал, что архивный фонд нужного содержания, хранящийся в Архиве иностранных дел, изучен им в предыдущую командировку) и военного архива. Но больше всего в Москве ему пришлось заниматься изучением печатных изданий, источников и пособий, которые отсутствовали в Минске.

В Петрограде Александр Антонович был представлен профессору С. Ф. Платонову (надо полагать, по рекомендации В. И. Пичеты), который не только был благожелателен к минскому коллеге, но и познакомил его с обширной перепиской «польско-литовского короля Сигизмунда III с литовским канцлером Львом Сапегой, начиная с 1598 года», хранящейся среди рукописей Государственной археографической комиссии. С нескрываемой радостью Александр Антонович указывал, что этот источник еще не был предметом специального изучения, и поэтому удалось сделать ряд интересных выводов по вопросу о роли в ходе московских дел начала ХVII в. знаменитого литовского канцлера. Большое значение для его работы имели и занятия в рукописном отделе Государственной публичной библиотеки, где удалось найти любопытные данные относительно московско-польских переговоров под Смоленском около 1615—1616 гг. Важно, что поездка в Петроград позволила Савичу обсудить свои научные выводы совместно с крупнейшим специалистом истории Смуты С. Ф. Платоновым и «отчасти убедиться в правильности некоторых своих положений, отчасти же оппонент остановил его от некоторых рискованных выводов».

В целом Савичем был закончен обзор польских источников, но главное — он завершил свою работу по истории «московско-польских отношений в начале ХVII в.» и готов был в скором времени представить ее «для разборки» тому же С. Ф. Платонову и другому крупному специалисту в данной области — профессору А. Е. Преснякову. Из отчета Савича следовало, что вся проделанная работа имела значимую цель: защита указанной рукописи в качестве диссертации или в Петроградском университете, или в «Московском исследовательском институте» [4, л. 33]. Нельзя не отметить определенную универсальность знаний белорусского историка, круг его научных интересов. Будучи в Петрограде и Москве, он занимался и другой своей работой — «историей культурных движений в Белоруссии и Украине в ХVII—ХVIII вв.». И ее он сумел завершить в каникулярное для своих коллег время. По приезде в Минск рукопись, полностью подготовленная к печати, была передана для оппонирования самому В. И. Пичете.  Отчет был подготовлен и Савичем осенью 1923 г., но рассмотрен и утвержден Правлением БГУ только 19 февраля 1924 г., когда решался вопрос об оставлении БГУ и Минска [4, л. 33 об., 34].

Научная увлеченность Александра Антоновича иногда приводила к казусным ситуациям. На нескольких заседаниях Правления БГУ зимой-весной 1923 г. прошли «разборки» поведения университетского историка в связи с поступившей жалобой от заведующего Центральным архивом БССР Д. Ф. Жилуновича (Цішка Гартны), доведенной к тому же и до сведения президиума ЦИК Советов БССР. В жалобе указывалось, что «преподаватель БГУ А. А. Савич взял из помещения Архива различного рода вещи, книги и рукописи». Разумеется, Правление университета предложило Александру Антоновичу возвратить взятое из Архива и представить письменные объяснения, в том числе в ЦИК. Как оказалось, некоторые архивные материалы уже были переданы для изучения коллегам — А. Н. Вознесенскому и Н. М. Гутковскому [4, л. 22, 25, 28]. Остается лишь констатировать: «профессорская забывчивость» — удел увлеченных наукой исследователей.

Завершение первого «минского» периода». Как бы там ни было, позиция и поведение А. А. Савича, не говоря уже о его «родословной», с нарастающей силой беспокоили руководство университета, как и всей республики. Но еще в начале 1924 г. он активно участвовал в заседаниях исторической предметной комиссии и обсуждал в январе доклад В. И. Пичеты «Первые отклики дворянства на крепостную реформу. А 25 февраля вместе с коллегами искал наилучший вариант экспозиции планируемого к открытию первого университетского музея — истории культуры и религии [34, л. 3, 16]. Когда в начале марта 1924 г. БГУ представил в академический центр Наркомпроса БССР сведения об университете для публикации их в готовящемся сборнике, то было отмечено, что «по национально-культурному направлению» и краеведению работу проводят ряд профессоров, в том числе и А. А. Савич — специалист в области «истории образования в Беларуси» [35, л. 9]. Но уже в списках педфака на 1923/24 учебный год его фамилия перечеркнута, а в общих списках профессорско-преподавательского состава и научных работников БГУ на июнь 1924 г. этот столь серьезный «специалист» и вовсе не значился [36, л. 77; 37, л. 366—367].

Представляется, что именно в февральско-мартовские дни 1924 г. было найдено взаимоприемлемое решение: всем известное «заявление по собственному желанию». Его и написал Александр Антонович весной 1924 г., а уже скоро, 8 апреля, оно было рассмотрено Правлением БГУ, которое «освободило преподавателя Савича от работы по болезни» [38, л. 31]. Можно только предположить, что условия проживания на улице Широкой и для 34-летнего мужчины оказались суровыми. Однако «лечиться» почему-то белорусский историк спешно уехал на совсем не курортный Урал. Через несколько лет, когда ему придется вновь искать безопасное место, в Минске вспомнят его непролетарское происхождение, а заодно и якобы контрреволюционную сущность. Его же близкий коллега, ранее названный Вольфсон, в центральной белорусской прессе в 1932 и 1934 гг. разразится испепеляющими, но однообразными панегириками о том, что «Университет видел на своих кафедрах и контрреволюционеров, использовавших свой переезд в Минск только для того, чтобы переброситься в белую эмиграцию — Вейцман, Лепешкин; черносотенцев-великодержавников разных цветов от Савичей до Парменовых» [39, 40]. Вряд ли эти пасквили дошли до Урала, однако у А. А. Савича в это время складывалась новая не менее сложная ситуация в Перми.

Очарование Пермью. Александр Антонович оказался на университетской кафедре, которую создал в Перми еще в 1916 г. будущий «законодатель мод» советской русистики Б. Д. Греков. Белорус-историк был в ее штате с 1924 по 1931 г. и читал уральским студентам лекционные курсы по истории России, но главное — первым разработал и стал вести на педагогическом факультете курс по истории Урала. Его квалификация и человеческие качества вскоре явились основанием для избрания на должность заведующего кафедрой русской истории Пермского университета. В 1931 г. А. А. Савич вынужден был сменить университет на Пермский индустриально-педагогический институт, продолжив там работу в качестве заведующего кафедрой уже истории народов СССР. В Беларуси в это время шел схожий процесс, когда бывшие коллеги-гуманитарии Александра Антоновича также переходили из «разукрупненного» БГУ в созданный на базе университетского педагогического факультета Минский пединститут (в БГУ осталось лишь несколько естественнонаучных специальностей).

По описаниям тогдашней Перми, этот город качественно отличался от Минска. Тогдашний первокурсник (1929) отделения русского языка и литературы Пермского педагогического института Сергей Васильевич Тураев (в последствии — доктор филологических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации), слушавший лекции А. А. Са­вича, достаточно образно и точно описал и Пермь, и его пединститут начала 1930-х гг.: «Пермь меня очаровала. Весь центр был застроен зданиями по индивидуальным проектам. Многие дома были красиво отделаны. Чистые ухоженные улицы. Внушительным было здание Педагогического института, украшенное куполом. Замечательный вид открывался с берега Камы. Шумной была пристань, где пришвартовывались как пассажирские суда, так и баржи, груженные арбузами из Астрахани». Можно предположить, что бытовые условия «профессорского» дома по ул. Широкой в Минске историку снились лишь в кошмарном сне.

Отмечалось, что основные научные интересы А. А. Савича, сформировавшиеся в Саратове в силу происхождения, необходимости найти гармоничное и непредвзятое сопряжение отечественной белорусской истории с также отечественной историей всей России, им были расширены в годы работы в БГУ. Однако отъезд из Минска на Урал радикально изменил направление творческих устремлений историка: он занялся исследованием российской колонизации европейского Севера, Урала и хозяйственного освоения Прикамья, крестьянского и рабочего движения в этом регионе России. По существу, он создал научную школу пермских историков-ураловедов. И как ученый, и как педагог-лектор Александр Антонович пользовался неизменным успехом и популярностью у студентов. Так, по воспоминаниям того же С. В.Тураева, он и его однокашники «С большим интересом <…> слушали лекции по русской истории XVIII века Александра Антоновича Савича. Он не просто пересказывал факты и события, а великолепно передавал колорит эпохи».

Наука — превыше всего. Немаловажной была и краеведческая деятельность уральского профессора. Он являлся заместителем председателя научного краеведческого общества — Кружка по изучению Северного края при Пермском университете, был одним из членов-учредителей Пермского этнографического общества, членом Пермского общества краеведения, а также членом Общества исторических, философских и социальных наук при ПГУ. Он проявлял активность на этом столь популярном и важном тогда научном поприще, выступая с научными сообщениями по истории и культуре Урала, анализируя причины и последствия антикрепостнических выступлений на этой территории России, делал доклады по проблемам историографии. Некоторая часть этих сообщений была опубликована в виде статей. Например, отдельной брошюрой в 1929 г. вышла работа А. А. Савича «Главнейшие моменты монастырской колонизации русского севера XIV—XVII в.» (Пермь : Тип. изд-ва «Звезда», 1929). Она представляла собой очерк или, точнее, первую вводную главу из уже подготовленной монографии «Северно-русский монастырь XIV—XVII в.». Вся работа появится в скором времени в III-м выпуске «Сборника Общества истории, филологических и социальных наук при Пермском университете» (Пермь, 1929).

Среди крупных исследований Александра Антоновича можно назвать монографии «Прошлое Урала: Исторические очерки» (Пермь, 1925) (этот систематизированный курс лекций был первым обобщающим историческим исследованием о крае — от заселения Урала человеком и до конца ХIХ в.), «Соловецкая вотчина XV—XVII вв. Опыт изучения хозяйства и социальных отношений на крайнем русском Севере в Древней Руси» (Пермь, 1927), «Очерки истории крестьянских волнений на Урале XVIII—XX вв.» (М., 1931), значительные по объему статьи «Пугачевщина на Урале» (Экономика. 1925. № 1), «Из истории монастырской колонизации и хозяйства на Урале XVI—XVII вв.» (Пермское краеведение. Пермь, 1928. Вып. 4) и многие другие работы, вышедшие в научных сборниках Урала — «Тайное «Общество вольности» на Чермозском вотчинном (Лазаревском) заводе 1836 г.», «Из истории крестьянских волнений на Урале в первой половине XIX в.», «Монастырское землевладение на русском Севере XIV—XVII вв.» и др. Рассматривая, например, научные достоинства такой работы историка, как «Очерки истории крестьянских волнений на Урале в XVIII—XX вв.», можно оценить определенную смелость Александра Антоновича. Он пытался отойти от умиленных и восторженных оценок всего, что было связано с «борьбой классов». Используя основательную источниковую базу, архивные материалы, исследователь на цифровых выкладках доказывал, что уровень организации работных людей, а тем более крестьян, их устремления и сплоченность для борьбы вовсе не столь высокие, чтобы напрямую видеть в ту крепостную эпоху предтечу революционных потрясений начала XX века. По-своему А. А. Савич также анализировал события пугачевского движения на Урале и в Прикамье.

Работая в Перми, историк не оставил своих творческих увлечений саратовско-минского периода . Его по-прежнему интересовали проблемы генезиса общественной мысли и образования в России, Украине и Беларуси XVI—XIX вв., истории международных отношений и внешней политики России в XVI—XVII вв. Им были опубликованы «Нариси з iсторiп культурных рухiв на Вкрапнi та Бiлорусi в XVI—XVIII вв.» (Киев, 1929), «Деулинское перемирие 1618 г. (Из истории польской интервенции нач. XVII в.» (Ученые записки Мордовского государственного педагогического института им. К. Либкнехта. Серия историческая. 1939. Т. 4).

Разочарование Пермью. В 1932 г. Александр Антонович в очередной раз оказался в поле зрения «компетентных органов». Белорус на Урале, да еще со столь специфическим «послужным списком» не мог не заинтересовать местных борцов за чистоту рядов «старой» интеллигенции. На основании того, что историк якобы проводил «антимарксистские установки в своих научных трудах» и не обеспечивал «преподавание своего предмета на основе марксистско-ленинской методологии», он был «отчислен» от занимаемой должности профессора Пермского пединститута. Об атмосфере, сложившейся в институте, можно в какой-то мере составить представление по прочтении романа Г. Р. Коновалова (он был одним из студентов, слушавших лекции А. А. Савича в Пермском пединституте) «Университет», в котором с «нужных позиций» (роман был опубликован в журнальном варианте в 1947 г., а отдельным изданием — в 1948 г.) представляется идеологическая борьба в академической среде Урала. И одним из объектов нападок являлось историческое прошлое России. Героя романа поражало то, что большинство диссертаций аспирантов «посвящалось далекому прошлому», и этим занимались те, кто «жил в советской семье, учился в советской школе, в университете, вел пропагандистскую работу на заводе»! И он восклицает: «Нет, товарищи, мы не позволим Екатериной заслонить Радищева, Николаем — декабристов…» А «старую» профессуру, просто уличив в «крупных теоретических ошибках», следует отправить из университета «сидеть дома, рыться в книгах» [41, с. 27, 127]. В качестве антипода «молодого советского ученого» — «настоящего воинствующего большевика» Кожарова, который «учился всегда одной науке — ленинизму», в романе представлен «до поры до времени непререкаемый авторитет в глазах студентов и почти всех профессоров университета», «тщеславный индивидуалист», который с «болью ломал себя, чтобы покинуть столицу и поехать на Урал», «старый профессор Богучаров [42, с. 184—191]. Достаточно прозрачно в собирательном литературном образе профессора Пермского университета начала 30-х гг. можно усмотреть и историка А. А. Савича.

О методах работы в Перми с подобными профессорами, «прикрытыми внешним лоском высокой образованности», знакомит все тот же С. В. Тураев. Он приводит пример, видимо, схожий с положением, в котором оказались многие «старые» профессора, в том числе и белорусский историк, воспринимавшиеся окрепшей властью как неспособные вести борьбу на уничтожение с «растлевающим трупным ядом» буржуазной науки, не способные «гордится силой и величием русского народа, который в страшных мучениях, в кровавой борьбе выстрадал свое право быть учителем других народов» [42, с. 189]. Приводимый пример безошибочно можно ретранслировать и на все другие высшие учебные заведения СССР тех лет: «В здании пединститута был отдельный кабинет, в котором постоянно работал майор государственной безопасности, периодически вызывая отдельных студентов и преподавателей для беседы» <…> «На кафедрах литературы и истории шли ожесточенные бои против рецидивов домарксистской науки. Был уволен историк Дьяконов А. П., биография которого (окончил духовную академию) в те годы не внушала доверия». В продолжение этого ряда фактов находилось и положение, в котором оказался Александр Антонович. Вряд ли биография россиеведа А. А. Савича, как и биография антиковеда Александра Петровича Дьяконова, его старшего коллеги по учебе в Петербургской духовной академии и по работе в вузах Перми, могла внушать доверие устремленных в светлое будущее уральских властей. И, скорее всего, он был одним из клиентов упомянутого «отдельного кабинета» пермской alma mater. В воспоминаниях бывшего студента говорится о «непрофессионализме» хозяина кабинета. Видимо, тамошний чекист просто еще не осознал всей остроты развернувшейся «классовой борьбы». А может, на советской периферии работали не самые лучшие сотрудники органов. Главное же, что вновь Савичу была предоставлена возможность уйти от более «тесного» знакомства с мужающей репрессивной машиной. Историк сменил место проживания, но не сферу деятельности: он устроился на преподавательскую работу в Ярославский пединститут.

Объем и замысел публикации не позволяют пространно изложить последующие перипетии, выпавшие на долю А. А. Савича. Впрочем, и сколь-нибудь достоверной информации пока еще не накоплено. Можно только предполагать, что историку пришлось пережить в тяжелые 30-е годы. Однако он сумел в условиях кровавых репрессий и защитить докторскую диссертацию, и войти в состав авторского коллектива по написанию первого поколения «сталинских» учебников по истории СССР для вузов. Так, он был привлечен к этой работе своим старым знакомым и коллегой по БГУ В. И. Пичетой, который и сам являлся не «политнадежным», к написанию раздела о борьбе украинского и белорусского народов против «панской Польши» в XVII в. Можно предположить, что столь ответственное задание было ему поручено потому, что он в 1939 г. «чистосердечно приветствовал поход Красной Армии в родные края». Однако все же именно научные работы Александра Антоновича по истории столь любимого им XVII в. так и не были опубликованы, потому что он по-прежнему воспринимался властью как «церковный человек» [43, с. 449-450].

Недолгое возвращение в Минск. Война во многом изменила идеологические парадигмы власти. Даже Русская православная церковь перестала считаться ею заклятым врагом. Были реанимированы и героические сюжеты царского прошлого, был воскрешен исторический патриотизм. Поэтому стали востребованными и знатоки эпох минувших, в особенности когда в этих эпохах вдруг были «найдены» примеры мужества, сплоченности народов для отпора грозному врагу и т. д. Время Богдана Хмельницкого, знатоком которого являлся А. А. Савич, как раз и являло собой такого рода примеры. В особенности если оно, время, можно было профессиональной рукой историка-специалиста должным образом «загероизировать», наложить на потребу современным установкам со стороны власти. Вот только как не погрешить научной истиной, не исказить источники: историку почти всегда следовало искать безопасный, но такой узкий проход между этими «Сциллой и Харибдой» — научной компетенцией, собственной совестью и установками «с верху». Как можно считать, Александру Антоновичу это удавалось лишь на некоторое время.

Так получилось и во втором «минском периоде» его жизни и научного творчества. Его приглашение поработать в БГУ и АН БССР выглядело вполне взвешенным со стороны белорусских властей: все-таки А. А. Савич являлся историком с незапятнанной в годы войны репутацией, соавтором официального учебника. А в Беларуси так долго вынашивалась идея создания «своего» учебника белорусской истории, точнее — истории БССР. Да и кафедру российской истории должен был возглавлять в университете авторитетный ученый. Надо полагать, не без поддержки со стороны В. И. Пичеты Александр Антонович вновь оказался в Минске. И активно включился в научную жизнь, но вовсе не общественную. Тем более что благоразумно не оставил своей московской прописки. О том, что отношения между А. А. Са­вичем и В. И. Пичетой все годы оставались чуть ли не дружескими, что у них было много общего во взглядах на советскую действительность, не говоря уже о научных принципах, свидетельствует запись, сделанная Владимиром Ивановичем «для себя» уже на склоне лет — 23 февраля 1945 г. Ее смысл иначе раскрылся после основательного знакомства с жизненными пертурбациями Александра Антоновича. И внешний «негатив» в оценке принципиального академика сменился на полушутливый, но очень точный «позитив»: «Я добродушно вспоминаю о «гадостях» иезуита-униата Савича» [44, с. 334]. В свою очередь, уже после смерти старшего коллеги Александр Антонович опубликовал статью-воспоминание о нем, в которой тепло и благодарно оценил роль Владимира Ивановича и в науке, и в организации высшей школы Беларуси: «В. И. Пичете пришлось совмещать в себе и организатора научной жизни в новооткрытом университете, и администратора-хозяйственника, и профессора» [45, с. 9].

С переездом БГУ в Минск из-под Москвы (август 1944 г.) кафедре истории народов СССР вменялась в обязанность обеспечить преподавание «самой важной исторической дисциплины» на всех факультетах, хотя профессиональных кадров было недостаточно. Этой миссией она была наделена со второй половины 1930-х гг. — быть первой среди других кафедр истфака, нести главный идеологический заряд. В университете же после кафедр истории КПСС, марксизма-ленинизма, политической экономии она была следующей, на которую возлагалась столь ответственная функция. На кафедре постепенно собирался преподавательский коллектив в основном из довоенных выпускников-фронтовиков истфака БГУ: А. И. Сидоренко, П. З. Савочкин, Л. С. Абецедарский. Уже с 1944 г. в документах в качестве заведующего кафедрой назван А. А. Савич. Он был в полной мере задействован на всех направлениях академической работы: руководил организацией учебного процесса, распределяя нагрузку между преподавателями кафедры, сам имел до 500 учебных часов, получая, как и большинство профессоров БГУ, 6 тыс. рублей оклада, выступал в лектории университета с публичными лекциями (типа — «Происхождение русского народа») и т. д. [46, л. 29; 47, л. 62].

Но более всего квалификация Александра Антоновича была задействована в написании 2 и 3-го томов «Истории БССР», которые готовились в стенах АН, но с привлечением историков университета. Нет необходимости излагать многострадальную историю написания этой «истории». Это замечательный и благодатный сюжет для чуть ли не монографического исследования. В данном же случае просто отметим, что А. А. Савич стал очередным автором-жертвой очередной же попытки создать идеологически выверенную, но как бы похожую на правду историю белорусов и их многострадальной земли.

Сотрудники кафедры в условиях послевоенного времени старались не только доказать свою «профпригодность», участвуя в многочисленных идеологических кампаниях, но и по-настоящему заниматься научными исследованиями. Великая Победа на время раскрепостила мышление, позволила помечтать о демократических принципах, в том числе и в науке. Тем более, где наука — там и споры, и дискуссии. И порой весьма нелицеприятные, а уж в тогдашних условиях в ряде случаев — нацеленные просто на творческое уничтожение оппонента. Этому содействовало вынесение подобных дискуссий на партийные собрания: для безоговорочного вердикта об идеологической качественности «социально значимых» исторических работ. Подобное партсобрание состоялось в БГУ 17 октября 1946 г., на котором тогда еще кандидат исторических наук (докторская диссертация будет защищена им только в апреле 1948 г. [48]) А. П. Пьянков при обсуждении 2 и 3-го томов «Истории БССР» всю силу своего интеллекта направил на критику итогов работы А. А. Савича. На его взгляд, история народа в столь ожидаемом издании подменена «описанием жизни королей, а распространение русской культуры автор связывает только с построением церквей и монастырей, не указывается классовая сущность…». Савичу «всуе» ставилось в вину и происхождение: мол, советский профессор «выводит свою родословную от проф. Кояловича, реакционера, рассадника мракобесия». Правда, во время выступления А. П. Пьянкова из зала бросали реплики об ошибках самого выступающего, допущенных при написании 1-го тома той же «Истории БССР». Товарищи по партии требовали объяснить эти ошибки. Тем не менее не историки, но при партийных должностях довершили погром: в постановлении были зафиксированы в качестве общепартийного решения именно критические формулы, высказанные А. П. Пьянковым, в целом названные «принципиальными ошибками» А. А. Савича: «подмена истории белорусского народа историей князей, королей, идеализация роли церкви и духовенства в национальной борьбе и самоопределении белорусского народа» [49, л. 86, 93].

Отголоски этого собрания раздавались еще некоторое время в стенах университета, в течение нескольких месяцев будоражили жизнь истфака БГУ. Наконец, 6 марта 1947 г. на партбюро исторического факультета фронтовик А. И. Сидоренко отметил, что «пререкательства между Савичем и Пьянковым отрицательно сказываются на работе аспирантов, что кафедра отгораживается от тех, кто прикреплен к проф. Савичу», хотя сам Александр Антонович интересуется работой своих аспирантов, дает им задания. Вместе с тем в постановлении бюро о работе кафедры истории народов СССР этот конкретный межличностный и творческий инцидент остался по-за вниманием, хотя «ужиться» на одной кафедре двум университетским авторитетам в области российской истории было сложно. Постановление обобщило более существенные недостатки в работе кафедры, руководимой А. А. Савичем: «в работе кафедры до сих пор не нашли преломления исторические решения ЦК ВКП(б) о повышении уровня идеологической работы. Организационная работа кафедры недостаточна. Кафедра не существует как сплоченный, дружный научный коллектив. На кафедре не обсуждаются работа ее членов, научные проблемы, методические вопросы и вопросы программного материала; тематика научно-исследовательской работы и аспирантских диссертаций бралась из отдаленного прошлого». Значимость кафедры в научном и идеологическом обеспечении университетской гуманитарной сферы тем более возросла после ее объединения (в сентябре 1947 г.) с кафедрой истории БССР [50, л. 25—26, 28, 125].

И уже отчет БГУ за 1946/47 учебный год содержит запись, что работавший в Москве профессор А. А. Савич, как зав. кафедрой истории народов СССР БГУ, «отказался от работы в университете» в ряду двух других заведующих. И на его место был назначен доцент А. П. Пьян­ков, которого в скором времени постигнет схожая участь [51, л. 5].

Эпилог, требующий уточнений. В последующие годы Александр Антонович работал в вузах Москвы, в Государственном историческом музее, Институте истории АН СССР, в духовных учреждениях [43, с. 450]. Последнее место его работы — Московский государственный заочный педагогический институт. Умер историк-белорус 21 октября 1957 г. в Москве и похоронен на 6-м участке Введенского кладбища.

По истечении многих десятилетий его имя если и не забыто, то по достоинству все же не оценено. Отрадно, что во исполнение указа главы Республики Мордовия в ряду десятков наиболее отличившихся перед республикой назван и историк-белорус. Календарь знаменательных и памятных дат «Время и события», который издается местной Национальной библиотекой им. А. С. Пушкина, содержит упоминание : «120 лет со дня рождения историка, доктора наук (1935), профессора (1926) Александра Антоновича Савича (1890—1957)».

Естественно, и в Беларуси имя Александра Антоновича не забыто. Кафедра истории России БГУ в весенние дни 2010 г. провела чтения «Учитель, пред именем твоим…», где один из основоположников белорусского университетского россиеведения был представлен прежде всего как белорусский историк. Даже «Белорусское время» — Интернет-газета посольства Республики Беларусь в Российской Федерации (http://www.belarustime.ru/events/) отозвалась на 120-летие со дня рождения А. А. Савича краткой информацией о нем: «13.03.1890. Родился Александр Савич, белорусский историк. Доктор исторических наук (1937), профессор (1928)». Почти обязательно в разных источниках (официальных и неофициальных) содержится путаница в датировке важнейших вех в биографии ученого. А это свидетельство того, что мы в лучшем случае можем тиражировать отдельные факты о тех, «на плечах которых стоим», но пока еще не уяснили всех обстоятельств их жизненных судеб, творческих планов, страданий и потерь в круговороте своей нынешней общественной жизни. С ней-то можем разобраться и даже определить парадигмы ее развития. А вот жизнь личности, даже заметной, неординарной — это как придется, на «злобу» некоего юбилея!

Литература

1.    Советская историческая энциклопедия. Т. 12. М. : Советская энциклопедия, 1969.

2.    Интернет-ресурсы:

Энциклопедия Перми: http://enc.permkultura.ru/showObject.do?object=1803700712; Воспоминания С. В. Тураева «Пермь. Карла Маркса, 1926—1930-е годы»: http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_6_147; С сайта Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино. Электронная библиотека: http://hyperlib.libfl.ru/search_auth.php?utf=1&trun1= 1&id=7365&term_1=%D0%A1%D0%B0%D0%B2%D0%B8%D1%87; С сайта Пермского государственного университета: http://www.psu.ru/?a=0&lang=Eng&m= 008&id=135&mode=profs; http://www.psu.ru/?m=016&a=1&lang=Rus; С сайта: Генеалогическая база знаний: персоны, фамилии, хроника: http://baza.vgd.ru/1/28492/; С сайта Государственного архива Пермского края: http://www.archive.perm.ru/page.php?id=353; С сайта «БГ Деловая газета», рубрика «Листок календаря»: http://bdg.by/news/society/4034.html; http://www.library.saransk.ru/article/art_for_site/calendar_2010.doc; С сайта Проза.ру. Свод персоналий: http://www.proza.ru/2009/03/27/612; http://ru.wikipedia.org/wiki/

3.    История СССР / под ред. В. И. Пичета, М. Н. Тихомирова, А. В. Шестакова. Т. 1. М., 1941.

4.    Национальный архив Республики Беларусь (далее — НАРБ). Ф. 205. Оп. 3. Д. 7305.

5.    http://www.petergen.com/bovkalo/duhov/litsem.html

6.    http://www.petergen.com/bovkalo/duhov/spbda.html

7.    Труды Белорусского Государственного Университета в Минске. 1922. № 2—3.

8.    НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 751.

9.    НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 123.

10. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 92.

11. Труды Белорусского Государственного Университета в Минске. 1922. № 1.

12. Памяць і слава. Беларускі дзяржаўны універсітэт. 1921—1941 / склад.: С. М. Ходзін, М. Ф. Шумейка, А. А. Яноўскі. Мінск : БДУ, 2006. 382 с.

13. Вестник Народного Комиссариата Просвещения ССРБ. 1921. № 1.

14. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 4.

15. Кончаловский, Д. П. Воспоминания и письма (От гуманизма к Христу) / Д. П. Кончаловский. Paris : Librarie des cinq continents, 1971. 348 c.

16. Метлин, В. З. Воспоминания о прошлой студенческой жизни и учебе в БГУ / В. З. Метлин // Из личного архива автора.

17. Саковіч, А. Да гісторыі Беларускага Дзяржаўнага Унівэрсытэту / А. Саковіч // Запісы Беларускага Інстытуту Навукі й Мастацтва. New York, 1954. № 1.

18. НАРБ. Ф. 205. Оп. 3. Д. 2807.

19. Вестник Народного Комиссариата Просвещения СССР. 1922. № 3.

20. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 60.

21. Улащик, Н. Н. В. И. Пичета в первые годы существования Белорусского государственного университета / Н. Н. Улащик // Славяне в эпоху феодализма. К 100-летию академика В. И. Пичеты. М. : Наука, 1978. 343 с.

22. Каценбоген, С. З. Белорусский Государственный Университет за 1922—1923 год (Итоги и перспективы) / С. З. Каценбоген // Труды Белорусского Государственного Университета. 1923. № 4—5.

23. Звезда. 1922. № 259.

24. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 54.

25. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 75.

26. Пічета, В. І. Беларускі Дзяржаўны Унівэрсытэт напярэдадні 10-годзьдзя Кастрычнікавай рэвалюцыі / В. І. Пічета // Беларускі Дзяржаўны Унівэрсытэт. 1921—1927. Да 10-й гадавіны Кастрычнікавай рэвалюцыі. Менск, 1927. 73 с.

27. Савецкая Беларусь. 1923. 3 мая.

28. Першы выпуск Беларускага Дзяржаўнага Унівэрсытэту. 20 лютага 1925 году. Віцебск : Выданьне Б.Д.У. 1925. 31 с.

29. Пічэта, У. І. Формы нацыянальнага й опозыцыйнага руху на Беларусі / У. І. Пічэта // Полымя. 1924. № 2.

30. Тэпін, В. З успамінаў / В. Тэпін // Беларуская газэта. 1943. 29 верасня.

31. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 39.

32. НАРБ. Ф. 205. Оп. 3. Д. 103.

33. Яноўскі, А. А. Царкоўна-рэлігійныя аспекты ў дзейнасці БДУ (1920—1930-я гг.) / А. А. Яноў­скі // Канфесіі на Беларусі: гісторыя, сучаснасць: матэрыялы міжнар. навук.-практ. канф. (Брэст, 7—8 кастрычніка 2004 г.). Брэст : Выд-ва БрДУ, 2005. 325 с.

34. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 112.

35. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 127.

36. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 55.

37. НАРБ. Ф. 42. Оп. 1. Д. 213.

38. НАРБ. Ф. 205. Оп. 1. Д. 79.

39. Звязда. 1932. 31 кастрычніка.

40. Звязда. 1934. 16 студзеня.

41. Коновалов, Г. И. Университет / Г. И. Коновалов. М. : Изд-во ВЦСПС Профиздат, 1948. 267.

42. Иванов, В. Философия и жизнь (О романе Григория Коновалова «Университет») / В. Иванов // Октябрь. 1948. Кн. 6. Июнь. С. 184—191.

43. Токарев, Василий. Возвращение на пьедестал: исторический комментарий к фильму «Богдан Хмельницкий» (1941) / Василий Токарев // Історіографічні дослідження в України / Голова редкол. В. А. Смолій. Київ : НАН України. Ін-т історії України, 2008. Вип. 18. С. 427—455.

44. В. И. Пичета. «Дневниковые записи 1944—1946 гг.» / Уткина Л. И. (сост., предисл., науч. коммент.) // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 4 / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2009. 431 с.

45. Савич, А. А. Владимир Иванович Пичета, его жизнь и научная деятельность / А. А. Савич // Ученые записки Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина. Т. 60. Вып. 2. М., 1949. С. 7—15.

46. Архив БГУ. Опись личных дел преподавательского состава до 1975 г. Д. 1207.

47. НАРБ. Ф. 205. Оп. 5. Д. 80.

48. За сталінскія кадры. 1948. 17 красавіка.

49. НАРБ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 10.

50. НАРБ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 11.

51. НАРБ. Ф. 205. Оп. 5. Д. 108.

Summary

For the first time, the author describes professional and private life milestones of a Soviet historian Alexander Savich. Some little-known archival sources made it possible to follow up how this Belarusian intellectual, who had graduated from both St. Petersburg Ecclesiastical Academy and the Moscow Emperial University adapted to the Soviet day-to-day realities. The special emphasis has been put on the two Minsk periods of Alexander Savich’s scientific and teaching activities (1921—1924 and 1944—1947). The article depicts that the accusations of his priest family origin and education as well as his depreciation of Marxism kept persecuting him all his life in Minsk, Perm and Moscow. Nevertheless, he managed not only to survive under the complicated social and political circumstances, but also to contribute substantially to the development of important issues of Belarusian, Russian and Ukrainian history of 16—17 centuries.

С. Н. Темушев

Темушев Степан Николаевич — доцент кафедры истории России Белорусского государственного университета, кандидат историче­ских наук

Представленный выше жизненный путь историка-белоруса А. А. Савича был бы неполным без обозначения наиболее характерных аспектов его творческой биографии. Этому и посвящен данный историографический очерк. Ректор БГУ В. И. Пичета, в тесном творческом контакте с которым работал молодой ученый и преподаватель первые три года деятельности университета (1921—1924 гг.), дал характеристику научной компетентности своего коллеги. Он кратко назвал Александра Антоновича «историком-монографистом», публикация работ которого (находившихся в рукописи) «составит крупное явление в исторической науке» [1]. В. И. Пичета имел в виду прежде всего исследование историка о развитии начального и среднего образования на белорусских и украинских землях в XVII—XVIII вв. Исследование ученого «Западно-русские униатские школы XVII—XVIII веков» частично было опубликовано в № 1—3 «Трудов» Белорусского государственного университета.

Другим направлением исследовательской работы А. А. Савича, отмеченным ректором БГУ, было изучение отношений между Московским царством и Речью Посполитой в XVII в. Еще в период работы в БГУ им была завершена первая часть исследования «Русско-польские отношения в XVII в.» (до Деулинского перемирия 1618 г.). Работу над этой темой А. А. Савич в будущем продолжит. В период преподавания в БГУ Александр Антонович совершенствуется как исследователь разновидовых источников. Так, он обращается к проблемам древнерусского летописания (сведения Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской первой летописей в Никоновском своде), житийной литературе («Житие старца Варлаама»), документам личного происхождения (дневник Самуила Маскевича). На анализе источников основывались и все семинарские занятия университетского преподавателя. Вот несколько примеров: древнейшие летописные своды, иностранные свидетельства о России XVI в., литературные памятники Смуты, Соборное Уложение 1649 г., «Наказ» Екатерины II», указы Петра I и т. д. Научными интересами А. А. Савича определялись и читаемые им лекционные курсы. Среди них можно отметить «Историю Московского государства XVI—XVII вв.», «Источники и историографию русской истории», «Культурные движения в Белоруссии в XVI—XVII вв.», «Историю народного образования в Белоруссии». Таким образом, исследовательская практика ученого находила непосредственное проявление в его преподавательской деятельности.

Совмещение исследовательских интересов с содержанием педагогической практики было характерно и для периода работы А. А. Савича в Пермском университете, затем в Пермском индустриально-педагогическом институте (1924—1932 гг.). Характерной особенностью этого периода стало также обращение ученого-педагога к краеведческой тематике. А. А. Савич стоял у истоков научной школы пермских историков-ураловедов [2]. С 1924 г. он первым на Урале начал чтение лекций по истории края. В 1925 г. этот курс лекций под названием «Прошлое Урала» был опубликован [3]. Это первое обобщающее исследование об Уральском крае охватывало значительный период времени от появления в регионе человека до конца XIX в. Отдавая дань приоритетному направлению исследований той поры, А. А. Савич значительное внимание уделил проблемам крестьянского и рабочего движения на Урале до Октября 1917 г. Эту тему ученый развил в специальном исследовании «Очерки истории крестьянских волнений на Урале в XVIII—XX вв.», опубликованном в Москве в 1931 г. [4], а также в ряде статей («Пугачевщина на Урале» в журнале «Экономика», 1925, №1; «Тайное “Общество вольности” на Чермозском вотчинном (Лазаревском) заводе 1836 г.» в сборнике «Пермский краевед», 1926, Вып. 2; и там же статья «Из истории крестьянских волнений на Урале в первой половине ХIХ в.»). Несмотря на ряд достоинств данных работ (в их числе использование редких архивных материалов), в них отмечается неоправданная переоценка организованности и зрелости волнений рабочих в дореформенный период.

Опыт работы с архивными материалами пригодился ученому и при изучении новаторских для того времени проблем хозяйственной деятельности монастырей русского Севера и монастырской колонизации. К числу наиболее фундаментальных работ А. А. Савича, во многом не утративших свое значение до наших дней (судя по индексу цитируемости), относится монография «Соловецкая вотчина XV—XVII вв.» [5]. Данное исследование основано именно на архивных материалах (главным образом, приходно-расходных книгах монастыря). Причем ученый разрабатывал обозначенную тематику именно в пермский период своей жизни. Дело в том, что в условиях неразберихи и хаоса, последовавших после революционных событий 1917 г., часть ценнейшего архива Соловецкого монастыря с легкой руки Б. Д. Грекова, в будущем корифея советской исторической науки, попала в Пермь. Здесь архивные материалы были размещены в здании бывшей семинарии. После же отъезда Б. Д. Грекова из Перми в 1918 г. архив неоднократно перемещался с места на место, частично был потерян, расхищен во время колчаковщины. Наконец, после гражданской войны сохранившиеся материалы стараниями работников пермского Губархива были собраны в местный музей. Именно здесь в 1924—1926 гг. с ними имел возможность познакомиться А. А. Савич.

Пермский период оказался чрезвычайно плодотворным для ученого. Уже в следующем году после издания монографии «Соловецкая вотчина» он подготовил для публикации в Пермском краеведческом сборнике работу «Из истории монастырской колонизации и хозяйства на Урале ХVI—ХVII вв.» (1928). Затем в 1929 г. увидело свет обширное исследование А. А. Савича о монастырской колонизации Русского Севера [6], а в 1930 г. в «Ученых записках» Пермского университета вышла его работа «Монастырское землевладение на русском Севере ХIV—ХVII вв.» [7].

В то же время А. А. Савич продолжил разработку темы военных конфликтов между Россией и Речью Посполитой в начале XVII в. [8]. Именно эта тема станет для ученого основной в последующий период его работы в Москве. В довоенные годы ученый реализовал свои знания проблемы польско-российских взаимоотношений в ряде разноплановых публикаций. В этом ряду стоят и серьезные научные исследования [9, 10], и научно-популярные издания [11], и публикации в серии «Молодежи об истории СССР» [12], и критический отзыв-разоблачение концепции оказавшегося неугодным властям историка М. Н. Покровского[13]. Тема борьбы с иноземной агрессией оказалась как никогда актуальной в годы Великой Отечественной войны. Советские историки внесли свой вклад в общее дело борьбы с врагом. Война шла и на идеологическом фронте, важно было показать торжество российского оружия на всем протяжении истории России—СССР и на исторических примерах массового и личного героизма продемонстрировать непременный результат всех попыток поработить свободолюбивый русский народ. Не оказался в стороне и А. А. Савич (укажем на одну из обнаруженных его работ этого времени: [14]). Основная идея работ историка рассматриваемого периода заключена в следующих словах: «Интервенты начала XVII в. получили хороший и назидательный урок. Но этот исторический урок должен быть назидательным и для тех, кто и сейчас мечтает о походе на нашу свободную социалистическую родину» [12, с. 59]. Весьма показательны следующие цифры, весьма недвусмысленно свидетельствующие о том значении, которое придавалось государством работам военно-патриотического характера (при этом не представляющим никакого интереса с научной точки зрения): труд А. А. Савича «Борьба русского народа с польской интервенцией в начале XVII в.» был опубликован в государственном издательстве (Соцэкгиз) тиражом в 40 000 экземпляров, в то время как его же монография, не потерявшая своего научного значения и в наши дни, — «Соловецкая вотчина» — вышла на средства автора тиражом в 400 экземпляров. В послевоенных работах ученый расширяет хронологические рамки своих исследований внешней политики России, обращаясь к проблеме войны России и Речи Посполитой за украинские и белорусские земли в 1654—1667 гг. [15].

Итак, к числу основных исследовательских проблем А. А. Савича относились: развитие системы начального и среднего образования на белорусских и украинских землях в составе Речи Посполитой, интервенция Речи Посполитой в Россию в начале XVII в. и в целом российско-польские отношения в первой половине XVII в., русская колонизация Европейского Севера, Урала и роль в ней монастырей, крестьянское и рабочее движение. При этом можно отметить, что, кроме последней темы (явно конъюнктурной), ученый оставался верен проблематике истории восточных славян (и в значительной степени Беларуси) XVI—XVII вв. Ниже остановимся на конкретном вкладе ученого в изучении выбранных им исследовательских проблем.

Наиболее раннее исследование А. А. Савича «Западно-русские униатские школы XVII—XVIII веков» было выполнено еще в 1917 г. и представляло собой магистерскую диссертацию. Часть этого труда была опубликована в «Трудах» БГУ, в значительной степени она легла в основу изданной в 1929 г. в Киеве монографии «Очерки из истории культурных движений в Украине и Беларуси в XVI—XVIII в.» [16]. В предисловии к последней работе автор отмечал, что объем его магистерской диссертации составлял 1600 рукописных страниц (около 45—50 п. л.). Поэтому неудивительно, что она не могла быть опубликована в одном издании.

В первых опубликованных работах А. А. Савич основное внимание уделяет развитию образования на белорусских и украинских землях в составе Речи Посполитой. Однако не следует сводить всю диссертацию ученого к данной теме: изменения в системе школьного образования он показывает на широком фоне развития культуры и религии, столкновении различных тенденций и влияний («культурных движений»), характерных для периода раннего нового времени. Это реформационное движение на территории Беларуси и Украины, контрреформация, деятельность ордена иезуитов, особенности функционирования православных братств, принятие унии, литературная полемика между сторонниками унии и православными и, наконец, значение для восточнославянских земель реформ Эдукационной комиссии.

В части диссертации А. А. Савича, опубликованной в «Трудах» БГУ, обстоятельно рассматривается деятельность в области школьного образования униатского ордена базилиан. Именно это духовное учреждение, по мнению исследователя, сосредотачивает в своих руках «все школьное дело» на территории униатской митрополии, т. е. на белорусских и украин­ских землях: «все эдукационные фундуши в конце концов переходят к базилианам» [17, с. 98]. Более того, и светское образование, особенно после изгнания с территории Речи Посполитой иезуитского ордена (1773 г.), оказывается в ведении базилиан. Униатские учреждения образования А. А. Савич делил на три группы: 1) школы для черного духовенства («монашествующей братии»), 2) школы для «светского юношества» и 3) школы для белого духовенства; но при этом отмечал, что и представители светских сословий могли проходить обучение в школах 1-й и 3-й групп, как и дети священников попадали во 2-ю группу школ [17, с. 123].

В целом первый исследовательский опыт А. А. Савича отличает прежде всего видение им проблемы на широком фоне столкновения западноевропейской католической и восточноевропейской православной цивилизаций. Ученый отмечал, что «эпоха базилианского просвещения отличается значительным поворотом от греческой науки и православного Востока к науке латинской и католическому Западу…» [17, с. 98]. С другой стороны, А. А. Савич был внимателен к деталям и значительную роль отводил влиянию отдельных личностей на исторические процессы. Так, ученый отмечал значительный вклад в становлении униатской церкви, в целом, и организации школьного образования, в частности, митрополита Иосифа Вельямина Рутского («Дух Рутского всегда незримо витал в униатской церкви») [17, с. 99].

В основе исследования А. А. Савича лежали как опубликованные материалы, так и уникальные архивные документы, в том числе частная переписка XVII—XVIII вв. Сухой перечень использованных ученым рукописных (архивных) источников впечатляет: это архивные фонды Российской академии наук, рукописный отдел Государственной публичной библиотеки в Петрограде и публичной библиотеки в Вильно, отчеты польских генеральных визитаторов, посылаемых с ревизиями Адукационной комиссией, архивные материалы униатских митрополитов, рукописный фонд М. О. Кояловича, материалы Киевского центрального архива (некоторое время находился в эвакуации в Саратове) и др. [16, с. 7—8]. Что особенно важно, часть материалов была позднее возвращена Польше по условиям Рижского мирного договора 1921 г. и, таким образом, стала недоступной советским историкам. Все эти обстоятельства позволяют утверждать о сохранении ценности работы А. А. Савича и для современных исследований проблемы развития системы образования на белорусских землях. К сожалению, в полном варианте его труд так и не был опубликован. Затронутая ученым тематика в новых условиях жесткого идеологического контроля над исторической наукой со стороны партийного руководства в 1930—1950-х гг. оказалась невостребованной.

Работа А. А. Савича «Очерки их истории культурных движений на Украине и Беларуси в XVI—XVIII вв.», опубликованная в Киеве в 1929 г., несмотря на то что являлась лишь предисловием к магистерской диссертации автора, представляет собой вполне законченное исследование. Цель данной работы обозначена ученым в предисловии — выяснить важнейшие этапы в культурных движениях на белорусско-украинской территории, показать, что представляла собой так называемая Брестская церковная уния [16, с. 3]. В поле зрения исследователя оказались также реформация и контрреформация на территории Украины и Беларуси, реформа системы образования в Речи Посполитой в последней четверти XVIII в. Кроме того, именно в данной работе всесторонний анализ получило такое интереснейшее явление восточнославянской истории, как православные братства. Останавливаясь на вопросе о братских школах, причинах их вытеснения католическими и протестантскими училищами, А. А. Савич отмечает, что произошло это не потому, что «латинская наука» была более привлекательной и братское школьное просвещение потерпело поражение, а в силу ряда преходящих, внешних и случайных факторов. Исследователь соглашается, что иезуитские и протестантские школы были хорошо организованы, но некоторые братские школы (например, львовская и киевобогоявленская) им не уступали. К тому же значительным преимуществом братских школ была их бессословность: в них могли учиться рядом и шляхтич, и мещанин, и убогий нищий [16, с. 186].

Значительную ценность представляют наблюдения А. А. Савича над реализацией на белорусских и украинских землях школьной реформы Эдукационной комиссии Речи Посполитой. Полемизируя с польскими историками, он настаивает, что реформирование школы не могло спасти Польшу от политической гибели. Вместе с тем, что несомненной заслугой правительства Речи Посполитой является создание первого в Европе министерства народного просвещения, превращение проблемы развития образования в государственное дело, в реформах последней четверти XVIII в. можно обнаружить внутренние противоречия и, главное, проблематичность их реализации на практике. А. А. Савичу представляется, что инициаторы реформ были во многом идеалистами, энтузиастами, глубоко верящими в идеального человека, при этом они потеряли чувство пространства и времени и мечтали о воздушных замках. Новая школьная система не могла исправить обычаи польской шляхты, дисциплинировать ее, не отменяла она и тяжкой доли крестьянства. Чрезвычайно широкой была планируемая учебная программа, которую не могли бы освоить ученики, а кроме того, не способны были бы реализовать оставшиеся на прежних местах учителя. Важно также, что реформы Эдукационной комиссии, предполагая сделать образование национальным, совершенно игнорировали интересы двух восточнославянских народов, которые оказались в рамках Речи Посполитой, — белорусов и украинцев [16, с. 310—312]. Уже в этих выводах можно обнаружить глубокое понимание исследователем проблемы развития образования на территории Беларуси. Безусловно, эти выводы сохраняют свое значение и для современной исторической науки, тем не менее они не нашли должного отклика в наших вузовских или школьных пособиях по истории соответствующего периода.

В качестве положительной стороны изданной в Киеве работы А. А. Савича можно еще раз отметить его стремление не замыкаться в узких пространственных рамках культурных процессов Речи Посполитой. Ученый обращает внимание, что польскую школьную реформу последней четверти XVIII в. следует связывать с общей педагогической тенденцией, характерной для стран Западной Европы, главным образом, для Франции. Именно в это время западноевропейское общество чрезвычайно увлеклось вопросами образования или, шире, просвещения. Это увлечение было сродни некой мании, или моде [16, с. 310].

Впоследствии Савич обратился к теме хозяйственной деятельности монастырей и их роли в колонизации Русского Севера. И при разработке темы Александр Антонович широко использовал архивные материалы, вдумчивый анализ которых позволял делать выводы, остающиеся актуальными и на современном этапе. По-прежнему ученого отличал широкий охват тематики, стремление рассматривать все стороны выбранного явления. В итоге сами исследования оказывались большими по объему, что создавало дополнительные сложности по их публикации. Подготовленный ученым к 1927 г. труд по истории Соловецкого монастыря был опубликован лишь частично на личные средства автора. Видимо, в последующие публикации по истории монастырей Русского Севера вошли части этой более ранней работы.

А. А. Савич рассматривал монастырь как крупное вотчинное хозяйство, «феодальную сеньорию», обладавшую рядом феодальных вольностей. Монастырь вместе с сетью многоотраслевого хозяйства (наряду с земледелием, животноводством, соляными, рыболовными и иными промыслами) содержал собственное войско и обладал определенной самостоятельностью, которой не собирался поступаться. На примере Соловецкого монастыря ученый создает картину сложного вотчинного хозяйства, объединявшего отдаленные земельные владения и угодья в одну хозяйственную единицу. Сам островной Соловецкий монастырь, в котором была сосредоточена вотчинная администрация, на длительное время оказывался отрезанным от материка, однако хозяйственная жизнь не прекращалась. Работа администрации была налажена настолько эффективно, что даже во время знаменитого «Соловецкого сидения» она продолжала функционировать, несмотря на все старания правительства Алексея Михайловича перестроить ее работу в свою пользу [5, с. 206].

В монографии «Соловецкая вотчина XV—XVII вв.» А. А. Савич применил как хронологический, так и проблемный методы изложения материала. Одной из ключевых проблем, к которой обратился ученый, было монастырское соляное хозяйство. По его мнению, «в XV—XVII вв. в руках северно-русского монастыря почти целиком оказалась главнейшая отрасль хозяйства Русского Севера — соляная промышленность» [6, с. 47].

Исследования А. А. Савича в области монастырской солепромышленности и солеторговли признаются этапными в разработке данной проблематики. Более того, именно А. А. Савич создал первый труд по истории соляной торговли и солеварения, основанный на архивных материалах, прежде всего на приходно-расходных книгах монастыря. Ученый обстоятельно рассмотрел организацию производства соли в каждом из усолий, представляющем собой самостоятельное предприятие. По мнению ученого, именно на соляном производстве главным образом концентрировалось хозяйство соловецкой вотчины [5, с. 93]. Анализ соляной торговли Соловецкого монастыря позволил прийти к выводу, что его главным рынком сбыта был регион Приморья и Вологда, откуда соль распространялась иногородними купцами, которые, в свою очередь, продавали соль из соловецких варниц не только в центре России, но и на северо-западе [5, с. 133—134]. Ученый отмечает также, что самой торговлей могли заниматься не только представители усолий, но и крупные перекупщики — купцы и зажиточные крестьяне. При этом «продавалась соль всегда крупными партиями, что не позволяет видеть в покупателе-оптовике непосредственного потребителя» [5, с. 135].

А. А. Савич останавливается и на вопросе о причинах концентрации солепродажи и соледобычи в руках монастырей, отсутствия у них конкурентов в лице правительственных и частных учреждений. Связано это было с предоставленными монастырям посредством выдачи так называемых тарханных грамот льготами. Однако на определенном этапе государство начинает бороться с чрезвычайными привилегиями монастырей. Эта борьба заканчивается своего рода компромиссом: монастырь обязался платить соляные пошлины, но правительству пришлось отказаться от взимания оброков с монастырских владений [5, с. 169].

Привилегированное положение монастырей оказывалось, по мнению ученого, также одним из важнейших факторов, способствовавших их активной роли в хозяйственном освоении, колонизации восточных и северных областей России. В другой своей монографии «Главнейшие моменты монастырской колонизации Севера XIV—XVII вв.» А. А. Савич делает вывод, что именно привилегированность монастырей, а также легкость их образования и примитивность устройства являлись «заманчивым мотивом и важнейшим стимулом для каждого основателя новой пустыни» [6, с. 116]. Ученый резонно отмечает, что аскетический идеал в создании монастырей давно был отодвинут на второй план житейскими и чисто практическими его функциями. Сама монастырская колонизация осуществлялась не на пустые места, а шла по уже проложенному руслу. Монастырь не был «пионером заселения центральных русских областей: везде он наталкивался на крестьянские селения, и во всех почти известных нам случаях образования нового монастыря вспыхивала обостренная борьба между пришельцем-старцем и местным крестьянским населением». Но царские жалованные грамоты, безусловно, отдавали победу в этой борьбе монастырям. Иная ситуация складывалась во взаимоотношениях монастырей с поместным землевладением, в этом случае государство оказывалось на стороне второго. Поэтому А. А. Савич обратил внимание на то обстоятельство, что монастырская колонизация происходит в том регионе, где поместно землевладение либо отсутствовало, либо было незначительным [6, с. 115].

Достаточно подробно при изучении истории монастырей останавливается А. А. Савич и на проблеме так называемого «Соловецкого сидения» 1668—1676 гг. [5, с. 249—280]. В данном вопросе снова проявляется такая характерная черта ученого-историка, как стремление всесторонне осветить выбранную для изучения тему. Так, при анализе причин и истоков соловецкого восстания в центре внимания А. А. Савича оказывается проблема сущности старообрядчества. Важно также отметить, что при анализе обозначенной проблематики ученый дает обстоятельный историографический обзор. Внимание к исследованиям предшественников, в некоторых случаях заочная полемика с ними весьма характерны и для других работ А. А. Савича. В этом отношении чрезвычайно показательным является разработка еще одной важнейшей проблемы, оказавшейся в центре внимания исследователя, — интервенции Речи Посполитой в Российское государство в начале XVII в.

По вопросу о польско-литовской военной интервенции в Россию начала XVII в. у А. А. Савича сложилась своя собственная концепция, которая вместе с обозначенной проблемой охватывает и понимание ученым общего характера и содержания наиболее трагического, сложносоставного и многопланового явления в истории России Нового времени — так называемого «Смутного времени». В представлении А. А. Савича польско-литовская интервенция начинается вместе с началом реализации авантюры Лжедмитрия I. Он категорически утверждает, что польская шляхта «создала военную базу для второго самозванца точно так же, как несколько лет перед этим та же польская шляхта обеспечила успех Лжедмитрия I» [13, с. 179]. В другом месте ученый еще более категоричен: «мы решительно заявляем, что польское правительство и шляхта не только зорко и внимательно следили за ходом развивающейся самозванщины, но и оказывались и главными виновниками ее» [13, с. 188]. В своей научно-популярной переработке своей работы ученый первую главу прямо назвал: «Лжедмитрий I — агент польской интервенции» [11, с. 7—21]. В этом тезисе А. А. Савича заключается наиболее принципиальное отличие его позиции от концепции крупнейшего специалиста по истории Смуты С. Ф. Платонова. Последний был убежден, что первый самозванец был исключительно «плодом русской интриги»: с помощью Лжедмитрия московское боярство пыталось напасть на Бориса Годунова [18, с. 270]. Близкие идеи высказывал и М. Н. Покровский, против концепции которого наряду с другими историками решительно выступал А. А. Савич в специально изданном сборнике статей. М. Н. Покровский считал, что польская шляхта стала интересоваться Лжедмитрием I только после того, как тот стал реальной силой, за которым стояло казачество и масса угнетенных и разоренных людей. Если бы не было этой массы, польским помещикам и не пришло бы в голову помогать Лжедмитрию [19, с. 67]. А. А. Савич решительно отвергает это мнение и, более того, утверждает, что именно «Польша дала Лже­дмитрию ядро его армии». «Только при наличии этого ядра Лжедмитрий отважился перейти русскую границу» [13, с. 195].

А. А. Савич обстоятельно рассматривает политику Лжедмитрия I в период его нахождения на московском престоле. В отличие от М. Н. Покровского, считавшего, что самозванец был «царем определенной дворянской группы, детей боярских и заокских городов, царем “военных людей”» [20, с. 34], ученый настаивает, что в действиях «царя Дмитрия» нельзя проследить ярко выраженное направление его политики. Лжедмитрий должен был действовать крайне осторожно, он не мог сразу приступить к выполнению своих обязательств по отношению к Польше, иначе он был бы немедленно свергнут [13, с. 198—199].

В оценке характера восстания под руководством Болотникова А. А. Савич в полной мере отдал дань господствовавшему в исторической науке его времени упрощенному пониманию сущности социальных конфликтов, сводящихся к как будто все объясняющему понятию классовой борьбы. Непререкаемым авторитетом для ученого служит указание «товарища Сталина» о болотниковском восстании как массовом крестьянском движении. Причина же поражения этого восстания заключалась «в общих условиях и свойствах крестьянских войн, в их стихийности и неорганизованности, в том, что не было еще рабочего класса, могущего возглавлять крестьянское движение» [13, с. 204, со ссылкой на работу И. В. Сталина «Беседа с немецким писателем Э. Людвигом»].

О решающей роли поляков А. А. Савич говорит и при рассказе об авантюре второго Лжедмитрия. «Потерпев поражение с Лжедмитрием I, польское правительство и шляхта пытаются достигнуть своей цели при помощи второго самозванца» [11, с. 21]. Сама польская интервенция видится ученому как сложный процесс, состоящий из нескольких этапов, причем начало неприкрытой интервенции (поход Сигизмунда III осенью 1609 г.) — это «только наиболее ярко выраженная стадия интервенции» [11, с. 7]. К этой стадии власти Речи Посполитой («польское правительство и шляхта») перешли только после того, как орудие в лице самозванцев оказалось уже мало пригодным [13, с. 208]. Неофициально, по мнению Савича, война Российского царства с Речью Посполитой уже происходила, поход же Сигизмунда представлял собой только «дальнейший и новый этап в интервенции, вызванный осложнившимися обстоятельствами русско-шведских отношений» [13, с. 214]. Цель же этого похода была проста — расширение территории Польши [13, с. 211]. Этот «открытый» этап интервенции завершается только с заключением Деулинского перемирия в декабре 1618 г. Но оно не было залогом прочного мира и заключало в себе причины неминуемой будущей войны [10, с. 112]. Российскому государству необходима была передышка после тяжелейших лет «смутного времени». После же восстановительного периода «русский народ», «собрав свои силы», смог окончательно «выбросить с родной земли польско-литовских интервентов» [13, с. 243].

Таким образом, А. А. Савич создал завершенную концепцию российско-польских отношений начала XVII в. Многие из ее положений не прошли проверку временем. Тем не менее исследователь проблемы интервенции Речи Посполитой занял свое место в историографии истории России XVII в. Значимость фигуры А. А. Савича как исследователя именно проблемы польско-литовской интервенции в Россию в начале XVII в. была официально признана партийным руководством уже в конце 1930-х гг. Именно так необходимо расценивать тот факт, что именно ему доверили написать соответствующую часть сборника, посвященного разоблачению концепции М. Н. Покровского. Позднее именно его концепция ляжет в основу изложения ключевых событий Смуты в ряде параграфов официальных вузовских учебников по истории СССР [21, § 6—12.]. И хотя фамилия А. А. Савича не значится в числе авторов указанного учебника, в предисловии его составители посчитали необходимым указать на использование материалов ученого.

Александр Антонович Савич уже в первой своей научной работе очень убедительно зарекомендовал себя как основательный, даже фундаментальный, чрезвычайно вдумчивый и кропотливый исследователь, старающийся найти объективные причины тех или иных явлений, не устающий работать с многочисленными источниками и предшествующей историографией. На протяжении всего своего творческого пути ученый неоднократно подтверждал данную ему В. И. Пичетой характеристику «историка-монографиста». Три основные темы его научных интересов, указанные выше, вылились в несколько монографий, и при этом они не включали в полном объеме подготовленные тексты исследований. При этом не нужно забывать, что неутомимый ученый имел чрезвычайно насыщенную педагогическую практику.

Благодаря своим высокопрофессиональным исследовательским работам А. А. Савич занял достойное место в советской — российской и белорусской — историографии. К сожалению, ни один труд ученого не был переиздан. Между тем белорусскому читателю были бы весьма интересны его работы, касающиеся важнейших явлений в развитии культуры восточнославянских земель, находившиеся в составе Речи Посполитой. Полное же издание магистерской диссертации белорусского историка-слависта с современным комментарием стало бы событием в историографии.

ЛИТЕРАТУРА

1. Рукопись характеристики А. А. Савича В. И. Пичетой // Архив Российской академии наук. Ф. 1548. Оп. 1. Д. 439. (Автор глубоко признателен Е. В. Барановой, которая подготовила данный материал.)

2. Александр Антонович Савич // Пермский край. Энциклопедия [Электронный ресурс]. 2008. Режим доступа: http://enc.permkultura.ru/showObject.do?object=1803701888&viewMode=B_1803401803. Дата доступа: 04.03.2010.

3. Савич, А. А. Прошлое Урала: исторические очерки / А. А. Савич. Пермь, 1925. 133 с.

4. Савич, А. А. Очерки истории крестьянских волнений на Урале в XVIII—XX вв. / А. А. Савич. М. : Изд-во Всесоюз. о-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1931. 178 с.

5. Савич, А. А. Соловецкая вотчина XV—XVII вв. (Опыт изучения хозяйства и социальных отношений на Крайнем русском Севере в Древней Руси) / А. А. Савич. Пермь : О-во ист., философ. и соц. наук при Пермском гос. ун-те, 1927. 280 с.

6. Савич А. А. Главнейшие моменты монастырской колонизации Севера XIV—XVII вв. / А. А. Савич // Сб. общества ист., философ. и соц. наук при Пермском гос. ун-те. 1929. Вып. 3. С. 47—116.

7. Савич, А. А. Монастырское землевладение на русском Севере XIV—XVII в. / А. А. Савич // Уч. зап. Пермского гос. ун-та. 1930. Вып. 2. С. 1—229.

8. Савич, А. А.  Польско-литовская  интервенция в эпоху великой Московской смуты / А. А. Савич // Сб. общества ист., философ. и соц. наук при Пермском гос. ун-те. 1927. Вып. 2. С. 58—87.

9. Савич, А. А. Борьба русского народа за свою независимость на северо-западной окраине в середине XIII в. / А. А. Савич // Уч. зап. МГПИ им. К. Либкнехта. 1939. № 4. Сер. историч. Вып. 2. С. 22—26.

10. Савич А. А. Деулинское перемирие 1618 г. / А. А. Савич // Уч. зап. МГПИ им. К. Либкнехта. Сер. историч. Вып. 2. 1939. С. 49—112.

11. Савич, А. А. Борьба русского народа с польской интервенцией в начале XVII в. / А. А. Савич. М. : Соцэкгиз, 1939. 55 с.

12. Савич, А. Разгром польской интервенции в XVII в. / А. Савич, О. Ровинский. М. : Изд-во ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1938. 59 с.

13. Савич, А. А. Польская интервенция начала XVII в. в оценке М. Н. Покровского / А. А. Савич // Против исторической концепции М. Н. Покровского. Сб. статей. Ч. 1. М.; Л. : Изд-во АН СССР, 1939. С. 179—243.

14. Савич, А. А. Освобождение Москвы / А. А. Савич // Великое дело Минина и Пожарского: сб. / под ред. Н. М. Добротвора. Горький : Горьк. гос. пед. ин-т им. А. М. Горького, 1943. 144 с.

15. Савич А. А. Борьба за Белоруссию и Украину в 1654—1667 гг. / А. А. Савич // Уч. зап. Московского гос. пед. ин-та. Кафедра истории СССР. 1947. Т. 2.

16. Савич, А. Нариси з iсторii культурних рухiв на Вкраiнi та Бiлорусi в XVI—XVIII в. / А. Савич. Київ : Всеукр. акад. наук, 1929. 321 с.

17. Савич, А. А. Западно-русские униатские школы XVII—XVIII веков / А. А. Савич // Труды БГУ. Б.г. № 2—3. С. 98—123.

18. Платонов, С. Ф. Лекции по русской истории / С. Ф. Платонов. М. : Высш. шк., 1993. 736 с.

19. Покровский, М. Н. Русская история в самом сжатом очерке / М. Н. Покровский. М.; Л. : Огиз «Московский рабочий», тип. «Красный пролетарий», 1931. 268 с.

20. Покровский, М. Н. Русская история с древнейших времен: в 4 т. / М. Н. Покровский. М. : Гос. изд-во, 1922. Т. 2. 236 с.

21. История СССР. Т. 1: С древнейших времен до конца XVIII века / под ред. Б. Д. Грекова, С. В. Бахрушина, В. И. Лебедева. 2-е изд. М. : ОГИЗ, Гос. изд-во полит. лит-ры, 1948. 744 с.

Summary

This article is devoted to creative way of one of the first professors of the BSU, to the professional historian A. A. Savich. The author of this article considers the three basic directions of researches of the scientist — education system development on the Belarus earths in Polish-Lithuanian Commonwealth, the Russian-Polish relations in first half XVII century, economic activities of monasteries.