Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Махнач А. І.

Махнач Алексей Иванович — преподаватель кафедры этнологии, музеелогии и истории искусства Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук

Калі ўзгадаць імёны польскіх этнолагаў, якія ў розныя часы займаліся этнаграфічным вывучэннем Беларусі, то першым у спісе павінна быць прозвішча Казіміра Машынскага (1887—1959). Для навукоўцаў з Цэнтральнай Еўропы ён з’яўляецца знакамітым знаўцам славянскай культуры, буйнейшым навуковым аўтарытэтам у галіне славянскай этналогіі і этнаграфіі. У гэтым годзе спаўняецца 50 год з дня яго смерці. Гэта тэрмін захавання аўтарскіх правоў. Супрацоўнікі Інстытута этналогіі і культурнай антрапалогіі Ягелонскага універсітэта па архіўных матэрыялах узнавілі і падрыхтавалі да выдання апошнюю частку грунтоўнай манаграфіі «Народная культура славян», якую Машынскі прысвяціў сацыяльнай культуры, у тым ліку і беларусаў.

На канферэнцыі, якая праходзіла ў Кракаве ў 2006 г. і была прысвечана 80-годдзю заснавання К. Машынскім у Ягелонскім універсітэце першай у свеце кафедры этнаграфіі славян, прымалі ўдзел навукоўцы з Польшчы, Сербіі, Славакіі, Балгарыі, Венгрыі, Беларусі [33, c. 64]. Дакладчыкі са славянскіх краін падкрэслівалі ўклад Машынскага ў этнаграфічнае і этналагічнае вывучэнне ўласных нацыянальных культур. Значны след ён пакінуў і ў этнаграфічным вывучэнні Беларусі. На жаль, пэўным вынікам гэтай канферэнцыі стала выснова, што яго навуковая спадчына, прысвечаная вывучэнню Беларусі, да сённяшняга дня застаецца не апрацаванай. У жыцці і навуковай спадчыне Машынскага можна вылучыць тры перыяды: варшаўскі, кракаўскі і віленскі, якія дазволілі яму ў рознай ступені ажыццявіць свае памкненні ў дачыненні да вывучэння Беларусі і рэалізаваць сябе як этнографа, этнолага і стваральніка ўласнай навуковай школы.

Варшаўскі перыяд. Першая этнаграфічная экспедыцыя К. Машынскага адбылася ў 1914 г. Ён рыхтаваўся да яе загадзя. Яшчэ ў 1912 г., працуючы настаўнікам у Паўночнай Украіне, ён пачаў натаваць этнаграфічныя звесткі пра Украінскае Палессе, якія былі надрукаваны ў часопісе «Зямля» на працягу 1913 г. пад назвай «З Украіны». За гэту працу даследчык быў адзначаны ўзнагародай «Польскага краязнаўчага таварыства» у Варшаве, якое надрукавала яго нататкі асобнай кнігай. Менавіта праз гэта таварыства Машынскі атрымаў дазвол і сродкі на правядзенне этнаграфічнай экспедыцыі на Беларускае Палессе. Ён падрыхтаваў праект двухгадовага этнаграфічнага вывучэння Беларусі. Падчас сваіх доследаў ён збіраўся вывучыць матэрыяльную культуру, затым духоўнае, грамадскае і рэлігійнае жыццё жыхароў Палесся. У прадмове да манаграфіі «Палессе Усходняе» (1928) Машынскі адзначаў, што цяжка знайсці такое месца, якое б вучыла этнографа ці этнолага столькі, як Палессе [19, c. ІІ].

У архіве Ягелонскага універсітэта захоўваецца дакумент, які можна аднесці да вышэйадзначанай экспедыцыі на Беларусь 1914 г. [12, c. 1—32]. Гэта невялікі сшытак, усяго 32 старонкі, які быў запоўнены звычайным алоўкам, з назвай «Нататкі да этнаграфіі Палесся і Беларусі». На першай старонцы К. Машынскі пазначыў літаратурныя крыніцы, з якіх ён збіраўся атрымаць, відаць, першыя навуковыя этнаграфічныя звесткі пра Беларусь. Яны яму былі неабходны і для напісання праекта, і для непасрэднага самастойнага выезду на Палессе. Спіс літаратуры, якую прагледзеў этнолаг, дазваляе меркаваць, што гэтыя запісы рабіліся яшчэ ў самым пачатку яго шляху як даследчыка. Усе матэрыялы датаваліся канцом ХІХ ст. Іх аўтарамі з’яўляліся такія вядомыя беларускія і расійскія этнографы, як М. Харузін, М. Янчук, Дз. Булгакоўскі, М. Нікіфароўскі, У. Завітневіч, Ю. Крачкоўскі, І. Насовіч. Асаблівую ўвагу Машынскі надаў натаванню знакамітай працы «Жывапісная Расія» А. Кіркора.

На Палессе малады даследчык выехаў у чэрвені 1914 г. і накіраваўся да маёнтка А. Кіеніевіча — Дзерэжэвічі над Прыпяццю ў Мазырскім павеце, а потым выехаў да вёскі Дзякавічы на возера Князь. Далей ён збіраўся на лодцы рушыць да вёскі Слаўкавічы на паграніччы Мозырскага і Бабруйскага Палесся, але не паспеў. З пачаткам Першай сусветнай вайны Машынскі пад націскам мясцовых жандармаў быў вымушаны выехаць з Беларусі. Увага да маладога даследчыка з боку жандармаў была звязана з тым, што дзед яго, А. Машынскі, удзельнічаў у паўстанні 1863 г. і быў высланы ў Сібір [5, c. 1]. Пазней ён адзначаў, што значная частка нататнікаў з гэтай экспедыцыі засталася пустая, а фатаграфічныя клішэ амаль не кранутыя [20, c. IV].

Нататкі з экспедыцыі 1914 г. былі падрыхтаваны да друку ў 1918 г., але надрукаваны К. Машынскім толькі ў 1928 г. Справа ў тым, што адно выдавецтва, да якога звярнуўся аўтар, у 1918 г., прыпыніла існаванне, а ў другога не хапіла на гэта выданне грошай. Сам Машынскі, даючы адзнаку сваёй навуковай дзейнасці, пісаў у 1952 г. у аўтабіяграфіі, што найвялікшымі яго працамі трэба лічыць: этнаграфічную манаграфію, прысвечаную аднаму з найбольш цікавых ў этнаграфічным сэнсе краёў Еўропы, — «Палессю Усходняму», і другую працу — трохтомную «Народную культуру славян» [7, c. 18]. Фактычна толькі пасля таго, як Машынскі апрацаваў беларускія матэрыялы, сабраныя на Палессі, ён адчуў энергію асэнсаваць усю славянскую культуру. Пэўным доказам гэтага можа быць параўнанне структуры «Усходняга Палесся» і «Народнай культуры славян», якія фактычна адрозніваюцца толькі прадметам вывучэння: Палессе з аднаго боку і суполка славянскіх краін з другога.

Палявыя матэрыялы, якія былі сабраны Машынскім на Палессі ў 1914 г., дазволілі яму падрыхтаваць навуковы даклад «Вынікі этнаграфічнага даследавання Палесся», які ён агучыў на кангрэсе антраполагаў 1924 г. у Празе [24, с. 13]. Пасля гэтага выступлення Машынскі атрымаў сусветнае прызнане і стаў сябрам міжнароднага інстытута антрапалогіі ў Празе.

У кастрычніку 1922 г. К. Машынскі быў запрошаны на працу ў аддзел славянскай этнаграфіі Інстытута антрапалогіі Варшаўскага навуковага таварыства. Там ён працаваў з такімі знаўцамі этнаграфіі Беларусі, як М. Федароўскі і Ч. Пяткевіч. Тры гады працы ў аддзеле славянскай этнаграфіі Машынскі прысвяціў актыўнаму этнаграфічнаму вывучэнню Беларусі. Наступная этнаграфічная экспедыцыя Машынскага на Беларусь адбылася праз восем гадоў. Дакладных звестак пра гэты выезд на Беларусь няма звестак. Не захавалася і справаздач таварыства, аднак у архіве Ягелонскага універсітэта ёсць здымак з Лунінца, датаваны 1922 г., які можа пацвердзіць факт існавання гэтай экспедыцыі [11, с. 15].

Дакладна вядома другая экспедыцыя К. Машынскага па Палессю 1924 г. Захаваліся палявыя нататкі і палявы дзённік з гэтай экспедыціі. Акрамя гэтага ёсць карта, падрыхтаваная Машынскім да справаздачы ў Варшаўскім навуковым таварыстве, на якой пазначаны маршруты яго даваенных вандровак і шлях экспедыцыі 1924 г. Машынскі наведаў на Берасцейшчыне Лунінец, Драгічын, Спорава і інш. [10, с. 27]. Асноўная ўвага даследчыка была накіравана на вывучэнне матэрыяльнай культуры палешукоў.

Працуючы ў аддзеле этнаграфіі Інстытута антрапалогіі навуковага таварыства Варшаўскага на працягу 1923—1924 гг. К. Машынскі распачаў першыя ў Польшчы планавыя і сістэматычныя палявыя даследаванні па матэрыяльнай культуры. Гэту працу К. Машынскі рабіў двума спосабамі. Першы тычыўся непасрэдна асабістага назірання даследчыка, апісання і замалёўкі розных рэчаў, такіх, напрыклад, як сельскагаспадрчыя прылады працы. Другі спосаб тычыўся збору інфармацыі ад мясцовых жыхароў з дапамогай раней распрацаванных «апытальнікаў». К. Машынскі да 1924 г. распрацаваў два вялікіх апытальніка, якія тычыліся матэрыяльнай культуры. Адзін меў дзве вялікія часткі: матэрыяльная культура, да якой мелі дачыненне жанчыны (ежа, ткацтва, збіральніцтва, адзежа і інш.); другі — матэрыяльная культура, якая тычылася мужчын (апрацоўка глебы, рыбалоўства, гадоўля жывёлы, будаўніцтва і інш.). Аднак гэты падрабязны апытальнік складаўся прыкладна з 20 старонак пытанняў, і карэспандэнту К. Машынскага, каб адказаць на ўсе пытанні, спатрэбілася б вельмі шмат часу толькі на адказы. Другі апытальнік, які быў складзены К. Машынскім, быў кароткім, не меў падзелу па гендэрнаму падыходу і складаўся з 9 старонак [11, с. 26—35].

Сістэматычная праца К. Машынскага з беларускімі карэспандэнтамі была распачата ў 1924 г. Працуючы ў Варшаўскім навуковым таварыстве, ён на бланках таварыства высылаў невялікія анкеты (адзін ліст), якія ўтрымлівалі заданні, пытанні, затым малюнкі і яшчэ адна частка была прапанавана для адказаў. Звычайна анкеты былі машынапісныя, з малюнкамі ці ад рукі, ці пад капірку. Некаторыя анкеты К. Машынскі запаўняў уласна ад рукі і тады яны мелі не 5 пытанняў, якія тычыліся земляробчых прылад працы, а патрабавалі значна шырэйшых звестак па матэрыяльнай культуры таго рэгіёна, куды ён іх накіроўваў. Адзін такі ліст-анкету К. Машынскі даслаў у 1924 г. сваёй сяброўцы з Вільні А. Яблонскай. Гэты ліст меў 16 пытанняў і шэраг дапісак з іншымі пытаннямі [9, с. 29].

У архіве Ягелонскага універсітэта захоўваюцца цікавыя матэрыялы, якія былі прысланы аматарамі, у тым ліку і з Беларусі, па закліку Машынскага. Такім інфарматарам, напрыклад, быў К. Шэмбер з вёскі Плавушка Вілейскага павета. Адзначаючы сваю нацыянальную прыналежнасць, ён пазначыў, што мова, якой ён карыстаецца ў паўсядзённым прыватным жыцці, — беларуская, а па-за межамі дома карыстаецца польскай мовай. Ён даслаў Машынскаму малюнкі і апісанне прылад рыбалоўства, якімі карысталіся на рацэ Віліі [1, с. 145—184].

Тры грунтоўныя сшыткі пад агульнай назвай «Культура вёскі Петракі» ў 1936 г. даслаў К. Машынскаму Я. Штурык з Пастаўскага павета. Першы сшытак прысвечаны ежы, хатнім раслінам, паляванню, рыбалоўству, бортніцтву, гадоўлі хатніх жывёл, другі — земляробству, трэці — аддзенню, жыллю і будаўніцтву. Мапу, якая мела назву «Гміна Відзка — тэрыторыя даследавання Альфонса Беліні за гады 1925/26/27/28», даслаў аматар з Браслаўскага павета. На ёй былі пазначаны маршруты яго асабістых этнаграфічных экспедыцый [4, с. 26].

Падчас сваіх першых этнаграфічных вандровак па Палессі К. Машынскі пазнаёміўся з чалавекам, які стаў яго ўласным інфарматарам да канца жыцця. Ч. Пяткевіч дапамог К. Машынскаму скончыць працу «Усходняе Палессе». Этнаграфічны матэрыял, сабраны К. Машынскім за 6 тыдняў лета 1914 г., не мог яму даць канчатковага ўяўлення аб розных галінах культуры Усходняга Палесся, а ўдакладніць іх пасля 1917 г. было немагчыма. Таму ён карыстаўся звесткамі па культуры гэтага рэгіёна Беларусі ад Ч. Пяткевіча. У архіве Ягелонскага універсітэта захаваліся некалькі лістоў Ч. Пяткевіча да К. Машынскага. Лісты, якія захаваліся, тычыліся матэрыяльнай культуры Усходняга Палесся і распавядалі, напрыклад, пра тое, якім чынам робяць на Палессі падушкі, якіх памераў і чым іх напаўняюць. Ці напрыклад, К. Машынскага цікавілі рэчы адносна посуду для ўжывання гарэлкі [23, c. 9].

Цікава, што навуковыя працы К. Машынскага і Ч. Пяткевіча не толькі сугучныя і вельмі падобныя па зместу, але яшчэ і маюць аднолькавы лёс. І той і другі вывучалі матэрыяльную культуру жыхароў Усходняга Палесся. К. Машынскі быў аўтарам «Усходняга Палесся», Ч. Пяткевіч — «Рэчыцкага Палесся». Працягам стала праца над духоўнай культурай. У 1934 г. К. Машынскі выдаў другую частку «Народнай культуры славян», прысвечаную духоўнай культуры славян. «Духоўная культура Рэчыцкага Палесся» Ч. Пяткевіча была выдадзена пасля смерці аўтара, дзякуючы К. Машынскаму ў 1938 г. Што тычыцца трэцяй часткі «Рэчыцкага Палесся», прысвечанай грамадскай культуры, то яна патрапіла таксама да К. Машынскага, які яе збіраўся выдаць, аднак не паспеў. Я. Клімашэўская, асістэнтка К. Машынскага, якая рэдагавала гэту частку даследавання Ч. Пяткевіча, захавала некалькі параграфаў гэтай працы і перадала іх у канцы 90-х гг. ХХ ст. беларускаму даследчыку У. Васілевічу, які пераклаў іх на беларускую мову і ў 2004 г. надрукаваў пад агульнай назвай «Рэчыцкае Палессе» [32, с. 13]. Што тычыцца апошняй часткі працы К. Машынскага «Народная культура славян», прысвечанай грамадскай культуры, то яна была падрыхтавана да друку перад вайной, аднак не была надрукавана і загінула падчас вайны.

Інтэнсіўная навуковая дзейнасць, якую разгарнуў К. Машынскі на пачатку 20-х гг. ХХ ст. па вывучэнні культуры славян, і ў першую чаргу культуры беларусаў, прынесла яму шырокую вядомасць як у польскіх навуковых колах, так і па-за іх межамі. Пэўным вынікам гэтага прызнання стала пасада загадчыка кафедры этнаграфіі славян у Ягелонскім універсітэце, куды К. Машынскага запрасілі выкладаць у 1925 г.

Кракаўскі перыяд. Ад 1925 г. К. Машынскі быў вымушаны абмежаваць сваю палявую даследчыцкую дзейнасць. Звязана гэта было з наданнем большай увагі выкладанню ў Ягелонскім універсітэце і апрацоўцы ўжо сабраных матэрыялаў. Падчас працы ў Ягелонскім універсітэце К. Машынскі ажыццявіў шэраг значных навуковых праектаў, якія ў тым ліку мелі непасрэднае дачыненне да Беларусі.

Адным з самых важных навуковых праектаў у жыцці К. Машынскага стала падрыхтоўка падручніка «Народная культура славян», які ён збіраўся прапанаваць студэнтам. К. Машынскі ўзгадваў, што, толькі пачаўшы выкладаць у 1926 г. у Ягелонскім універсітэце, ён адразу зразумеў, што без добрага падручніка студэнты не змогуць ахапіць усе акалічнасці культуры славян праз лекцыі [17, с.7].

Першая частка падручніка, якая пабачыла свет у 1928 г., была цалкам пабудавана на матэрыяле, уласна сабраным даследчыкам. Яна была прысвечана матэрыяльнай культуры славян. Для працы над другой часткай па духоўнай культуры славян ён прыцягнуў сваіх вучняў — студэнтаў Ягелонскакага універсітэта ў Кракаве і універсітэта Стэфана Баторыя ў Вільні. Для гэтай працы ў 1930 г. К. Машынскі распрацаваў спецыяльны апытальнік. Ён складаўся з 21 раздзела, галоўных інструкцый і прыкладна з 227 пытанняў. Зразумела, што звычайны карэспандэнт К. Машынскага не здолеў бы прафесійна апрацаваць такую вялікую колькасць матэрыяла. Для гэтай працы былі скарыстаны найбольш адказныя вучні К. Машынскага — Я. Клімашэўская і Е. Абрэмбскі. Акрамя іх, у этнаграфічнай экспедыцыі 1930 г. па збору беларускага этнаграфічнага матэрыялу ўдзельнічалі студэнты — сябры этналагічнага гуртка пры музеі універсітэта ў Вільні. Гэта была М. Знамероўска-Пруферава, якая збірала матэрыял вакол Вільні [22, с. 7856/104]. Л. Туркоўскі апрацаваў Гродзенскі, Лунінецкі, Пінскі, Кобрынскі, Косаўскі, Ваўкавыскі, Баранавіцкі, Слонімскі, Валожынскі і Лідскі паветы. [22, с. 7856/63, 65, 74—83]. М. Пецюкевіч даследаваў сваю радзіму: паветы Браслаўскі, Дзяснінскі, Пастаўскі, Вілейскі, Ашмянскі [22, с. 7856/67–73]. У апытальніках для кожнага рэгіёна былі ўласныя інструкцыі К. Машынскага. Так, Л. Туркоўскі і М. Пецюкевіч мелі наступныя інструкцыі, які былі прыпісаны ў дадатку да апытальніка ў самым канцы: 1) весці размовы на мове суразмоўцаў, 2) натаваць не толькі тое, што патрабуе апытальнік, а значна шырэй, фактычна ўсё, што можна выцягнуць з інфарматара [22, с. 7856/136]. Матэрыялы з гэтай экспедыцыі К. Машынскі паклаў за аснову дзвюх частак «Народнай культуры славян», якія ўбачылі свет у 1934 і 1939 г.

Другі значны навуковы праект, які К. Машынскі распачаў у Кракаве, тычыўся працы над «Атласам народнай культуры ў Польшы», які павінен быў ахопліваць і беларускія землі. Частку матэрыялаў, якая тычылася духоўнай культуры К. Машынскі збіраў праз апытальнік, які быў надрукаваны ў краязнаўчым часопісе «Орлі лот» у 1930 г. Праз гэты часопіс ён звярнуўся да вучнёўскай моладзі з прапановай уключыцца ў навуковую дзейнасць і паспрабаваць сабраць звесткі пра «Ноч перад святам Божага Нараджэння». З Беларусі на зварот навукоўца адгукнулася дастаткова вялікая колькасць маладых карэспандэнтаў. Усяго ў архіве інстытута этналогіі Ягелонскага універсітэта захоўваеца больш за сто лістоў з Беларусі. Звычайна адказы дасылалі вучні розных класаў гімназіі. Геаграфія адказаў была дастакова шырокая — Бяроза-Картузская, Пружаны, Пінск, Кобрын, Лунінец, Драгічын, Брэст, Столін, Ліда, Навагародак, Вільня і інш. Шэраг лістоў мелі дастаткова поўныя адказы. У першую чаргу гэта лісты вучняў, якія прымалі ўдзел у дзейнасці якіх-небудзь краязнаўчых аб’яднанняў. Напрыклад, ліст, датаваны 13.04.1931, даслала В. Дастаеўская, якая была аматарам «Кола краязнаўчага імя Я. Юндзіла вучняў дзяржаўнай семінарыі ў Пружанах» [22, с. 1224]. Акрамя гэтага, лісты прыходзілі з пячаткамі краязнаўчых колаў з Вільні і Жыровіч. Сустракаюцца і калектыўныя адказы, як, напрыклад, ад вучняў І і ІІ класа дзяржаўнай семінарыі са Шчучына [22, с. 1209]. Акрамя гэтага даследавання, праз «Орлі лот» К. Машынскі прапанаваў шэсць розных апытальнікаў. Гэта былі «Народныя астранамічныя веды і некаторыя вераванні аб нябесных цялах» у 1931 г. ці «Аб народных музычных інструментах» 1932 г. Былі, відаць, і іншыя заклікі, таму што захаваліся некаторыя адказы на іх. Напрыклад, вучань І. Тарашкевіч даслаў беларускія песні з ваколіц Ліды [22, с. 179]. У. Піліповіч з Брэста на кірыліцы даслаў сшытак, які меў назву «Народная лирика. Песни петые и продиктованные моей матерью Еленой Ивановной Обламской за конец 1928 и за весь 1929 год». [22, с. 279].

Яшчэ адным важным праектам К. Машынскага стала выданне разам з мовазнаўцам К. Нітшам часопіса «Люд славянскі», першы нумар якога пабачыў свет у 1929 г. Пасля пераезду ў Вільню К. Машынскі далучыўся да рэдакцыйнай рады часопіса «Балтыкославіка». Сярод матэрыялаў гэтых часопісаў быў шэраг артыкулаў, прысвечаных розным аспектам культуры беларусаў, аўтарамі якіх былі А. Лучкевіч, С. Станкевіч, Ц. Эрэнкрэйцава, сам К. Машынскі і яго вучань Ю. Абрэмбскі.

Падрыхтоўка шэрага праектаў і актыўная педагагічная дзейнасць не змаглі запыніць жадання К. Машынскага яшчэ раз наведаць Беларусь з этнаграфічнай экспедыцыяй. Яна адбылася ў 1926 г. на аўтамабіле «Орбіс» [8, c. 127—171]. Экспедыцыя была арганізавана Л. Савіцкім, прафесарам геаграфіі Ягелонскага універсітэта, якому і належаў аўтамабіль. Акрамя Л. Савіцкага і К. Машынскага, у экспедыцыі ўдзельнічалі С. Валасовіч — глебазнаўца і В. Арміцкі, які вывучаў гаспадарку [26, c. 10]. Цікава, што К. Машынскі яшчэ раней пісаў, што яму было б цікава паўдзельнічаць у комплекснай экспедыцыі па вывучэнні Палесся, якая б складалася з заатэхніка, этнографа, лінгвіста і мастака-фатографа [16, с. 124]. Што тычыцца мастака-этнографа, то сам К. Машынскі выдатна валодаў і алоўкам і фотаапаратам. Справа ў тым, што падчас этнаграфічных экспедыцый ён толькі часткова карыстаўся фотаапаратам, а вялікую колькасць замалёвак рабіў сам. Гэта былі схематычныя малюнкі рэчаў, пабудоў, адзежы і нават некаторых інфарматараў. Абсалютная большасць з 1138 малюнкаў, якія патрапілі ў першы том «Народнай культуры славян», зроблена ўласна К. Машынскім. Аднак не толькі ва ўласным таленце справа, а яшчэ і ў адукацыі. Цудоўна маляваць ён навучыўся ў Акадэміі мастацтваў у Кракаве пад кіраўніцтвам вядомага польскага мастака прафесара Ё. Мехоффера [3, c. 209].

Экспедыцыя «Орбіс» працягвалася 41 дзень і праходзіла ў час летніх вакацый. Пачалася 1 жніўня і скончылася 11 верасня 1926 г. Часткова шлях экспедыцыі праходзіў праз польскія, літоўскія і ўкраінскія землі [26, с. 12]. Цікавымі з’яўляюцца нататкі К. Машынскага, так як яны фактычна зроблены з акна аўтамабіля. Спачатку ён імкнуўся рабіць іх падчас руху, аднак гэта не зусім у яго атрымалася, аўтамабіль увесь час трусіла. Таму ён быў вымушаны іх уласна перапісаць [13, с. 16].

Традыцыя ўдзельнічаць у сумесных экспедыцыях з Л. Савіцкім працягнулася ў 1927 і 1928 г. Тады К. Машынскі разам з вучнем Абрэмбскім удзельнічалі ў вывучэнні Балгарыі, а потым і Македоніі. Праз 6 год, у 1934 г., ужо ў той час, калі Машынскі прыпыніў свае ўласныя палявыя доследы Палесся, іх працягнуў менавіта Ю. Абрэмбскі. Як піша даследчык навуковай спадчыны Ю. Абрэмбскага А. Энгелькінг, менавіта «дзякуючы К. Машынскаму Ю. Абрэмбскі перажыў навуковае захапленне Палессем» і пасля навучання ў сусветна знакамітага этнолага Маліноўскага накіраваўся менавіта туды [35, с. 225]. Па выніках экспедыцыі на Палессе Ю. Абрэмбскі падрыхтаваў працу «Архаічнае Палессе», выдадзеную толькі ў 2007 г.

У хуткім часе К. Машынскі атрымаў запрашэнне ўзначаліць кафедру этналогіі і этнаграфіі ва універсітэце Стэфана Баторыя ў Вільні. Дакладна не вядома, што паўплывала на прыняцце рашэння аб пакіданні Ягелонскага універсітэта з яго еўрапейскім узроўнем і традыцыямі і пераход у рэгіянальны для таго часу універсітэт у Вільні. Магчыма гэта была магчымасць атрымаць званне прафесара (profesora zwyczajnego), а магчыма і жаданне быць бліжэй да Палесся, каб працягнуць яго вывучэнне. Пасля пераезду К. Машынскага ў Вільню ў 1935 г. адзіная ў Польшчы кафедра этнаграфіі славян Ягелонскага універсітэта была пераназвана ў кафедру славянскай дыялекталогіі, якую ўзначаліў прафесар М. Малецкі.

Віленскі перыяд. Адным з чыннікаў, якія паўплывалі на прыняцце К. Машынскім рашэння пераехаць у Вільню, магло быць віленскае навуковае этнаграфічнае асяроддзе, якое было добра яму вядома. Кафедра этналогіі і этнаграфіі ва універсітэце Стэфана Баторыя была створана яшчэ ў 1924 г. З моманту адкрыцця да 1935 г. ёю кіравала Ц. Бодуэн дэ Куртэнэ-Эрэнкрэйцава. К. Машынскі ведаў Ц. Эрэнкрэйцаву яшчэ з часоў працы ў аддзеле славянскай этнаграфіі Інстытута антрапалогіі Варшаўскага навуковага таварыства. У 1935 г. яна пераехала ў Варшаву і ўзначаліла кафедру этнаграфіі Польшчы Варшаўскага універсітэта, прапанаваўшы на сваю былую пасаду кандыдатуру К. Машынскага. Кафедра, якую пакінула Ц. Эрэнкрэйцава К. Машынскаму, мела добрыя навуковыя традыцыі, у тым ліку ў вывучэнні Беларусі. Гісторыя кафедры этналогіі і этнаграфіі Віленскага універсітэта Стэфана Баторыя пачалася ў 1924 г., калі была створана этнаграфічная майстэрня і этнаграфічны музей пры ёй. Асноўнай задачай дзейнасці кафедры, як пісала яе стваральніца Ц. Эрэнкрэйцава, «было запаўненне лакун у вобласці этнаграфіі польскай, літоўскай і беларускай» або іншымі словамі, якія яна ўжывала, «на землях былога ВКЛ» [2, с. 77]. Гэта адбілася і на музеі, які насіў тэрытарыяльны характар. Пэўныя рэгіёны, якія былі ахоплены даследчымі інтарэсамі кафедры і музея, уключалі ў сябе Віленшчыну, Наваградчыну, часткова тэрыторыю беларускага Палесся і ваяводстваў Гарадзенскага і Беластоцкага.

У 1935 г. К. Машынскі атрымаў пасаду прафесара ва універсітэце Стэфана Баторыя і пачаў чытаць курс лекцый «Агульныя рысы этнаграфіі еўрапейскай вугра-фінскай і балцкай» [29, с. 11]. Гэты курс працягваў традыцыі, закладзеныя Ц. Эрэнкрэйцавай, якая чытала лекцыі па «Агульнай этнаграфіі (Афрыка і Амерыка)», «Абраднасці польскага народа», «Этнаграфіі Польшчы і ВКЛ» і «Фіна-уграм» [27, с. 8; 28, с. 8].

К. Машынскі і Ц. Эрэнкрэйцава сутыкнуліся з пэўнымі праблемамі выкладання этнаграфіі і этналогіі студэнтам. К. Машынскі вырашыў стварыць падручнік «Народная культура славян», працу над якім ён працягнуў і ў Вільні. Ц. Эрэнкрэйцава пайшла іншым шляхам. Яна вырашыла стварыць этнаграфічны музей пры кафедры або, як яна пісала, «лабараторыю культуры, у якой бы студэнты змаглі пазнаёміцца з народнай культурай не толькі праз навуковую літаратуру» [2, с. 82].

Дзякуючы намаганням Ц. Эрэнкрэйцавай і К. Машынскага пры кафедры было падрыхтавана маладое пакаленне этнолагаў, якія ўслед за сваімі прафесарамі звярнуліся да актыўнага этналагічнага вывучэння Беларусі. Імі ў сакавіку 1925 г. быў створаны гурток студэнтаў-этнолагаў Віленскага універсітэта, які ўзначаліў М. Дзядовіч. У розны час сябрамі гэтага калектыву былі М. Знамяроўска-Пруферава, Л. Туркоўскі, В. Дыноўскі, М. Пецюкевіч, З. Карыбуціяк і інш. Яны запрашалі прафесараў па сумежных дысцыплінах, слухалі іх даклады, дыскутавалі, чыталі ўласныя рэфераты. Акрамя гэтага, праводзілі актыўную навуковую дзейнасць. У 1930 г. магістрат Вільні вылучыў ім 1000 злотых на правядзенне комплекснай этнаграфічнай экспедыцыі ў вёсцы Мешканцы, Віленска-Трокскага павета, дзе вяскоўцы, як піша М. Знамяроўска-Пруферава, «казалі па па-польску, па-літоўску і па-беларуску» [30, с. 5]. Сябрамі гуртка быў сабраны шэраг этнаграфічных прадметаў, апытаны мясцовыя жыхары, запісаны на фанограф народныя мелодыі, а па выніках экспедыцыі быў выдадзены зборнік этнаграфічных прац маладых адмыслоўцаў, які зваўся «Этнаграфіка».

Студэнты, сябры гуртка, адказвалі за вызначаныя накірункі дзейнасці этнаграфічнага музея пры кафедры. М. Знамяроўска-Пруферава адказвала за рыбалоўства, водныя камунікацыі, жывёлагадоўлю і паляванне, В. Дыноўскі — за народнае рамяство і мастацтва, Л. Туркоўскі — за ганчарства і ткацтва, а О. Свяневічава — за духоўную культуру. Свае музейныя калекцыі яны папаўнялі ў час самастойных этнаграфічных экспедыцый. Акрамя гэтага, у фонды музея дастаўляліся матэрыялы, ахвяраваныя асобамі, у тым ліку сялянамі Наваградскага ваяводства, сябрамі розных навуковых гурткоў, напрыклад удзельнікамі краязнаўчага гуртка вучняў гімназіі А. Міцкевіча ў Вільні [31, с. 10].

Студэнты К. Машынскага універсітэта Стэфана Баторыя М. Пецюкевіч, Л. Туркоўскі, М. Знамяроўска-Пруферава, З. Корыбутыяк, В. Дыйноўскі атрымалі моцную падтрымку з боку прафесара. Яны ўсе падрыхтавалі і абаранілі магістэрскія працы ў К. Машынскага.

Падчас працы ў Вільні адбылася апошняя этнаграфічная экспедыцыя К. Машынскага на Палессе. Яна была ажыццёўлена ў 1932 г. разам з украінскім этнамузыкаведам Ф. Калесам. Экспедыцыя цягнулася два тыдні. За гэты час К. Машынскі і яго сябра наведалі некалькі дзесяткаў вёсак у Столінскім і суседніх паветах. Праз тры гады ў часопісе «Люд славянскі» К. Машынскі надрукаў два артыкулы. Першы быў прысвечаны гістарыяграфіі беларускага народнага музыказнаўства ад пачатку ХІХ ст. і да пачатку 30-х гг. ХХ ст. У гэтым артыкуле ёсць спасылкі на савецкія артыкулы, прысвечаныя музыцы. Так, К. Машынскі спасылаецца на артыкул Я. Дрэйзіна «Кастрычнік і беларуская музыка», надрукаваны ў часопісе «Узвышша» ў 1927 г. Трэба адзначыць, што пільнай увагі К. Машынскага да этнаграфічных матэрыялаў, якія з’яўляліся як у савецкай Расіі, так і ў савецкай Беларусі, не было. Таму яму ў гэтай працы дапамагала М. Знамяроўска-Пруферава, якая «дастала» савецкія артыкулы і бібліяграфічную інфармацыю па тэме яго артыкула [20, c. 75]. Сярод уласных сувязей К. Машынскага з савецкімі этнографамі неабходна прыгадаць яго перапіску і абмен навуковай літаратурай з Д. Зяленіным [25, c. 277—287].

Другі артыкул К. Машынскага быў прысвечаны вынікам, якіх дасягнула экспедыцыя 1932 г. Сярод іх неабходна прыгадаць каля 220 запісаных тэкстаў песен і 81 мелодыю, запісаную на фанограф. Відаць, гэтым займаўся ўласна К. Машынскі падчас экспедыцыі. Дапамагала К. Машынскаму ў гэтым яго асістэнтка Я. Клімашэўская, якая за ўласныя грошы аплаціла праезд, толькі б, як піша К. Машынскі, пазнаёміцца з Палессем [15, c. 70]. Перад вайной ім былі падрыхтаваны да друку тэксты палескіх песень, якія ён збіраў разам з Ф. Калесам. На жаль, ён не паспеў іх выдаць, і зараз яны знаходзяцца ў архіве Ягелонскага універсітэта.

У 1939 г. быў зачынены універсітэт Стэфана Баторыя ў Вільні, а прафесары звольнены. У час Другой сусветнай вайны К. Машынскі заставаўся ў Вільні, займаўся прыватнай адукацыяй, жыў на сродкі ад продажу ўласнай бібліятэкі. У 1943 г. ён падрыхтаваў апошні артыкул, які меў дачыненне да Беларусі, але так і не надрукаваў яго [18]. Больш да беларускай тэматыкі ен не звяртаўся. Пасля вайны К. Машынскі пераехаў у Кракаў і да канца жыцця працягваў працаваць у Ягелонскім універсітэце. Гэта быў час працы над грунтоўнымі тэарэтычнымі манаграфіямі «Чалавек. Уступ да агульнай этнаграфіі і этналогіі» (1958) і «Пра спосабы даследавання матэрыяльнай культуры праславян» (1962).

Высновы. Этналагічнае вывучэнне Беларусі ў 20—30 гг. ХХ ст. аказала значны ўплыў на навуковую і педагагічную дзейнасць К. Машынскага. Вывучэнне беларускага Палесся ў 1914 г. і падчас працы ў аддзеле славянскай этнаграфіі Інстытута антрапалогіі Варшаўскага навуковага таварыства дазволіла яму рэалізавацца як палявому дасследчыку, распрацаваць і скарыстаць комплекс методык па збору матэрыялу, сабраць шэраг каштоўных звестак па матэрыяльнай культуры Беларусі, апрацаваць іх і выдаць манаграфію «Усходняе Палессе». Дзейнасць К. Машынскага як этнографа атрымала прызнанне ў польскай этналагічнай навуцы і дазволіла яму ўзначаліць кафедру этнаграфіі славян у Ягелонскім універсітэце ў Кракаве. Час працы на пасадзе прафесара Ягелонскага універсітэта быў скарыстаны К. Машынскім для падрыхтоўкі грунтоўнай этналагічнай манаграфіі «Народная культура славян». Фактычным падмуркам гэтай працы стаў этнаграфічны матэрыял з беларускага Палесся. У выніку параўнальнага аналізу культуры славянскіх народаў К. Машынскі зрабіў выснову, што Палессе з’ўляецца рэгіёнам, дзе выдатна захавалася большасць архаічных элементаў культуры славян, тым самым падкрэсліўшы каштоўнасць вывучэння гэтага рэгіёна для сусветнай этналогіі. Уласнае захапленне беларускім этнаграфічным матэрыялам К. Машынскі скарыстаў і ў педагагічнай дзейнасці. Этналагічнае вывучэнне Палесся ў сярэдзіне 1930-х гг. працягнуў яго вучань Ю. Абрэмскі, а Гродзеншчыны і Віленшчыны — яго вучні, студэнты універсітэта Стэфана Баторыя ў Вільні.

Литература

1. Adkazy na kwestionariusz do rybolowstwa // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 23. L. 145—184.
2. Baudouin de Courtenay Ehrenkreutzowa C. Zakład Etnologji Uniwersytetu Stefana Batorego w Wilnie i jego zadania / C. Baudouin de Courtenay Ehrenkreutzowa // Balticoslavica. Wilno, 1933. T. 1. S. 75—98.
3. Etnografowie i ludoznawcy Polscy. Sylwetky, szkice biograficzne / pod redakcja Ewy Frys-Pietraszkowej, Anny Ęowalskiej-Lewickiej, Anny Spiss. Wydawnictwo naukowe DWN Oddzial polskiego towarzystwa ludoznawczego w Krakówe, T. 1—2. Kraków, 2002—2008. T. 1. 2008. 354 s.
4. Karta Braslauskaga paveta // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 23. L. 26.
5. Klimaszewską, J. Zyciorys naukowy K. Moszyńskiego przygotowany w roku 1951 przez J. Klimaszewską dla «Wiedzy i Życia» / J. Klimaszewską // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Тeka DXL 18. L. 10.
6. Kwestionariusz do kultury duhowej // Pracownia dokumentacji i informacji ttnograficznej instytutu etnologii i antropologii rulturowej Uniwersytetu Jagielońskiego. Teka 63. L. 1—27.
7. Moszyński, K. Autobiografia / K. Moszyński // Arhiwum PAN. Spuścizna Moszyńskiego. Teka III-90. L. 59.
8. Moszyński, K. Ethnogeographische Studien in Ostpolen / K. Moszyński // A jornej through the Eastern Provinces of Poland in the Year 1926. Krakow, 1929. S. 127—171.
9. Moszyński, K. List do p. Heleny Jabłonskoj / K. Moszyński // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. — Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 23. L. 29.
10. Moszyński, K. Mapa do sprawozdania z badan etnograficznych dokonanych w r. 1924 Kasimiera Moszyńskiego/ K. Moszyński //Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 23. L. 27.
11. Moszyński, K. Materiały terenowe róznego pochdzenia i tematu / K. Moszyński // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 23. L. 138.
12. Moszyński, K. Notatki dî etnografii Polesia i Bialorusi K. Moszyńskiego / K. Moszyński // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 19. L. 1—32.
13. Moszyński, K. Moszyńskiego z 1926 r. / K. Moszyński, K. Notatnik // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 30. L. 7—238.
14. Moszyński, K. Nowogródzkie pod wzglęndem etnograficznym / K. Moszyński. // Ziemia, 1925. Rok. X. N. 10—12. S. 181—187.
15. Moszyński, K. O badaniach muzyczno-etnograficznych na Polesiu w r. 1932 / K. Moszyński // Lud słowiański. Kraków, 1934. T. III, Dział B, Z. 1. S. 69—79.
16. Moszyński, K. O kulturze ludowej południowo-środkowego Polesia / K. Moszyński // Ziemia, 1925. Rok. X, N. 6—8. S. 120—131.
17. Moszyński, K. Kultura ludowa slowian / K. Moszyński. Warszawa, 1967. T. 1: Kultura materialna. 745 s.
18. Moszyński, K. Pogranicze polsko-litewskie. Stosunki etniczne na pograniczu polsko- i białorusko-litewskim // K. Moszyński // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL 7/3. L. 1—16.
19. Moszyński, K. Polesie Wshodnie. Materiały etnograficzne z wschodniej części b. Powiatu mozyrskiego oraz powiatu rzeczyckiego / K. Moszyński. Warszawa, 1928. S. 328.
20. Moszyński, K. Stan obecny melografii rdzennej Bialorusi i Polesia / K. Moszyński // Lud Słowiański. T. 3. 1934, Dział B, Z. 1. S. 61—69.
21. Moszyński, K. Z Ukrainy / K. Moszyński. Warszawa, 1914. 112 s.
22. Notatki terenowy z Bialorusi na kwestionariusz K. Moszyńskiego w r. 1930 // Pracownia dokumentacji i informacji etnograficznej instytutu etnologii i antropologii kulturowej Uniwersytetu Jagielońskiego. Spuścizna Moszyńskiego. Teka 7856.
23. Pietkiewicz, Cz. Pietkiewicza do K. Moszyńskiego od 27.XII.28 / Cz. Pietkiewicz, Cz. List // Arhiwum Uniwersytetu Jagielońskiego, Spuścizna Moszyńskiego. Teka DXL. 23, L. 9.
24. Programme general de la session. Insnitut international d’anthropologie. II sesion. Prague. 14—21 septembre 1924. // Arhiwum PAN. Spuścizna Moszyńskiego III—90. Teka I. L. 13.
25. Rieszetow, A. Korespondencja Kazimierza Moszyńskiego z Dymitrem Konstantynowiczem Zieleninem. Z materiałów Archiwum Rosyjskiej Akademii Nauk w Sankt Peterburgu / A.Rieszetow, Z. Jasiewicz. // Lud. 2001. T. 85. S. 277—287.
26. Sawicki, L. Eskapada samochodowa po kresach wschodnich / L. Sawicki. Kraków 1927. 23 s.
27. Spis wykładów na trzy trymestry w roku akademickim 1931/1932. Wilno, 1931. 26 s.
28. Spis wykładów na trzy trymestry w roku akademickim 1932/1933. Wilno, 1932. 28 s.
29. Spis wykładów na trzy trymestry w roku akademickim 1936/1937. Wilno, 1936. 27 s.
30. Znamierowska-Prűfferowa, M. Przedmowa / M. Znamierowska-Prűfferowa // Ethnographica. Prace koła etnologów studentów USB. Wilno, 1937. Z. 1, S. 1—6.
31. Znamierowska-Prűfferowa, M. Muzeum etnograficzne U.S.B. w Wilne i jego przyslosc / M. Znamierowska-Prűfferowa. Lwow; Wilno, 1932. 28 s.
32. Васілевіч, У. Сага пра Палессе / У. Васілевіч // Ч. Пяткевіч. Рэчыцкае Палессе. Мінск : «Беларускі кнігазбор», 2004. C. 5—17.
33. Махнач, А. И. Конференция «От этнографии славян к культурной антропологии» 14—16 ноября 2006 г. Ягелонский университет, Краков, Польша / А. И. Махнач // Живая старина. 2007. № 2 (54). C. 64.
34. Палессе : фотаздымкi з дваццатых i трыццатых гадоў / склад. Г. Рушчык, Г. Энгелькiнг. Iн-т Мастацтва Польскай акад. навук; Кафедра беларус. культуры Ун-та ў Беластоку. Варшава : Argraf, 1999. 254 с.
35. Энгелькінг, Г. Юзаф Абрэмбскі (1905—1967): да біяграфіі антраполага / Г. Энгелькінг // Homo historicus 2008. Гадавiк антрапалагiчнай гiсторыi / ЕГУ; пад. рэд. А. Ф. Смаленчука. Вiльня : ЕГУ, 2008. C. 217—236.

Наверх

В. Н. Кухаренко

Кухаренко Варвара Николаевна — старший преподаватель кафедры истории южных и западных славян Белорусского государственного универститета, кандидат исторических наук

Один из самых известных и популярных хорватских политиков Степан Радич родился 11 июля 1871 г. в селе Требариево Десно в 14 км от Сисака. В большой крестьянской семье он был девятым из одиннадцати детей. После окончания четырех классов начальной школы в 1883 г. мальчик продолжил учебу в загребской гимназии. И уже к этому периоду относятся первые аресты героя нашего исследования по политическим мотивам. А как могло быть иначе, если юноша в 3 классе гимназии твердо решил стать политиком? Высшее образование Степан Радич и вовсе вынужден был получать в Париже, так как из Загребского, а затем и из Пражского университетов он был исключен. В принципе, вся сознательная жизнь этого хорватского политика была насыщена тюремными заключениями.

Главным соратником и лучшим другом Степана Радича был его старший брат Антун. Интересно, что братья даже родились в один день, с разницей в два года. В декабре 1904 г. они стали создателями абсолютно новой политической организации — Хорватской народной крестьянской партии (ХНКП). Несмотря на то, что до смерти Антуна Радича в 1919 г. братья все политические вопросы решали сообща, с первого дня существования партии ее председателем являлся младший брат Степан. Со временем он стал не только признанным лидером данной организации, но главным и, пожалуй, единственным представителем всего хорватского народа в Королевстве сербов, хорватов и словенцев.

Несмотря на то, что Степан Радич являлся в партии первым лицом, именно он проводил наиболее активную агитационную и организационную работу на местах. Это и понятно, если учесть, что партию приходилось создавать на пустом месте, а не на основании какой-либо прежней политической организации, среди крестьян, большая часть которых и электоратом в Австро-Венгрии не являлась, не говоря уж о том, что не вела активной политической жизни. Все нужно было начинать с нуля, а С. Радич, которого всегда обвиняли в популизме, был лучшим персонажем для создания членской базы ХНКП. Что-то в этом полном, не слишком опрятном человеке заставляло толпу внимать каждому его слову. Там, где необходимо было решать вопросы тет-а-тет, в приватной беседе, Степан Радич подходил мало. Собеседники частенько пребывали в ужасе после подобных встреч и недоумевали, как этот брызжущий слюной и лезущий прямо в лицо человек может вести за собой огромные толпы народа. А дело было в том, что магия Радича действовала, похоже, как раз на большую аудиторию, на толпу. Именно на многолюдных сборищах, когда и нужен был не столько оратор, ритор, сколько популист и «свой парень», нашего героя принимали на ура. Главной проблемой было как раз то, что Радич никогда не мог закрепить уважение политических оппонентов во время приватных встреч. И, возможно, именно поэтому через несколько лет после смерти сдержанного, воспитанного Антуна Радича на арену в ХНКП выйдет племянник Степана Радича — Павел, который в середине 1920-х гг. как раз и будет вести многие важные для партии переговоры.

В данной статье мы не ставим своей целью изучение идеологии, политической доктрины крестьянской партии Радича. Исследователи-кроатисты до сих пор не могут сойтись не только в анализе основных аспектов этой доктрины, но и решить, а существовала ли она в принципе? Все дело в том, что теоретические построения нашего героя за его бурную политическую биографию сменились несчетное количество раз. Мы обратим свое внимание лишь на один аспект, который, с нашей точки зрения, является главным в доктрине Радича — это пацифизм хорватского крестьянского движения. Этот принцип, пожалуй, является единственным незыблемым тезисом, своеобразным стержнем идеологии партии. За столетие ее существования (особенно в межвоенный период) не раз изменятся остальные постулаты, казавшиеся непоколебимыми. Но пацифизм в политике крестьянской партии Радича сохранится. Твердое соблюдение этого принципа, на наш взгляд, является одним из основных достоинств доктрины Радича. Его можно обвинять во многих грехах, но удерживание в ментальном отношении далеко не толерантного хорватского народа в очень трудный и противоречивый для него межвоенный период в рамках миролюбивой политики было неоспоримой заслугой нашего героя.

В данной биографии нами было принято решение рассмотреть последнее десятилетие жизни Степана Радича, с 1918 по 1928 гг. Именно деятельность в Королевстве СХС возвела нашего героя на югославский политический Олимп. Это время расцвета Хорватской крестьянской партии и наибольшей популярности Радича. Недаром сам он стал считать себя представителем всего хорватского народа. Перед нами уникальный случай, когда политик, говоря это, не кривил душой, а констатировал реальное положение вещей.

Борьба С. Радича против создания единого югославского государства. Во время Первой мировой войны славяне Австро-Венгрии начали активный поиск способа получения наибольших прав при крушении старой политической карты Европы. Но главные события развернулись в самом конце войны. На хорватских землях первыми (в июле 1918 г.) объединились политические партии Далмации, затем Приморья и Истрии. Их примеру в сентябре последовали словенцы. Политику концентрации югославянских политических сил поддержали четыре партии из банской Хорватии: Партия права А. Старчевича, Сербская народная радикальная партия, Социал-демократическая партия и ХНКП. Представители этой новой политической коалиции 5 октября в Загребе учредили Народное вече словенцев, хорватов и сербов, задачей которого было объявлено объединение всех словенцев, хорватов и сербов в едином, демократическом и независимом государстве. 8 октября в вече вошла и Хорватско-сербская коалиция.

16 октября император Карл I попытался спасти государство изданием манифеста, по которому народам Цислейтании (австрийской части империи) была обещана федерация, но эта мера была запоздалой. Центральный комитет Народного веча 19 октября отверг предложение императора и потребовал создания полностью независимого югославского государства. 29 октября был созван распущенный на каникулы хорватский Сабор, на заседании которого было объявлено о разрыве всех отношений между Королевством Хорватии, Славонии и Далмации с одной стороны и Королевством Венгрией и Австрийской империей с другой. Одновременно была принята декларация о создании Государства словенцев, хорватов и сербов (ГСХС) и вхождении Триединого королевства в его состав.

Безусловно, ГСХС было обречено на уничтожение. Однако были и внутри самого государства силы, способствовавшие его скорейшему слиянию с Сербским королевством на наименее выгодных условиях. Главным действующим лицом в этих событиях являлся пречанский^* серб Светозар Прибичевич, который сделал все для объединения с Сербией. В отсутствие председателя Центрального комитета Народного веча ГСХС Антуна Корошца Прибичевич (один из вице-председателей ЦК) мастерски провел комбинацию по принятию Центральным комитетом решения об объединении с Сербией. О судьбоносном заседании ЦК, проходившем 23—24 ноября ни его председатель, ни председатель Югославского комитета в Лондоне Анте Трумбич извещены не были [1, str. 7].

Разумеется, внутри Центрального комитета были несогласные с отказом от суверенитета. Одним из наиболее ярых противников объединения ГСХС с Сербским Королевством был Степан Радич. Бороться с хорватским крестьянским лидером Прибичевич решил при помощи толпы. К зданию Сабора, где заседал ЦК, заранее были приведены представители «улицы». Толпа не только выкрикивала просербские лозунги и славила династию Карагеоргиевичей, но и угрожала физической расправой несогласным с подобной политикой [2, str. 90]. Наиболее серьезная опасность нависла над Радичем, которого друзья и соратники уговаривали не рисковать своей жизнью. Увидев, что народ разбушевался не на шутку, Прибичевич все же дал знак своим людям утихомирить их и распустить по домам. Толпа, которая только что желала растерзать Радича и других, сразу же разошлась [3, str. 285]. Согласимся, что такое послушное поведение для по-настоящему «разыгравшейся» массы людей (которая обладает своей психологией и является абсолютно иррациональной) совершенно нехарактерно. А значит, и стихийно негодующей толпы не было, а был хорошо срежиссированный, продуманный митинг.

Никакие возражения Радича и правашей не подействовали. На следующий день, 24 ноября 1918 г. было принято решение о направлении в Сербию делегации из 28 человек (среди них должен был быть и Степан Радич), которые обсудят с сербами все условия объединения. Понимая, чем закончится сербское «турне» этого «комитета 28-ми», Радич отказался принимать участие в этом фарсе. На следующий день об этом своем решении он доложил и на Главной скупщине ХНКП, которая полностью поддержала лидера. За критику решений Центрального комитета Народного веча словенцев, хорватов и сербов и отказ принять участие в делегации 26 ноября Степан Радич был исключен из состава ЦК.

30 ноября 1918 г. Степан Радич отправился в Прагу, где пробыл до 10 декабря. Свой отъезд он объяснял желанием узнать, как будут развиваться события в Чехии [2, str. 91]. Однако можно предположить, что Радич, кроме этого, не хотел принимать участия в демонстрациях, которые непременно должны были пройти в Загребе, как только станет известно о присоединении ГСХС к Сербскому королевству. Мы уже подчеркивали пацифизм этого хорватского политика, а догадаться о немирном характере народных выступлений в Хорватии было несложно. Так, своим отъездом Радич избежал и моральной, и уголовной ответственности за события 5 декабря в Загребе. Во время беспорядков полиция сразу же заинтересовалась постоянным клиентом загребских тюрем, но узнав, что политика нет не только в городе, но и в Хорватии, перестала приписывать ему связь с демонстрантами.

Республиканская программа С. Радича. Если радикальные способы решения проблемы Радич отвергал, то за реализацию конструктивных методов борьбы принимался с удовольствием. Сразу после манифеста 1 декабря 1918 г. из комитетов ХНКП на местах в адрес председателя партии посыпались предложения и даже требования досрочного проведения Главной скупщины. Степан Радич, полностью поддерживавший эти требования, назначил проведение общепартийного собрания на 3 февраля 1919 г. На скупщине была принята партийная резолюция (текст ее предложил сам председатель), осуждавшая применение насилия, отвергавшая включение Хорватии в состав Королевства СХС и требовавшая вывода сербских войск с хорватской территории [3, str. 296—298].

Спустя неделю после Главной скупщины ХНКП, 10 февраля внезапно скончался Антун Радич — один из создателей партии, известнейший хорватский политик, главный советчик и лучший друг нашего героя. Это событие стало одним из самых тяжелых потрясений в жизни хорватского политика. Так, в переломный момент для развития ХНКП, да и всей хорватской истории, у руля крестьянской партии остался лишь один из братьев Радичей, которому было суждено отныне взять на себя всю ответственность за происходящее: вначале в этой политической организации, а вскоре и на хорватских землях в целом. С момента смерти Антуна Радича политика крестьянской партии, которая не раз сменит свое название, была монополизирована его младшим братом.

В конце февраля 1919 г. в КСХС было сформировано Временное народное представительство — квазипарламент, главной задачей которого было принятие избирательного закона для проведения выборов в Учредительную скупщину. В состав этого органа вошли 296 представителей от всех частей Королевства. На долю ХНКП пришлось всего два места, на которые партия делегировала своего председателя и Драгутина Ковачевича. Но даже это мизерное представительство не было осуществлено из-за нежелания Степана Радича и Главного комитета участвовать в работе временного парламента, т. к. партия, напомним, не признала ни создание КСХС, ни его монархический облик [3, str. 300].

Реакция властей на нежелание ХНКП пойти на контакт последовала незамедлительно. Еще 26 февраля был запрещен печатный орган партии газета «Дом». А 9 марта сторонники Прибичевича устроили настоящий погром в лавке Степана Радича, причем на все действия хулиганов полиция не обращала внимания. Зато когда за Радича вступились его сторонники, «прибичевцы» отправились с жалобами напрямую к бану Ивану Палечеку, который вскоре (25 марта) приказал арестовать Степана Радича за республиканизм и антигосударственную деятельность.

В этот раз хорватский политик провел в загребской следственной тюрьме 11 месяцев, причем, только в два последних месяца ему разрешили свидания. До этого все его общение с семьей и партийными соратниками ограничивалось тайно переданными записками и письмами [3, str. 300—302].

В это время в начале июля в семье Радича произошла очередная трагедия. Вилма Радич, вдова Антуна Радича, не имевшая средств к существованию и так и не добившаяся пенсии от государства, была доведена до отчаяния и отравилась на могиле своего мужа. Степан Радич из тюрьмы просил на траурном венке для покойной сделать весьма лаконичную надпись: «Невинной жертве милитаризма — ближайшие родственники» или «Большой жертве еще большей жестокости» [4, str. 229]. Несколько циничный ход, если задуматься. Конечно, государство обязано было позаботиться о вдове известного хорватского политика, но где были в этой ситуации те самые «ближайшие родственники», которые просто позволили несчастной покончить с собой спустя пять месяцев после смерти мужа? Семья Степана Радича, конечно, не жила в роскоши, но один лишний рот прокормить явно была в состоянии. Поражает цинизм всей записки от 7 июля, адресованной Марии Радич, где по пунктам перечисляются основные вопросы. Под первым номером как раз предлагаются фразы для венка, под вторым Радич пишет о слухах о своем скором освобождении, под третьим — о бессонице из-за мыслей о Вилме и Антуне, а в четвертом пункте… о полученной соде и о желании получить еще и мыло… [4, str. 229]. Такое вот «житейское» отношение к трагической гибели вдовы любимого брата. Интересно, что первую половину сентября 1919 г. в тюрьме провела и вся женская половина семьи Степана Радича. Мария Радич и две ее дочери были арестованы за распространение нелегальных листовок [4, str. 307—315]. На свободе оставались только два несовершеннолетних сына.

Выйти из тюрьмы С. Радичу помогли перемены в высших эшелонах власти: на смену правительству Л. Давидовича (лидер Демократической партии), где министром внутренних дел был С. Прибичевич, пришло правительство С. Протича, в которое заклятый враг Радича уже не вошел. Кроме того, вместо Томленовича баном стал Матко Лагинья. И сразу же члены Главного комитета ХНКП и семья Радича забросали правительство и банскую администрацию просьбами об освобождении политика. 25 февраля 1920 г. и сам Радич решился на крайние меры — он объявил сухую голодовку [4, str. 530]. Это сразу возымело действие — уже 27 февраля он вышел из тюрьмы, где провел почти год без суда и следствия.

Ничего не изменилось в поведении Радича за это время. Оказавшись на свободе, он с еще большим рвением принялся за партийную работу: участвовал в многочисленных митингах, где критиковал политику режима и выступал за создание Хорватской крестьянской республики, образовывал новые партийные ячейки. Ничего не изменилось и в отношении властей к Радичу: по-прежнему к нему были приставлены соглядатаи, которые следили за каждым шагом политика. В таких условиях добыть факты для обвинения было делом техники. Не прошло и месяца, как 22 марта 1920 г. Радич снова был арестован и помещен в ту самую камеру, которую совсем недавно освободил.

22 мая Радичу было, наконец, предъявлено обвинение в преступлении против родины, которую он оскорбил своими высказываниями на митингах и партийных собраниях. 8 июля начался суд, на заседаниях которого Степан Радич появлялся в белом костюме, улыбающимся. На второй день заседаний слово предоставили подсудимому, о чем, видимо, пожалели очень многие присутствовавшие — хорватский трибун говорил на протяжении 8 часов. 4 августа суд признал обвиняемого виновным и приговорил его к двум с половиной годам строгого режима. Сразу же Радич подал на апелляцию, с решением по которой Верховный суд не спешил. Для властей главным было изолировать его накануне выборов в Учредительную скупщину [3, str. 318].

Выборы в Учредительную скупщину должны были проходить по новому избирательному закону, объявлявшему голосование общим, прямым и тайным. Участвовать в выборах должны были все мужчины с 21 года. Руководство ХНКП понимало, что это шанс для партии, ведь, наконец, основная часть ее электората получала право голоса. Не могли этого не понимать и противники крестьянской партии. 86 кандидатов от ХНКП были зарегистрированы только в банской Хорватии, где были тогда сконцентрированы организации партии. Среди кандидатов был и Степан Радич, находящийся под арестом. Перед самыми выборами, 27 ноября 1920 г. регент Александр подписал указ об апелляции лидера ХНКП, и утром в день выборов (28 ноября) он вышел на свободу.

Результаты выборов продемонстрировали грандиозное усиление ХНКП, которая завоевала 49 мандатов и заняла 4 место. Партия назвала результаты выборов хорватским плебисцитом по вопросу о сохранении хорватской национальной государственности и создании хорватской республики и продолжила бойкот.

После выборов, 7 декабря Радич созывает совещание Главного комитета ХНКП, а 8 декабря — чрезвычайную Главную скупщину. На повестке дня стояло переименование организации в Хорватскую республиканскую крестьянскую партию (ХРКП). Такая перемена, по мнению Радича, должна была подчеркивать республиканскую сущность партии и таким образом наглядно демонстрировать избирателям основные положения партийной программы и идеологии. Интересно, что выступая в этот день, один из лидеров партии, депутат И. Предавец сказал, что эта аббревиатура может читаться и как Хорватская «радичева» крестьянская партия [3, str. 330].

Степан Радич продолжал требовать независимости Хорватии и создания Хорватской крестьянской республики, которая сможет войти в конфедерацию и с другими югославскими народами. На протяжении 1920 г. в крестьянской партии разрабатывалась конституция этого потенциального хорватского государства. Но работа по созданию Устава была завершена лично Степаном Радичем только весной 1921 г. Окончательный текст Конституции Нейтральной крестьянской республики Хорватия был принят на заседании хорватского народного представительства 1 апреля 1921 г. [2, str. 367—393].

Эмиграция и попытки интернационализации хорватского вопроса. Парламентские выборы 18 марта 1923 г. принесли ХРКП Степана Радича второе место благодаря 21,8 % (474 тыс.) голосов избирателей. Первое место на основании 26,5 % голосов осталось за Радикальной партией (РП) Н. Пашича. Количество мандатов у радичевцев выросло по сравнению с 1920 г. на 20 пунктов (с 50 до 70). Практически по всей Хорватии избиратели проголосовали за ХРКП [5, str. 375—376].

Недолгое перемирие радичевцев с радикалами, вызванное заключением в апреле 1923 г. «Загребского» или «Маркова» протокола, не внесло серьезных изменений в политическую действительность КСХС. После воссоздания 4 мая однопартийного правительства радикалов и избрания 25 мая радикала Л. Йовановича председателем Скупщины РП перестала считаться с ХРКП. Радич в это время вернулся к своей критике политики радикалов, а уже в июле перешел к критике королевской семьи, за что 25 июля был лишен депутатской неприкосновенности [6, str. 188]. За оскорбление династии Карагеоргиевичей он должен был оказаться в суде. Однако благодаря вмешательству Англии удалось избежать ареста Радича и объявления в Хорватии особого положения [7, с. 89].

Лидер ХРКП вынужден был бежать за границу, где пробыл в общей сложности чуть больше года. Как с издевкой писал об этом событии главный редактор загребского журнала «Новая Европа» М. Чурчин, «…вождь народа из-за страха за свою драгоценную особу оставил страну и стадо и побрел в добровольное изгнанничество…» [8, л. 180]. На Балатоне Радич дождался австрийской, немецкой и английской виз и прибыл в Вену, где к нему присоединилась жена. Вместе они через Германию выехали в Лондон. Такой маршрут был обусловлен страхом перед югославской полицией [3, str. 376—377]. В своем турне политик хотел получить от мировых держав помощь в решении хорватского вопроса. Особые надежды хорватский политик возлагал на Англию, где он пробыл с 17 августа по 22 декабря 1923 г.

В сентябре 1923 г. после визита принца Йоркского в Белград положение Радича в Лондоне пошатнулось. Лидер ХРКП оказался перед угрозой выдворения из Англии. Английское правительство намерено было официально опровергнуть сведения о поддержке деятельности Радича [9, л. 88—89]. Вопреки здравому смыслу 17 декабря в печатном органе ХРКП «Дом» появилось письмо Радича, где он писал об одобрении английским правительством его политики. Разгорелся скандал, в результате которого лидеру ХРКП предложили «…не злоупотреблять больше прибежищем, которое он нашел в Англии, и прекратить пропаганду против правительства КСХС…» [10, л. 160]. Не имея возможности вернуться на родину, лидер ХРКП остановился в Вене.

Интерес к коммунистическому движению, как и к поездке в СССР, появился у Радича лишь после переезда в Вену и был вызван более чем скромными итогами путешествия в Лондон [5, str. 391]. Потерпев полный крах своих планов на поддержку со стороны Запада, лидер ХРКП оказался перед необходимостью поиска нового союзника, результатом чего явился поворот внешней политики партии лицом к Советскому Союзу. Этот вариант был последней надеждой Радича на поддержку извне, но в то же время он попытался разыграть очередную политическую комбинацию внутри КСХС, начав кампанию на два фронта. Радич отправил своего заместителя Владко Мачека на родину для поиска компромиссного соглашения с ДП, а сам обратил взгляд на Москву [11, стр. 145—146].

Возвращение весной 1924 г. хорватских депутатов в парламент встретило сопротивление властей. Мандаты отказывались верифицировать, и в конфликт вынуждена была вмешаться Англия. Английский посол в Белграде указал правительству КСХС на то, что хорватскому лидеру в Лондоне рекомендовали вернуться в Белград и использовать для достижения своих целей легальные методы. Закрытие же дверей белградского парламента перед представителями ХРКП может толкнуть партию на нелегальный путь борьбы и «развяжет руки Англии» [12, л. 8]. После этого 17 марта первые 20 мандатов были верифицированы. 27 мая были утверждены все переданные на верификацию депутатские мандаты ХРКП, но в тот же день король отправил депутатов на каникулы [13, стр. 376; 14, str. 94].

Советский вектор во внешней политике С. Радича. Что касается советской стороны, то она особенно заинтересовалась деятельностью ХРКП после ее успеха на мартовских выборах 1923 г. Но первые попытки установления контакта с Радичем для советских дипломатов были бесплодны. Только 7 февраля 1924 г. хорватский политик наконец встретился с Э. С. Гольденштейном, который, будучи сотрудником полпредства СССР в Австрии, одновременно работал и на Иностранный отдел Главного политического управления (ИНО ГПУ). Во время этой встречи Радич уже называл Советскую Россию «единственной страной, которая искренне желала бы поддержать стремление хорватов к свободе». Советские дипломаты понимали, что Радича важно не отпугнуть, а заинтересовать его расплывчатыми обещаниями и приятным обращением. Они старались познакомить его с возможностью моральной и дипломатической поддержки, но в то же время не обещали Радичу ничего конкретного. (Правда, тогда еще советские политики не знали, что и их хорватский объект в совершенстве владеет такой же тактикой.) Состоялось несколько встреч политика не только с Гольденштейном, но и с другими сотрудниками советского полпредства в Вене. Радич был приятно удивлен таким подчеркнутым вниманием к своей персоне. А вот Гольденштейн был не самого высокого мнения о лидере ХРКП. В агентурном донесении он писал, что Радич произвел на него впечатление человека ограниченного, провинциального, без размаха [7, с. 216, 218].

Нужно сказать, что даже у многих своих соотечественников Радич не пользовался популярностью из-за особенностей характера. Знаменитый хорватский скульптор и общественный деятель Иван Мештрович, признаваясь в своих глубоких симпатиях к идеям хорватского крестьянского движения, говорил о таком же сильном неприятии демагогического стиля лидера ХРКП и его ужасном словарном запасе, более подходящем для «корчмаря», а не для политика [15, str. 160].

Из дневников и донесений советских дипломатов видно, что Радич даже в середине мая не был уверен в необходимости поездки в Советский Союз, все еще имея какие-то надежды на французскую поддержку. Он всячески избегал серьезных разговоров и для этого даже приводил с собой на встречи в советское представительство дочь и зятя, чем превращал деловой разговор в светскую беседу [16, л. 23—24]. Разумеется, укрепление отношений с партией Радича не могло произойти через заключение договора Советского Союза с ХРКП, нельзя было оформить вступление этой партии, как некоммунистической, и в Коминтерн. Но была еще одна международная просоветская организация — Крестьянский Интернационал или Международный крестьянский совет (МКС). К участию в ней и решено было пригласить ХРКП.

Роспуск Скупщины на каникулы до 20 октября 1924 г. убедил Радича в том, что можно использовать эту паузу для поездки в СССР. 2 июня 1924 г. С. Радич в сопровождении своего сына Владимира и зятя Августа Кошутича прибыл в Москву. Уже 4 июня Радич на протяжении трех часов беседовал с Г. В. Чичериным. В первые дни своего пребывания в Москве лидер ХРКП встречался с А. П. Смирновым, являвшимся не только генеральным секретарем Крестинтерна, но и наркомом земледелия, а также с председателем ЦИК СССР М. И. Калининым. Кроме встреч с советскими функционерами, Радич много времени проводил с крестьянами, выезжая в деревни, и практически каждый день посещал Крестьянский дом в Москве [17, str. 10—11].

27 июня С. Радич передал в МКС свое заявление от имени ХРКП о вступлении в Крестинтерн, в котором подчеркивалось, что ХРКП останется верна своей программе и тактике (т. е. легальным методам политической борьбы). Но далее все же допускалась возможность революции при исчерпании мирных методов [18, с. 32—33]. 1 июля Президиум Крестинтерна рассмотрел заявление С. Радича и принял ХРКП в свои члены [19, str. 133].

Радич раздавал щедрые обещания советским политикам, но лишь на словах, как и сами они, не закрепляя их письменно. В этом смысле тактика обоих сторон была очень схожей — каждый старался держать своего партнера по переговорам на крючке обещаний, которые не были зафиксированы. На короткое время Радич воспринял риторику, которую от него ждали, и даже заговорил о возможности революции в стране[20, с. 382]. Однако в реальной деятельности не пошел по пути реализации своих обещаний. Как метко выразился Л. Троцкий, Радич «на пути из зеленого Загреба счел выгодным показаться в красной Москве, чтобы усилить свои министерские и иные шансы в белом Белграде» [21, с. 151].

Планируя пробыть в Москве около месяца, Радич задержался на два. Причиной явились трудности с получением австрийской визы. Г. В. Чичерин предложил смириться с невозможностью выехать из СССР и работать на благо советского крестьянства, но С. Радич отказался от такого варианта [17, str. 16]. Однако 24 июля в КСХС произошла очередная смена правительства. К власти пришел лидер ДП Л. Давидович. С. Радич видел в этом и свою собственную заслугу, считая, что этого не случилось бы, если бы не его поездка в Москву [22, с. 2]. В новом кабинете были оставлены четыре места для ХРКП. Радич, наконец, получил возможность вернуться на родину. Выехав 4 августа 1924 г. из Москвы, он провел в Вене всего несколько дней, и уже 11 августа был в Загребе.

Поездка Радича в Москву и вступление его партии в Крестинтерн, с одной стороны, добавили ему популярности в КСХС и испугали короля и радикалов. С другой стороны, визит имел и негативные последствия. Он дал сербской правящей верхушке возможность обвинить ХРКП в «коммунистических пристрастиях». Партия из-за поездки своего лидера взяла на себя груз, который ограничивал свободу ее политических действий. Кроме этого, вступление в Крестинтерн поставило ХРКП под угрозу раскола, и Радичу после возвращения в Загреб пришлось играть роль примирителя между правым и левым течениями в партийной среде [18, с. 166]. Выступая 13 августа 1924 г. на заседании ЦК ХРКП с докладом о поездке в Москву, С. Радич подчеркнул, что если бы Давидович получил власть раньше, его поездка в Москву не состоялась бы. Переговоры в Советском Союзе и вступление в Крестинтерн мотивировались необходимостью считаться с влиянием СССР на Балканах и возможностью использовать это влияние во внутриполитической борьбе [23, л. 44]. Однако желаемой поддержки добиться не удалось. Радич еще во время поездки понял ее бесполезность, и после возвращения из Москвы свел контакты к минимуму. Никогда больше он не искал содействия СССР в осуществлении своих политических планов [24, str. 165].

Расплата за «прокоммунистические» симпатии. После возвращения Радича из Москвы руководство ХРКП опубликовало сообщение о своем решении поддержать коалиционный кабинет Л. Давидовича. Но партия оставила за собой свободу действий и не согласилась сразу войти в правительство. Существование кабинета напрямую зависело от поддержки хорватов. Он пошел на все доступные для него компромиссы, т. е. на такие, которые не только не нарушали основ и принципов государства, но и не затрагивали их [25, л. 2]. Руководству ХРКП предлагали четыре второстепенных министерских портфеля, за которые хорваты должны были дать в Скупщине обещание вести борьбу в парламентских рамках, признать монархию, династию Карагеоргиевичей и Видовданскую конституцию, отказаться от работы в армии и от экономических требований для Хорватии. Радич же выдвигал требование автономии Хорватии, включая Далмацию, Боснию и Герцеговину. Кроме этого, он настаивал, чтобы бан Хорватии являлся одновременно заместителем премьер-министра КСХС, а в штат каждого министерства были включены представители Хорватии [18, с. 205—206]. Как видим, требования сторон существенно различались.

15 октября король потребовал отставки коалиционного кабинета Давидовича. К этому времени безрезультатно закончились почти трехмесячные переговоры с руководством ХРКП о ее вхождении в правительство Давидовича. Отклонив выдвинутые условия, ХРКП подписала коалиционному правительству приговор. Без партии Радича кабинет оппозиционного блока не имел абсолютного большинства в парламенте и был обречен на отставку.

Провал переговоров с демократами повлек за собой проблемы и для ХРКП. Переговоры велись по поручению короля, который поставил и свои условия вступления партии Радича в правительство. Неудача показала Александру Карагеоргиевичу, что при помощи уговоров с Радичем совладать не удастся. Пришла пора использовать для приручения ХРКП более жесткие меры. Неизбежность заключения соглашения Радича с сербскими властями была очевидна, и вопрос был «только во времени и в том, насколько менее унизительны будут условия капитуляции Радича» [18, с. 206].

6 ноября в кабинет министров вновь пришла коалиция радикалов и независимых демократов под началом Пашича. А 10 ноября король распустил Скупщину и назначил парламентские выборы на 8 февраля 1925 г. В условиях роста популярности ХРКП ее участие в предстоящих выборах означало бы победу на них. Королевский двор и радикальная партия такого поворота событий допустить не могли, а потому начали охоту на ХРКП. Война против ХРКП была развязана и в средствах массовой информации. Апогеем газетной войны стала публикация 18 декабря 1924 г. в правительственной газете «Речь» фальшивого договора ХРКП с Коминтерном, который, как сообщалось, был добыт в советском посольстве в Вене [26, с. 97—98]. Судя по этому документу, ХРКП еще летом настолько изменила свою программу и тактику, что, по сути, стала коммунистической партией и должна быть запрещена по Закону о защите государства, как ранее были запрещены Коммунистическая партия Югославии (КПЮ) и Независимая рабочая партия Югославии (НРПЮ).

Все меры, которые правящие структуры использовали до 23 декабря 1924 г. были лишь предисловием. Кампанией в прессе было решено лишь апробировать реакцию общественности. Наконец пришла очередь правительству выйти на сцену. 23 декабря на заседании кабинета министров был принят декрет, по которому на ХРКП распространялось действие Закона о защите государства. Все имущество партии подлежало конфискации, ее руководство отдавалось под суд, а деятельность партии запрещалась. Причинами применения Закона о защите государства были поездка Степана и Владко Радичей, А. Кошутича в Москву летом 1924 г., вступление ХРКП в Крестьянский Интернационал (Крестинтерн), который посчитали частью Коминтерна, а также контакт ХРКП с НРПЮ и КПЮ как с нелегальными коммунистическими организациями. Сами по себе обвинения не являлись целью, а только возможным средством ликвидации ХРКП на время предстоящих выборов. На основании Закона о защите государства, согласно которому члены запрещенных партий не имеют права выполнять никаких общественных функций, кандидатуры партии Радича на выборах должны были быть запрещены [27, л. 29].

Указ о применении к ХРКП Закона о защите государства был подписан королем 1 января 1925 г., за что был прозван в народе «новогодним поздравлением хорватам» [28, str. 181]. После королевского указа руководство ХРКП было арестовано и отдано под суд, затем арестовали около двух тысяч сторонников партии. Степана Радича арестовали 6 января 1925 г. при повторном обыске на квартире его зятя А. Кошутича, где хорватский трибун прятался в тайнике, в шкафу. Основные действия защиты развернулись после ареста Степана Радича. Главным считалось опровергнуть утверждение правительства о том, что вступление в Крестинтерн было, по сути, вступлением и в Коминтерн. Это было несложной задачей, так как формально МКС не являлся коммунистической организацией. Оставалось доказать это в суде.

Адвокатом С. Радича на процессе стал лидер Хорватского объединения А. Трумбич. Ознакомившись с предоставленными материалами, 11 января 1925 г. Загребский окружной суд огласил свое решение по делу ХРКП. Обвинение против В. Мачека, С. и А. Кошутичей, Ю. Крневича, И. Предавца и других руководителей партии в нарушении Закона о защите государства было снято. Одновременно председатель Загребского суда уведомил главного полицмейстера, что ходатайство об объявлении недействительными списков кандидатов партии Радича не может быть удовлетворено. Под арестом остался один С. Радич, невиновность которого в контактах с коммунистами после визита в СССР не могла быть доказана. Решение Загребского суда оспорила Государственная Прокуратура, которая подала жалобу в Банский суд, решения которого были окончательными и обжалованию не подлежали. Но и он своим решением от 20 января 1925 г. подтвердил приговор окружного суда. Арестованных пришлось выпустить из-под стражи. Но при режиме Пашича-Прибичевича полицейская власть в стране часто стояла выше судебной. Уже 22 января начальник загребской полиции Бедекович на правах первой инстанции приказал взять Мачека и других руководителей ХРКП под стражу [29, str. 254—255].

Следует сказать, что в историографии (советской, частично югославской и даже новейшей хорватской) бытует мнение о запрещении ХРКП перед выборами 1925 г. по Закону о защите государства и ничего не говорится об оправдании партии. То обстоятельство, что якобы запрещенная партия действовала легально, исследователей не смущает. Странно, что и сейчас маститый хорватский историк Х. Маткович объясняет «удивительное решение» белградского правительства не запрещать участие ХРКП в выборах уверенностью в поражении ослабленной партии [30, str. 179]. Хотя стоит ли умалчивать о факте явного неповиновения хорватских судов центральной белградской власти? В этой ситуации как нельзя более ярко обнаружилась поддержка ХРКП и Степана Радича практически всем хорватским обществом.

После оправдательного приговора ХРКП приняла участие в выборах 8 февраля 1925 г. и практически подтвердила свои прежние позиции в Скупщине, получив 533 тыс. голосов избирателей и 67 депутатских мандатов. Это произошло несмотря на выраженное давление со стороны властей на оппозицию и электорат. Победу на выборах одержали, получив 143 мандата, радикалы, снова вошедшие в коалицию с независимыми демократами (21 мандат). Выборы 8 февраля подтвердили позиции ХРКП, но не отразили усиления ее влияния за последний год. Правящая коалиция получила большинство, но, имея сильную оппозицию, не могла чувствовать себя спокойно. Как писал в своем обращении к Пашичу идеолог радикалов Л. Маркович, Радич все еще являлся истинным вождем для своего народа. Его авторитет был неоспорим, и он вскоре должен был выйти из процесса против ХРКП как народный герой. Вопрос был лишь в том, освободит ли Радича указ короля, что сыграло бы на руку монарху, или дело снова доведут до суда, который еще больше отдалит хорватов и их лидера от власти [29, str. 253].

В коалиции с радикалами. В то время как С. Радич и другие лидеры партии находились в тюрьме, у руля ХРКП стал племянник лидера партии Павел Радич. 7 марта 1925 г. было объявлено о вступлении ХРКП в Блок народного согласия и крестьянской демократии, куда вошли также традиционные коллеги хорватов по оппозиционным коалициям — ДП, Словенская народная партия (СНП) и Югославская мусульманская организация (ЮМО). Казалось бы, деятельность ХРКП протекает в привычном русле. Однако 7 марта при создании блока ХРКП выбросила из своего названия слово «республиканская» и стала Хорватской крестьянской партией (ХКП) [31, л. 12]. Перемена названия была индикатором программных изменений, отказом от действий против монархии и требования республики. ХКП одобрила парламентскую борьбу, но угрожала бойкотом парламента, если не последует освобождения арестованных депутатов. П. Радич заявил, что вступление в Крестинтерн было принципиальным решением партии, но изменение политической ситуации сделало сотрудничество с МКС невозможным [32, л. 96, 102].

Исключением республиканской платформы своей программы и выходом из Крестинтерна руководство ХРКП надеялось задобрить короля и разрешить конфликт с наименьшими потерями. Однако этой уступки оказалось недостаточно. 21 марта Загребская прокуратура составила обвинительный акт против С. Радича и других руководителей партии, которым инкриминировалась государственная измена, сношения с Крестинтерном, разложение военнослужащих, оскорбление короля и связи с Внутренней македонской революционной организацией [32, л. 342]. ХКП была вынуждена сделать очередной шаг навстречу. 27 марта 1925 г. состоялось сенсационное выступление П. Радича в Скупщине. Он заявил о полном признании политического устройства государства с династией Карагеоргиевичей во главе. Заявление было полностью согласовано с находящимся в тюрьме С. Радичем [33, str. 245—255].

В июне радикалы и радичевцы, наконец, оказались за столом переговоров. У радикалов было три основных условия для сотрудничества с хорватами: ХКП полностью признает национальное единство сербов, хорватов и словенцев, Видовданскую конституцию, отказывается от республиканской программы. Как видим, эти условия хорватами уже были выполнены. РП разделилась на два фронта, возглавляемых, с одной стороны, министром иностранных дел Нинчичем, который выступал за коалицию с радичевцами, а с другой — своим старым лидером Н. Пашичем, дорожившим коалицией с Прибичевичем. Пашич также препятствовал верификации мандатов ХКП до суда по делу С. Радича [34, л. 90].

4 июня к Пашичу обратился С. Радич с требованием прекращения своего судебного дела и освобождения задержанных в административном порядке депутатов своей партии. 22 июня мандатная комиссия Скупщины заключила, что между ХКП и Крестинтерном не существует никаких отношений, и мандаты хорватов были утверждены [35, л. 89, 378]. Так, во внутрипартийной борьбе в РП победила фракция Нинчича. Союз с ХКП был признан более целесообразным, нежели союз с не столь популярным у «пречан» Прибичевичем [36, л. 55]. Следующий этап переговоров завершился 14 июля подписанием акта о сотрудничестве.

В созданном 18 июля 1925 г. правительстве хорваты получили 4 портфеля. В тот же день король Александр подписал указ об освобождении руководителей ХКП из-под ареста. Выйдя на свободу, С. Радич заявил, что его республиканизм был вызван тактическими соображениями, новый же курс он внушает партии по «глубокому убеждению». 20 июля С. Радич был на приеме у монарха, где благодарил за прекращение судебного процесса и даже преподнес королю написанные в его честь в тюрьме сборники стихов. В прессе он заявил, что встретил в лице короля «национально мыслящего человека, истинного друга сербско-хорватского примирения и настоящего хорватского короля» [37, л. 287—288, 336]. К осени произошло и идеологическое обоснование коалиции. Если раньше отношения радикалов и радичевцев считали борьбой государствообразующих элементов с коалицией антигосударственных экстремистов, то с июля 1925 г. прежнее противостояние преподносилось как борьба двух главных стволов нации [38, с. 259].

После возвращения Пашича с лечения, 17 октября вошел в кабинет в качестве министра просвещения и С. Радич, перед этим побывавший в составе югославской делегации в Лиге Наций. Было решено, что на министерском посту легче будет обуздать политический темперамент хорватского политика [39, стр. 280].

Наибольшую выгоду из соглашения радичевцев с РП извлек король, которому удалось расколоть оба противостоящих друг другу сильных политических блока, сломить сопротивление ХКП и заставить лидеров двух влиятельных партий пойти на беспринципный компромисс [40, с. 484].

Деятельность хорватов в правительстве нельзя назвать удачной. С приходом радичевцев в Белград политика предшествующего кабинета Пашича нисколько не изменилась. Радичевцы не имели в правительстве решающего голоса ни по одному важному вопросу. Степан Радич сел в министерское кресло с популистским заявлением, что он вошел в ведомство просвещения, чтобы избавить его от партийности и наполнить национальным духом [41, с. 190]. Однако, по мнению депутатов, его деятельность была насыщена «партизанщиной» и сепаратизмом, а политика вызывала недовольство как приверженцев идеи интегрального югославизма, так и сторонников федерализма [42, стр. 221—222]. Редактор журнала «Новая Европа» М. Чурчин писал, что все заявления С. Радича вызывали такой резонанс, что автору приходилось их смягчать или вовсе отказываться от них. Кроме того, он постоянно говорил противоположное своим прежним высказываниям, а из-за некомпетентности в сфере просвещения делал абсурдные вещи [43, л. 19—20].

Религиозная политика С. Радича. В феврале 1926 г. Радич поставил правительство КСХС в неудобное положение и перед папским престолом. Причиной стали обвинения в адрес папского нунция монсеньера Пеллегринеттия со стороны лидера ХКП. Радич, проезжая по Далмации, расспрашивал население о деятельности кардинала и узнал, что тот принуждал католиков, перешедших в православие, вернуться в католичество [6, str. 379]. Сегодняшнему исследователю такое поведение крестьянского лидера одной из католических стран Европы покажется странным, многие попытаются объяснить это италофобскими настроениями в Хорватии. На самом деле все обстояло гораздо сложнее и интереснее. Католическая церковь Хорватии не была единой. В «Magnum Crimen» В. Новака приводится множество фактов настоящей войны между С. Радичем и Римской католической церковью, длившейся более 20 лет — со времени создания партии до смерти лидера ХКП. С. Радич упорно не желал потворствовать смешению религии и политики и не ставил знака равенства между верой и церковью. Лидер ХКП постоянно убеждал народ в том, что верностью папскому престолу нельзя добиться независимости. Во время выступлений перед народом Радич неутомимо настраивал собравшихся против священников. В Королевстве не было ни одного клерикального обращения к пастве, которое бы не вызвало жесткую критику лидера ХКП [44, str. 206, 212, 227].

Свои выступления Радич насыщал религиозной тематикой, молился вместе с аудиторией, да и речи его были похожи на проповеди. Радичу в значительной мере удалось достичь почти невозможного — антиклерикальности хорватского народа. Часть духовенства, поддерживавшая Радича, откололась от Римской католической церкви, чтобы образовать национальную церковь. Политические по своей сути причины раскола не мешали священникам выступать и против целибата. Интересно и то, что власти поддерживали это движение, т. к. полагали, что национальная церковь, удаляясь от Ватикана, приблизится к православной церкви, а значит к Белграду [45, л. 107—108]. Анализ фактов позволяет нам сделать вывод о том, что С. Радич, суммировав опыт хорватской национальной глаголяшской церкви, взгляды национальных идеологов Ю. Штроссмайера и А. Старчевича, предпринял попытку организации собственной, по сути протестантской церкви.

Распад коалиции с радикалами и создание Пречанского фронта. С течением времени отношения внутри коалиции ХКП — РП становились все прохладнее. Чем дольше она существовала, тем больше открывалось ее слабых сторон [46, str. 480]. С одной стороны, неутомимый темперамент Радича создавал для правительства все новые проблемы. С другой — радикалы не шли на уступки, обещанные радичевцам при создании коалиции. После коррупционного скандала, в котором был замешан сын Н. Пашича, лидеру РП пришлось уйти в отставку, король поручил возглавить правительство радикалу Н. Узуновичу. В апреле 1926 г. был вынужден уйти из кабинета и С. Радич, хотя другие члены ХКП остались в нем [47, с. 93].

В октябре 1926 г. в Загреб прибыла делегация чехословацких парламентариев, на вокзале в честь их приезда состоялся митинг, на котором присутствовал и лидер ХКП. Во время приветственных речей Радич перебивал ораторов, прибавляя к произносимым словам «народ», «граждане», «Загреб» определение «хорватский». После приветствия чехословацких депутатов Радич выкрикнул ответный привет отдельно «чехам» и «словакам». Когда от лидера ХКП потребовали прекратить замечания, он громко ответил: «Здесь я господин!» [48, л. 114]. Этот инцидент, а также кризис внутри РП явились основными причинами отставки кабинета Узуновича, последовавшей 13 октября 1926 г. Группа Нинчича настаивала на продолжении коалиции с ХКП. Состоялись секретные переговоры Бодреро (итальянский посол), Нинчича и Радича, на которых последний согласился голосовать за Неттунские конвенции ^** в обмен на правительственный портфель. В итоге правительство Узуновича вернулось к исполнению обязанностей, хотя всем было понятно, что примирение двух партий временно и ненадежно. Согласие С. Радича поддержать в парламенте ратификацию Неттунских конвенций вызвало резкое противодействие далматинских организаций ХКП. Лидер партии был вынужден для решения кризиса направить в Далмацию депутацию, но ратификация Неттунских конвенций тогда так и не состоялась [48, л. 97—98, 107, 110—111].

Архивные материалы позволяют сделать интересное открытие. Негативное отношение к югославо-итальянскому сближению было в последние дни жизни Н. Пашича одной из немногих точек соприкосновения с политическими воззрениями С. Радича. В конце ноября — начале декабря 1926 г. во внешней политике КСХС столкнулись две концепции: за сближение с Италией (Нинчич и король) и «Балканы для балканцев» (Пашич и Радич). Возобладала вторая линия, и Нинчича отправили в отставку с поста министра иностранных дел. Н. Пашичу было поручено создание «всенационального» кабинета, в который вошел бы и С. Радич [49, л. 59]. Но 10 декабря Пашич скоропостижно скончался. Смерть Н. Пашича, вокруг которой всегда ходило много слухов, обозначала не только конец целой эпохи в истории РП, но и уход с сербской и югославской политической сцены выдающейся исторической фигуры.

В январе 1927 г. проводились выборы в областные скупщины. Депутаты от ХКП выступали против окружных выборов, но в последний момент проголосовали за, чтобы не вызвать очередной правительственный кризис и не выступать на предстоящих выборах в качестве оппозиции [48, л. 33]. Во время предвыборной кампании ХКП запрещали проводить митинги, арестовывались ее агитаторы. В ряде статей в «Доме» Радич угрожал выходом своей партии из кабинета [50, л. 10, 27].

Областные выборы, победив в 19 областях из 33, выиграла РП. ХКП по сравнению с парламентскими выборами 1925 г. потеряла 230 тысяч голосов. Руководство партии обвинило кабинет Узуновича в нарушении конституционных прав и свобод. Коалиция распалась. 1 февраля 1927 г. Н. Узунович сформировал правительство из деятелей своей партии и СНП А. Корошеца. ХКП снова оказалась в оппозиции.

После разрыва с радикалами С. Радич не изменил своего отношения к Видовданской конституции. Перестав сотрудничать с РП, он не вернулся в состояние изоляции. Напротив, главной его целью стала отныне изоляция своих политических противников в парламенте, для чего необходимо было создание новых коалиций с оппозиционными партиями [51, str. 18]. На парламентских выборах, прошедших 11 сентября 1927 г. ХКП получила 381 тыс. голосов и 61 мандат, потеряв около 150 тыс. голосов избирателей по сравнению с 1925 г.

В ноябре 1927 г. Степан Радич преподнес как сторонникам своей партии, так и ее противникам очередной сюрприз, создав вместе с лидером НДП Прибичевичем Крестьянско-демократическую коалицию (КДК). Два непримиримых в прошлом врага теперь стали товарищами по борьбе с гегемонией радикалов. Прибичевич в своих мемуарах писал, что стремление к созданию коалиции радичевцы выражали еще до парламентских выборов. 4 октября 1927 г. после первого заседания нового состава Скупщины к Прибичевичу в клуб НДП зашел Радич. Политики договорились об образовании нового демократического блока и 10 ноября подписали договор о создании КДК [52, str. 193; 53, str. 53—55]. Лозунгом новой коалиции стала формула С. Радича «Король и народ». Вопреки мнению советской историографии она не обозначала призыва к народу идти за своим королем. На самом деле она подчеркивала, что у Хорватии и Сербии не может быть ничего общего, кроме короля и народа. Новая коалиция объединила депутатов «пречанских» областей, а потому имела и второе название — Пречанский фронт.

Двор был обеспокоен созданием КДК и пытался разбить ее, приманивая то одного, то другого лидера. Но оба проявляли принципиальность в этом вопросе и сохраняли верность коалиции.

Весной 1928 г. напряжение между КДК и правительством нарастает. В конце мая 1928 г. правительство Вукичевича снова внесло на ратификацию парламента Неттунские конвенции, так как процесс растянулся уже на три года. В конце июня истекал срок итало-югославского договора о дружбе, а в качестве непременного условия для его очередного продления итальянская сторона выдвигала ратификацию Неттунских конвенций. КДК решительно выступила против ратификации [54, л. 25].

Другим вопросом, по которому КДК энергично выступала против радикалов, стали переговоры с английскими и американскими банкирами о предоставлении займа. Радич и Прибичевич полагали, что его можно получить от Франции или Чехословакии на более выгодных условиях. К тому же лидеры КДК настаивали на равном разделении его между всеми областями КСХС [55, л. 8—9].

Покушение на хорватских депутатов в югославском парламенте и смерть С. Радича. 20 июня 1928 г. наступила трагическая кульминация противостояния в Скупщине между КДК и радикалами. На заседании произошла очередная ссора, во время которой член РП черногорец Пуниша Рачич выхватил револьвер и открыл стрельбу по хорватам, в результате чего Павел Радич и Д. Басаричек были убиты, а Степан Радич, И. Пернар и И. Гранджа ранены. Из раненых в наиболее тяжелом состоянии находился С. Радич.

В ночь на 21 июня в Загребе начались беспорядки, вызванные ложными сведениями о смерти Степана Радича. Погибло несколько человек, но всеобщий мятеж удалось предотвратить [6, str. 528]. Утром 21 июня на собрании КДК под председательством Прибичевича была принята резолюция, объявлявшая об уходе депутатов коалиции из Скупщины. 5 июля после отставки кабинета Вукичевича король просил Прибичевича передать Радичу, что ему поручается формирование нового кабинета. Но лидер НДП от имени своего соратника и при полном его одобрении отклонил это предложение [53, str. 64—65, 72].

8 июля, когда состояние Радича стабилизировалось, его перевезли в Загреб. Вечером перед его отъездом Прибичевич снова был на аудиенции у короля, где монарх просил передать Радичу, что завтра же в Загребе он может провозгласить отсоединение от Сербии. Лидер НДП был шокирован и говорил, что они с Радичем выступают лишь за федерацию. Несмотря на то, что во время этой аудиенции удалось убедить монарха в возможности других вариантов, 9 июля король снова настаивал на «ампутации» Хорватии [53, str. 73—74, 77—78].

1 августа Скупщина возобновила заседания без депутатов коалиции. В этот же день начал работу и созданный КДК и хорватским блоком Трумбича нелегальный контр-парламент в Загребе. С. Радич был уже совсем плох и не мог открыть сессию этого нелегального парламента. Эту миссию взял на себя С. Прибичевич [54, л. 16].

Вечером 8 августа Степан Радич скончался. О его смерти возвестили колокола всех церквей Загреба, эстафету у которых подхватили все хорватские церкви. Загреб был увешан черными флагами и портретами покойного. До погребения тело одного из самых известных и любимых в Хорватии политиков находилось в Крестьянском доме в Загребе. Похороны состоялись 12 августа. В последний путь Радича пришли проводить свыше 150 000 человек, которые шли в траурной процессии от Зриньеваца, где находился Крестьянский дом, до кладбища Мирогой. После погребения хорватского трибуна на его могиле оказалось около полутора тысяч венков [3, str. 452—454]. Степан Радич, у которого, как у любого популярного политика, при жизни было множество оппонентов среди хорватской политической элиты, после своей смерти стал настоящим идолом.

Для хорватов, как и для абсолютного большинства исследователей, смерть Радича всегда связывалась с его ранением. Но некоторые члены РП (например, Л. Маркович) полагали, что после покушения лидер ХКП был надежно вылечен, а умер он от болезни, никак не связанной с покушением [29, str. 320]. Некоторые сербы до сих пор считают даже, что событие в Скупщине было спровоцировано и «иезуитским образом использовано для оскорбления всего сербского народа» [56, с. 53]. Конечно, такой взгляд на проблему не способствовал ее решению. Однако существуют и сведения о выздоровлении С. Радича, исходящие из прохорватски настроенных источников. В корреспонденции Радича есть письмо М. Дринковича, который радуется «полному выздоровлению» хорватского политика и надеется на скорую встречу [4, str. 664]. В. Мачек в своих мемуарах сообщает, что через месяц после ранения по случаю снятия последней повязки и выздоровления Радича состоялась дружеская вечеринка. Именно после нее Радич слег и уже так и не смог оправиться от болезни [57, p. 113—114].

Интересны и обстоятельства расследования покушения на Степана Радича. Разумеется, КДК уделяла ходу следствия по этому преступлению внимание на протяжении нескольких месяцев, прошедших с выстрелов в Скупщине. Так, 1 декабря 1918 г. состоялось заседание президиума ХКП, на котором обсуждался вопрос о ходе следствия Белградского окружного суда по делу об убийстве Радича и других хорватских депутатов. Президиум констатировал, что к организации покушения тем или иным образом оказались причастны М. Стоядинович (бывший министр финансов), Н. Перич (спикер парламента), Д. Боевич и др. Обвинялись намного более заметные фигуры. Раненый Степан Радич на допросе обвинил в соучастии генерала П. Живковича (будущего премьера Королевства СХС и близкого друга короля), так как он (вместе с королем) принимал П. Рачича непосредственно перед преступлением. Но до момента совещания ничего не было сделано для привлечения к ответственности всех названных лиц, а Живковича даже не вызывали на допрос [58, л. 153—156]. На причастность короля Александра к преступлению есть указание и в мемуарах Прибичевича [53, str. 103]. Однако этот факт полностью отсутствует в югославской историографии, так как никак не соотносится с образом короля-мученика. Хотя в свете последних архивных открытий появляются все более шокирующие факты из личной жизни югославского монарха. Но вопрос о сексуальной ориентации Александра Карагеоргиевича мы оставим, так как это никоим образом не относится к теме нашего исследования. Но вот причастность короля КСХС к покушению на Степана Радича благодаря архивным данным не подлежит сомнению.

Заканчивая наш рассказ о Степане Радиче, хотелось бы остановиться на его роли в истории Хорватии и так называемой «первой» Югославии. И здесь мы не можем согласиться с сербскими и некоторыми российскими исследователями, которые выливают на хорватского политика ушат грязи и совершенно забывают о другой стороне медали. Клятва Гиппократа начинается словами: «Не навреди!». И, хотя это фундаментальный принцип работы врачей, но было бы прекрасно и политикам взять его на вооружение. Основывался ли на нем Степан Радич? Этого мы знать не можем. Но вреда он как раз и не причинил. А своему народу он приносил и пользу. О его главном достоинстве — пацифизме — мы уже вели речь во введении. Этот во многом смешной человек сумел удержать хорватов от кровопролития. Что, кстати, являлось несомненным плюсом и для сербов, ведь именно они стали бы объектом агрессии со стороны своих соседей. А что происходит на Балканах, когда воюют эти две нации, теперь известно каждому.

Но у хорватов для преданности Радичу есть и еще более веские основания. Наш герой был одним из тех политиков, которые неустанно трудились на ниве формирования хорватской нации. Хорватская крестьянская партия, возглавляемая Степаном Радичем, смогла стать партией, объединившей хорватов из всех регионов. Сплочение этой нации во многом дело рук данного политика.

Так чего стоит после этих очевидных и столь весомых достоинств критика Степана Радича как человека? Кажется, что нет таких обвинений и оскорблений, которые некоторые исследователи не приписали бы ему: алкоголик, душевнобольной и тому подобное. Но время все расставило на свои места. Особенно в Хорватии, где Степана Радича и спустя 80 лет после его смерти знают даже дети, где его портрет — на денежной купюре, где, наверное, нет деревни, в которой его именем не названа одна из улиц. Однако и на подобную народную любовь у некоторых авторов, например, таких как московский историк А. А. Силкин, находится свой аргумент. Так, он считает, что привязанность народа к столь ненормальному лидеру объясняется такой же «ненормальностью» самих хорватов в межвоенный период [59, с. 118]. Интересно, а слезы горя и массовую истерию преобладающей части советских людей в дни похорон Сталина мы будем объяснять тоже ненормальностью всего советского народа в послевоенный период? Что же касается политиков-клоунов, к числу которых, подчас, относят и Радича, то они регулярно появляются то в одном, то в другом государстве. Причем именно в наши дни, когда практически любая аудитория ждет шоу во всех его проявлениях, возникновение подобных персонажей абсолютно востребовано. Даже серьезные политики стараются разбавлять свою речь сленгом, иногда и ненормативной лексикой, чтобы возбудить интерес электората и, как следствие, поднять свой рейтинг. Степану Радичу более восьми десятилетий назад не приходилось идти на подобные уловки. Его поведение было обусловлено параметрами личности и особенностями характера. Оно было детерминировано временем и абсолютно не нуждалось в корректировке — любовь и преданность хорватов были им завоеваны раз и навсегда.

^* «Пречанскими» (от сербского и хорватского «preko» — через) называли территории на запад от Дуная, то есть славянские земли Австро-Венгрии.
^** Неттунские конвенции (20 июля 1925 г.) были подписаны со стороны КСХС Н. Пашичем и предполагали ряд экономических уступок в пользу Италии.

Литература

1. Povijest Hrvata: u 3 knj. Zagreb : Školska knjiga, 2003—2007. Knj. 3: Od 1918. do danas. 2007. 494 str.
2. Radić, S. Politički spisi. Autobiografija. Članci. Govori. Rasprave / Stepan Radić; prired. Zv. Kulundűić. Zagreb : Znanje, 1971. 626 str.
3. Perić, I. Stjepan Radić: 1871.—1928. / Ivo Perić. Zagreb : Dom i svijet, 2003. 483 str.
4. Korespondencija Stjepana Radića: u 2 knj. / prired. B. Krizman. Zagreb : Sveučilište u Zagrebu : Institut za hrvatsku povijest, 1972—1973. Knj. 2: 1919—1928. 1973. 836 str.
5. Cvetković, S. Stjepan Radić i komunistićki pokret 1923—1925 godine / Slavoljub Cvetković // Istorija XX. veka, zbornik radova / Institut za savremenu istoriju. Beograd, 1972. Sv. XII. Str. 375—402.
6. Avramovski, Ű. Britanci o Kraljevini Jugoslaviji. Godišnji izvestaji Britanskog poslanstva u Beogradu 1921—1938: u 2 knj. / Űivko Avramovski. Zagreb : Arhiv Jugoslavije : Globus, 1986. Knj. 1: 1921—1930. 709 str.
7. Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах российских архивов начала — середины 1920-х годов): в 2 ч. / РАН Институт славяноведения, Федеральная архивная служба России, РГАСПИ; под ред. Р. П. Гришиной (отв. ред.). М. : Эдиториал УРСС : РОССПЭН, 2000—2003. Ч. 1. М. : Эдиториал УРСС, 2000. 304 с.
8. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 579/к (Югославское издательство «Нова Европа» г. Загреб). Оп. 1. Д. 66 — Nova Evropa. Knjiga IX. Od 1. Januara do 30. Juna, 1924.
9. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 0144 (Референтура по Югославии). Оп. 7. П. 102. Д. 4 — Материалы П/отдела балканских стран за 1924 г.
10. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 359 (Литвинов М. М.). Оп. 1. Д. 8 — Записки и письма о внутриполитическом положении и внешней политике.
11. Марjановић, М. Стjепан Радић / Милан Марjановић. Београд : Jуго-исток, 1937. 179 стр.
12. АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7 П. 102. Д. 8 — Материалы по Югославии за 1924 г.
13. Брашић, М. Н. Jугословенске народне скупштине и сабори / М. Н. Брашић, Ч. Митриновић. Београд : Издање Народне Скупштине Краљевине Jугославиjе, 1937. 429 стр.
14. Krizman, B. Stjepan Radić — Űivot — Misao — Djelo / Bogdan Krizman // Korespondencija Stjepana Radića: u 2 knj. / prired. B. Krizman. Zagreb : Sveučilište u Zagrebu : Institut za hrvatsku povijest, 1972—1973. Knj. 2: 1919—1928. 1973. Str. 33—119.
15. Meštrović, I. Uspomene na političke ljude i dogaрaje / Ivan Meštrović. Zagreb : Matica Hrvatska, 1969. 392 str.
16. АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7. П. 102. Д. 13 — Агентурные сводки по Югославии за 1924 г.
17. Kolar-Dimitrijević, M. Put Stjepana Radića u Moskvu i pristup Hrvatske republikanske Seljačke stranke u Seljačku internacionalu / Mira Kolar-Dimitrijević // Časopis za suvremenu povijest. 1972. Godina IV. Broj 3-(10). Str. 7—29.
18. Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции: В документах центральных российских архивов начала — середины 1920-х годов: в 2 ч. / РАН Институт славяноведения, Федеральная архивная служба России, РГАСПИ; под ред. Р. П. Гришиной (отв. ред.). М. : Эдиториал УРСС : РОССПЭН, 2000—2003. Ч. 2: Июнь 1924 г. — декабрь 1926 г. М. : РОССПЭН, 2003. 688 с.
19. Vlajčić, G. Jugoslavenska revolucija i nacionalno pitanje, (1919—1927) / Gordana Vlajčić. Zagreb : Globus, 1987. 552 str.
20. Романенко, С. Сложно с Вами, товарищ Крлежа! / С. Романенко // Крлежа, М. Поездка в Россию. 1925: путевые очерки / Мирослав Крлежа. М. : Гелеос, 2005. С. 368—398.
21. Троцкий, Л. Д. Критика программы Коммунистического Интернационала / Л. Д. Троцкий // Троцкий, Л. Д. Коммунистический Интернационал после Ленина (Великий организатор поражений). М. : Спартаковец : Принтима, 1993. С. 64—233.
22. Новое правительство в Юго-Славии. (Беседа с председателем хорватского народного представительства С. Радичем) // Правда. 1924. 2 авг. С. 2.
23. РГАСПИ. Ф. 535 (Крестьянский интернационал — Международный крестьянский совет). Оп. 1. Д. 52 — Переписка Крестинтерна с Наркоматами о национальном движении на Балканах.
24. Muűić, I. Stjepan Radić u Kraljevini Srba, Hrvata i Slovenaca / Ivan Muűić. Zagreb : Hrvatsko Knjiűevno društvo sv. Ćirila in Metoda, 1987. 344 str.
25. АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7. П. 102. Д. 10 — Материалы П/отдела балканских стран за 1924 г.
26. Ревякина, Л. Коминтернът и селските партии на Балканите: 1923—1931 / Луиза Ревякина. София : Академично издателство «Проф. М. Дринов», 2003. 496 с.
27. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-391 (Российское телеграфное агентство). Оп. 2. Д. 75 — Бюллетени иностранной информации, январь 1925 г.
28. Kulundűić, Z. Atentat na Stjepana Radića / Zvonimir Kulundűić. Zagreb : Stvarnost, 1967. 615 str.
29. Marković, L. Jugoslovenska drűava i hrvatsko pitanje. (1914—1929) / Lazar Marković. Beograd : Geca Kon A. D., 1935. 372 str.
30. Matković, H. Povijest Hrvatske seljačke stranke / Hrvoje Matković. Zagreb : Naklada Pavičić, 1999. 536 str.
31. РГАСПИ. Ф. 535. Оп. 1. Д. 254 — Информационные сводки МКС.
32. ГАРФ. Ф. Р-391. Оп. 2. Д. 78 — Бюллетени иностранной информации, март 1925 г.
33. Jugoslovenski federalizam: ideje i stvarnost: 1914.—1986.: tematska zbirka dokumenata: u 2 knj. / prired. B. Petranović, M. Zečević. Beograd : Prosveta, 1987. Knj. 1: 1914—1943. 1987. 826 str.
34. ГАРФ. Ф. Р-391. Оп. 2. Д. 91 — Бюллетени входящей почтовой информации РОСТА, июнь 1925 г.
35. ГАРФ. Ф. Р-391. Оп. 2. Д. 81 — Бюллетени иностранной информации, июнь 1925 г.
36. РГВА. Ф. 579/к. Оп. 1. Д. 68 — Nova Evropa. Књ. XII. Од 1. jула до 31. дец., 1925.
37. ГАРФ. Ф. Р-391. Оп. 2. Д. 82 — Бюллетени иностранной информации, июль 1925 г.
38. Силкин, А. А. Внутриполитические предпосылки установления режима личной власти короля Александра Карагеоргиевича. 1918—1929 / А. А. Силкин // Двести лет новой сербской государственности: К юбилею начала Первого сербского восстания 1804—1813 гг.: сб. науч. ст. / Институт славяноведения и балканистики РАН; под ред. В. К. Волкова. СПб. : Алетейя, 2005. С. 254—266.
39. Глигориjевић, Б. Краљ Александар Карађорђевић: српско-хрватски спор / Бранислав Глигориjевић. Београд : Завод за уџбенике и наставна средства, 2002. 360 стр.
40. Сумарокова, М. М. Политические отношения в КСХС (1921—1928 гг.) / М. М. Сумарокова // Политические системы в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: 1917—1929 гг. / АН СССР, Институт славяноведения и балканистики; под ред. Р. П. Гришиной (отв. ред.). М. : Наука, 1988. С. 463—510.
41. Димитриjевић, М. Ми и Хрвати: Хрватско питање (1914—1939). Споразум са хрватима / Мита Димитриjевић. Београд : Привредник, 1939. 252 стр.
42. Димић, Љ. Културна политика у Краљевини Југославији: 1918—1941: у 3 дел. / Љубодраг Димић. Београд : Стубови културе, 1997. Део 1: Друштво и држава. 565 стр.
43. РГВА. Ф. 579/к. Оп. 1. Д. 69 — Нова Европа. Knj. XIII. Od januara do juna, 1926.
44. Novak, V. Magnum Crimen. Pola vijeka klerikalizma u Hrvatskoj / Viktor Novak. Zagreb : Nakladni zavod Hrvatske, 1948. 1117 str.
45. РГАСПИ. Ф. 535. Оп. 1. Д. 169 — Переписка Крестинтерна с Гвидо Мильоли о его поездке в Югославию.
46. Čulinović, F. Jugoslavija izmeрu dva rata: u 2 knj. / Ferdo Čulinović. Zagreb : Historijski institut JAZU u Zagrebu, 1961. Knj. 1. 556 str.
47. Фрейдзон, В. И. История Хорватии / В. И. Фрейдзон. СПб. : Алетейя, 2001. 298 с.
48. ГАРФ. Ф. Р-4459 (Телеграфное агентство Советского Союза). Оп. 2. Д. 101 — Информационные сводки корреспондентов ТАСС из Югославии о политическом и экономическом положении страны за август — декабрь 1926 г.
49. АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7. П. 102. Д. 11 — Информация по Югославии за 1926 г.
50. РГАСПИ. Ф. 495 (Исполнительный комитет Коминтерна). Оп. 69. Д. 220 — Информационные доклады, переводы статей, сообщения Балканского лендерсекретариата ИККИ о положении в Югославии.
51. Boban, Lj. Maček i politika Hrvatske seljačke stranke 1928—1941: Iz povijesti hrvatskog pitanja: u 2 knj. / Ljubo Boban. Zagreb : Liber, 1974. Knj. 1: Od 1928. do 1939. 483 str.
52. Matković, H. Svetozar Pribićević: ideolog, stranački voрa, emigrant / Hrvoje Matković. Zagreb : Hrvatska sveučilišna naklada, 1995. 356 str.
53. Pribićević, Sv. Diktatura kralja Aleksandra / Svetozar Pribićević; red. S.N. Kosanović. Beograd : Prosveta: Izdavačko preduzeće Srbije, 1953. 304 str.
54. ГАРФ. Ф. Р-4459. Оп. 2. Д. 241 — Бюллетени корреспондента ТАСС в Вене о политическом положении Югославии за март—декабрь 1928 г.
55. РГАСПИ. Ф. 535. Оп. 1. Д. 189 — Справки референтов.
56. Джуретич, В. Развал Югославии: исторические предпосылки 1918—2003 гг. / Веселин Джуретич. М. : Кристи интернеринг; Кобекс интернешнл, 2003. 656 с.
57. Maček, V. In the struggle for freedom / Vladko Maček. New York : Robert Speller and Sons, Publishers, inc., 1957. 280 p.
58. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 69. Д. 226 — Статьи, сообщения Балканского лендерсекретариата ИККИ о положении в Югославии, о деятельности ХКП.
59. Силкин, А. А. Королевство сербов, хорватов и словенцев: на пути к диктатуре. 1918—1929 гг. / А. А. Силкин. СПб. : Алетейя, 2008. 200 с.

Наверх

Приступа Н.Н.

Приступа Наталья Николаевна — доцент кафедры истории славянских народов и методологии исторической науки БГПУ им. Максима Танка, кандидат исторических наук

Для написания биографического исследования о чешском политике и журналисте Вацлаве Клофаче были использованы работы чешских и российских исследователей. Особое место занимает монография Й. Кречмера [1], который попытался воссоздать портрет лидера чешских национальных социалистов, опираясь на партийные документы и воспоминания современников. Из российских историков следует упомянуть З. С. Ненашеву [2], Е. П. Серапионову [3; 4], Е. Ф. Фирсова [5]. Специально этой темой они не занимались, но из их работ можно почерпнуть отрывочные сведения о взглядах и деятельности Клофача.

Борьба за чехословацкую государственность. Вацлав Ярослав Клофач родился 21 сентября 1868 г. в Гавличковом Броде. После учебы в местной гимназии некоторое время работал деревенским учителем, а потом уехал в Прагу. Сначала поступил на медицинский, а затем и на философский факультет Карлова университета. В годы учебы Клофач быстро сошелся с радикальным студенческим движением. Более того, стал секретарем одного из ведущих молодежных объединений «Общество читателей» («Čtenářský spolek»), стоявшего на позициях младочехов. Членство Клофача в этой организации положило начало активной политической деятельности. Он сразу заявил о себе как о выдающемся ораторе. Постепенно завоевывал популярность не только в студенческой среде, но и среди рабочих. В конце 1890 г. Клофач стал соредактором младочешской газеты «Народни листы» («Národní listy»), получив приличное жалование, что обеспечило ему устойчивое финансовое положение [1, s. 32].

В 1892 г. Клофач ушел добровольцем в армию и вскоре приобрел известность благодаря тому, что в ходе переклички на военных учениях вместо привычного немецкого «hier» («Здесь!») выкрикнул чешское «zde» [1, s. 66]. Последовало наказание — три дня заключения под стражей. Его примеру последовали многие чешские резервисты, невзирая на увеличение сроков наказания. Позднее к чехам присоединились венгры, поляки. Император негодовал и угрожал введением осадного положения. В конце концов от такого рода учений отказались.

Важную роль в судьбе Клофача сыграл 1897 г. Так, 4 апреля 1897 г. была образована Чешская национальная социальная партия. Хотя правильнее датой ее учреждения следует считать апрель 1898 г., когда состоялся учредительный съезд и была принята программа. Все политические партии, за исключением младочехов, выступили против создания партии национальных социалистов. Поговаривали, что партия была создана на деньги младочехов [6, s. 21]. И хотя ее первым председателем стал Ф. Квача, было очевидно, что идеологом является В. Клофач. С самого начала он противопоставил идеи национального социализма марксистскому социализму. «Для того чтобы стать интернационалистами — говорил Клофач, — мы, прежде всего, должны стать националистами» [7, с. 18]. Он был убежден, что вместе с распространением классового марксизма в сознание чехов проникают чужеродные элементы.

Радикализм партии проявился не только в программных заявлениях, но и в организации протестной деятельности — проведение митингов и демонстраций, на которых выступал Клофач и часто присутствовала полиция. Так, чешский политик и журналист Я. Гербен эти выступления характеризовал как «угрозу общественной жизни» [1, s. 58].

Вскоре после смерти Ф. Квача председателем партии стал Клофач. А в 1901 г. он был избран депутатом австрийского рейхсрата и сразу проявил себя как непримиримый антимилитарист и сторонник сотрудничества славянских народов. С начала ХХ в. славянское направление становится доминантой в деятельности Клофача и партии. Он стал заниматься славянским вопросом еще в студенческие годы. Его речи о внешней политике Вены удивляли своим радикализмом. Особенно широкий отклик имело выступление Клофача в парламенте в сентябре 1903 г., когда он обвинил австро-венгерскую внешнюю политику в том, что она является агентом германского «Дранг нах Остен» [2, с. 43]. Он выступал за коренное изменение методов «безмозглой политики МИД Австро-Венгрии», так как был убежден, что Габсбургская монархия ставила своей целью недопущение создания сильных славянских государств и поэтому надежды на то, что вторжение Австро-Венгрии на Балканы приведет к упрочению позиций славян, он называл глубоким заблуждением. Равно как и надежды на то, что Австро-Венгрия может стать федеративным, преимущественно славянским государством, также считал безосновательными, так как это не отвечало интересам Германии [2, с. 44].

В июле 1908 г. в Праге прошел славянский съезд. Чешская делегация состояла из представителей всех чешских партий. Организаторы съезда попытались придать ему широкий общественный резонанс. Так, чешские национальные социалисты по инициативе Клофача собрали многолюдный митинг, в котором приняли участие иностранные делегаты съезда. Целью митинга, выраженной в лозунге «Демократизм и славянство», была пропаганда «славянского народного социализма» как идеологического оружия, подходящего для всех славянских народов, против «деструктивного интернационального русского социализма» [2, с. 112]. А. Столыпин писал, что Клофач — это «действительно выдающийся народный трибун», что такой рабочей толпы он не видел в России и не мечтал о таком «социализме» [3, с. 112].

6 октября 1908 г. Франц-Иосиф обнародовал указ о присоединении Боснии и Герцеговины к своим владениям. Большинство чешских политиков расценивали боснийский кризис как свершившийся факт. Лидер младочехов К. Крамарж пытался убедить славянских депутатов рейхсрата в необходимости «безоговорочно проголосовать за аннексию» [2, с. 119]. Для прикрытия нарушения международного права он предложил предоставить населению Боснии и Герцеговины свободу, либеральную конституцию и тем самым получить моральное оправдание аннексии. Речь же Клофача в делегациях¹ привлекла внимание всей славянской прессы и дипломатического корпуса, аккредитованного в Вене. Она контрастировала с выступлениями других делегатов: Клофач категорически отверг аннексию «как акт насильственный, совершенный под влиянием Берлина» и предложил провести плебисцит, чтобы узнать волю населения Боснии и Герцеговины [2, с. 119]. Такая позиция лидера национальных социалистов привела к росту его популярности как в чешских землях, так и за их пределами. Русская либеральная печать, к примеру, изображала его как «истинного славянолюба» [2, с. 121].

Под предводительством Клофача в рейхсрате образовалась объединенная оппозиция славянского меньшинства, выступившая против законопроекта об аннексии Боснии и Герцеговины. Но, тем не менее, правительственный законопроект был утвержден. Протест чешских депутатов в пражском сейме привел к его закрытию. Австрийская полиция начала гонения на Клофача, заявив, что он якобы распространял текст гимна предательского содержания, в котором позорилась Австрия и прославлялась Сербия, подстрекал солдат нападать на своих командиров, которые будут заставлять их стрелять в сербов [1, s. 78]. После аннексии Боснии и Герцеговины Клофач был убежден, что Австрия, благодаря «невозможной политике», ходит «по лезвию бритвы» и твердым шагом идет к войне [7, с. 23].

В последующем позиция национальных социалистов, ведомых Клофачем, становилась более радикальной. Номера партийной газеты «Ческе слово» («Českí slovo») конфисковывались чаще других изданий. Выдвинув лозунг «Балканы — балканским народам!», выступив против вмешательства Габсбургской монархии в балканские дела, Клофач определил единственно возможную миссию австро-венгерской балканской политики — «поиск доверия балканских народов». Во время своей поездки в Сербию в октябре — ноябре 1912 г. Клофач высказался за победу «славянской федерации на Балканах», что объективно было враждебно Габсбургам [2, с. 193]. Примерно с этого же времени наблюдалось сближение Клофача с российским консулом в Праге В. Жуковским. Эти отношения особенно укрепились накануне Первой мировой войны.

В условиях обострения внутренней обстановки в Австро-Венгрии и накала отношений с Россией перед чешскими политиками встал вопрос выбора. В январе 1914 г. Клофач совершил секретную поездку в Петербург. Позднее он информировал В. Жуковского, что встречался с генералом Я. Г. Жилинским и обсуждал с ним вопросы, связанные с созданием кадров преданных России людей и подготовкой секретной организации в Чехии для разведывательной деятельности (на случай войны с Австрией). Клофач подготовил записку о задачах русской политики. В ней, в частности, говорилось, что в интересах России помочь национальным социалистам вести славянскую агитацию в восточной Моравии и Силезии — районах, важных для российского государства в случае войны. Клофач предлагал учредить «секретариаты» (представительства) своей партии в ряде чешских городов и центральный секретариат в Вене, начать выпуск ежедневных газет на чешском языке в Силезии и Моравии. Он писал, что тайной целью этих секретариатов стала бы постепенная подготовка надежных людей в каждом городе и каждой деревне, чтобы «на случай наступления русского войска через Силезию на восточную Мораву были люди, на которых русское войско могло бы вполне положиться. Вопрос теперь идет о продуманной пропаганде славянского русофильского духа и подготовительной организации. Так же действует и действовала Австрия в русской Польше против России». В самом конце записки Клофач приводил смету расходов на предполагаемые акции. Он просил у России по 1000 руб. на ежегодную деятельность каждого секретариата, а всего (с газетами) считал, что потребуется 10 тыс. руб. ежегодно. Взамен он обещал быстрый и значительный результат [3, с. 189]. Таким образом, можно предположить, что национальные социалисты рассматривались Россией как возможный союзник на территории потенциального противника на случай войны.

Вступление Австрии в войну практически парализовало деятельность чешских политических партий. Прежде всего удар был направлен против чешского национального движения, антиавстрийски настроенных политических деятелей. Преследованиям подверглась партия национальных социалистов: ее лидеры, в том числе Клофач, были арестованы, пресса запрещена, организации распущены. Это в первую очередь было связано с позицией партии по национальному вопросу. Ведь еще в программе (1902 г.) говорилось: «Мы добиваемся восстановления суверенного, с собственным законодательством государства из Королевств Чехии, Моравии и Силезии на исторической территории…» [4, с. 216]. Не последнюю роль здесь сыграла и активная антивоенная деятельность ее молодежных организаций. Однако, по мнению чешского историка И. Шедивого, арест Клофача носил превентивный характер, так как обвинение ему было выдвинуто лишь в конце мая 1917 г. [8, s. 57].

После смерти Франца-Иосифа на престол вступил Карл I. Правительство заявило о стремлении восстановить конституционные основы, созвать парламент, не собиравшийся с начала войны, смягчить внутриполитический курс. В частности, был отменен военный суд над гражданскими лицами, объявлена общая амнистия политическим заключенным, в результате которой более 700 чешских деятелей были освобождены из тюрем и лагерей. Среди них и Клофач. Эта акция не только не привела к ослаблению чешско-австрийской конфронтации, но и еще более усилила радикальное крыло чешских политиков.

В годы войны шла дальнейшая разработка программных установок партии. Клофач, к примеру, заявлял, что «чешский социализм — это национальный идеализм, который создал лучшую часть нашей истории и противостоит международному материализму». Он стремился к тому, чтобы его взгляды были понятны простому человеку. Предлагал объединиться и ремесленнику, и рабочему, и интеллигенту в борьбе за права и свободы, считая, что различий между богатыми и бедными гораздо меньше, чем «между плохим, никчемным человеком и добрым, благородным» [4, с. 229]. Клофач подчеркивал, что его партия сделала синтез из социализма и национализма, взяв все разумное. По мнению национальных социалистов, война фактически опровергла марксистские принципы исторического материализма и классовой борьбы. В социальной политике они выступали за конкретную практическую деятельность, а не за «теоретические призраки». Клофачу принадлежит ставшее позднее расхожим заявление: «Пусть капиталисты построят свой дом (т. е. государство), а мы потребуем в нем квартиру» [4, с. 230]. Социально-экономические проблемы предполагалось решать после того, как будут достигнуты общенациональные задачи, решен «чешский вопрос».

В годы Первой мировой войны национальные социалисты поддержали радикальное направление во главе с Т. Г. Масариком, Э. Бенешем и М. Штефаником, ориентировавшееся на победу стран Антанты и создание независимого чехословацкого государства. Так, в январе 1918 г. в ходе выработки и принятия Трикраловой декларации Клофач заявил, что Австро-Венгрия уже не существует, так как она была «уничтожена и похоронена Германией», и потому послевоенное устройство чешских земель не будет иметь ничего с ней общего [1, s. 95].

В июле 1918 г. В. Клофач вместе с А. Швеглой был избран заместителем председателя Чехословацкого национального комитета во главе с К. Крамаржем. Основная задача этого комитета состояла в предотвращении возможных беспорядков и обеспечении перехода власти в нужный момент. Осенью 1918 г. в Женеве состоялись переговоры, в которых приняли участие К. Крамарж и В. Клофач (Чехословацкий национальный комитет), Ф. Станек и Г. Габрман (Чешский союз депутатов), Э. Бенеш (зарубежное сопротивление). Тогда была достигнута договоренность, что Чехословакия будет республикой, президентом станет Масарик, премьер-министром — Крамарж, военным министром — Штефаник, министром финансов — Рашин, министром обороны страны — Клофач. Эти договоренности не были полностью реализованы. При этом нужно отметить, что некоторые кандидатуры Масарика не устраивали. Особые нарекания у него вызывал Клофач — «министр национальной обороны — анархист и бездельник» [9, s. 58]. Масарик часто находил для него пренебрежительные слова. И не всегда они были беспочвенны.

Весной 1919 г. началась война с Венгрией. Венгерская Красная армия захватила часть территории восточной Словакии. Это вызвало бурю негодования в чехословацком политическом лагере. На повестку дня встал вопрос о формировании регулярной армии. Если раньше сторонников этой идеи было немного, так как бытовало мнение, что сильная армия отпугнет народ, то сейчас она все чаще находила поддержку среди политической элиты страны. За неудачи в войне с Венгрией Клофач, как министр национальной обороны, подвергся критике со всех сторон (мол, он вместо того, чтобы заниматься войной в Словакии, ездил по партийным съездам), а некоторые политики (В. Шробар) вообще призвали привлечь его к ответственности. После ультиматума Антанты венгерские части были отведены к демаркационной линии. Словацкую территорию и Закарпатье заняли чехословацкие и румынские войска. Таким образом, кризис был преодолен. Клофач незамедлительно подал в отставку, но Т. Г. Масарик ее не принял. Более того, после падения кабинета К. Крамаржа Клофач вновь был назначен министром национальной обороны уже в правительстве В. Тусара.

Неудачи военной кампании в Венгрии сказались на формировании вооруженных сил страны. До этого предполагалось, что ЧСР будет довольствоваться территориально-милиционной системой, т. е. таким устройством вооруженных сил, которое основывается на содержании воинских соединений и частей в мирное время с минимальным количеством кадровых военнослужащих и на обучении приписанного к этим соединениям и частям переменного состава. Такой позиции придерживался и Клофач. Сопротивление всему армейскому и предопределило во многом избрание этого известного антимилитариста на пост министра национальной обороны. Однако неуспехи в войне с Венгрией усилили голоса тех, кто выступал за кадровую армию. И 19 марта 1920 г. был принят компромиссный вариант Закона об обороне, в котором отмечалось, что устройство вооруженных сил будет строиться на милиционном принципе, а его действие носит временный характер [9, s. 137]. Таким образом, взяли верх опасения создать регулярную кадровую армию, позднее этот закон был доработан.

Уход от активной политической деятельности. В 1920-е гг. Клофач постепенно стал вытесняться из руководства партии, становился скорее ее символом. Сам он объяснял это тем, что устал, разочаровался и т. п. Некоторому оживлению способствовал IX съезд партии в мае 1921 г., на котором Клофач, в частности, заявил, что «наш национализм настолько глубокий, что является и социализмом, который означает любовь, справедливость и братство. Национализм без человечности и гуманизма Коменского, а в наши дни и без гуманизма Масарика не является чешским национализмом… Социализм — это борьба за справедливость, но социализм не является борьбой против народа, а является борьбой и работой во имя народа. Быть национальным сегодня, когда у нас есть независимость, означает быть государственным. Этот элемент государственности является и будет таковым оставаться, невзирая на угрозы республике как слева, так и справа» [1, s. 109]. Программа, принятая на этом съезде, вызвала неоднозначную реакцию со стороны других политических партий.

В 1925 г. Клофач был избран Председателем Сената, и во второй половине 1920-х гг. он сосредоточился только на парламентской работе, государственных постов не занимал. И хотя вплоть до приостановки деятельности партии (1938 г.) Клофач и оставался ее главой, но его политическое влияние постепенно падало. Реальное руководство в партии принадлежало представителю националистического течения Й. Стршибрному, которого Масарик поначалу рассматривал как одного из самых перспективных политиков. Однако в 1926 г. разгорелся внутрипартийный конфликт, участниками которого стали Стршибрны, Клофач, Бенеш и Масарик. Сторонники Стршибрнего (не менее половины руководства партии, большая часть членов местных организаций и комитетов) обвиняли Клофача и Бенеша в том, что они хотят превратить партию в «служанку» Града, отойти от первоначальной программы и приблизить ее к идейной платформе реалистов Масарика [1, s. 115]. Стршибрны и ряд его сторонников были исключены из партии, вслед за этим последовало изменение ее названия на Чехословацкую национально-социалистическую партию (ЧНСП) (еще в 1918 г. партия была переименована в Чешскую социалистическую партию, в 1919 г. — Чехословацкую социалистическую партию) и включение Э. Бенеша в состав ЦК партии.

В условиях углубления экономического кризиса в начале 1930-х гг. началась разработка законопроекта о предоставлении правительству особых полномочий для руководства экономикой с помощью специальных постановлений, имевших силу закона. Не остались в стороне от дискуссии и национальные социалисты. Так, в либеральной газете «Пршитомность» («Přitomnost») от 27.04.1932 г. Клофач высказался за реконструкцию правительства на профессиональной основе при значительном сокращении министерских постов. По его прогнозам, уже к осени 1932 г. должен был прийти к власти сильный режим, наделенный широкими полномочиями [5, с. 95]. При этом следует отметить, что национальные социалисты не высказали возражений по поводу предоставления широких полномочий всему правительству, а не отдельным лицам. Так, Клофач говорил, что «наша демократия подходит лишь для нормальных условий развития, спокойной обстановки и относительного благополучия. В исключительной обстановке не исключаются и чрезвычайные меры» [5, с. 128]. В официальных заявлениях национальные социалисты одобрили идею закона о широких полномочиях. Хотя нельзя утверждать, что это мнение разделяли все члены партии.

Клофач был и одним из первых, кто попытался наполнить конкретным содержанием популярную тогда идею усиления государственного вмешательства в экономику [10, л. 23—24]. Участвуя в бюджетных прениях в парламенте в январе 1934 г., он от имени ЧНСП выдвинул тезис о необходимости создания такой системы управления, при которой могла бы осуществиться «диктатура демократии». В экономике это нашло бы выражение в создании своего рода экономического парламента — «Совета экономического возрождения». Этот Совет должен был стать, по мысли Клофача, высшим постоянно функционирующим органом регулирования экономики. Правительству следовало запрашивать его мнение при решении серьезных экономических проблем. В первую очередь это касалось издания декретов на основе действовавшего тогда закона о чрезвычайных полномочиях исполнительной власти. Таким образом, этот Совет должен был стать «общественным контролем» над бесконтрольной деятельностью правительства. Совету в составе 20-ти высококлассных специалистов правительство было обязано предоставлять объяснения в случае несогласия с экспертным мнением Совета. Лидер ЧНСП считал, что специальные знания должны цениться выше, чем политические соображения министров. Они, как отмечал Клофач, не были удостоены высоких ученых степеней и являлись лишь выразителями групповых интересов, которые как раз и необходимо «урезать» во имя интересов всего государства. Однако конкретные меры по преодолению возможных споров между правительством и Советом им не были предложены.

В 1930-е гг. социалистические партии все чаще выступали за роспуск фашистских организаций. Клофач же по случаю своего 65-летия опубликовал в газете «Чешске слово» («Českí slovo») (19.09.1933 г.) статью, в которой утверждал, что «гитлеровский национал-социализм перенял наше название» и что «мировой кризис подтвердил правдивость того, о чем заявлял национальный социализм с начала своего существования, ведь только основательно проведенная национальная солидарность может дать каждому народу наибольшую концентрацию народной энергии» [11, s. 77]. Здесь, однако, нужно принимать во внимание, что он уже реально не руководил партией, и что это была его личная позиция.

Более того, выступая на XIII съезде партии в июне 1936 г., Клофач в очередной раз подтвердил приверженность ЧНСП концепции эволюционного социализма, государственному планированию, патриотизму, гуманизму Масарика и высказался против разделения людей на правых и левых. Главная задача партии, по его мнению, состояла в противостоянии радикализму, как справа, так и слева. В развитие его взглядов на этом же съезде было принято решение о том, что ЧНСП выступает за сотрудничество только с теми партиями, которые будут бороться против попыток установления однопартийной диктатуры [12, л. 18—27].

В годы же Второй республики вышла статья Клофача «Национальный социализм там и здесь» (март 1939 г.). В ней подчеркивалось, что национальный социализм возник в Чехословакии и что опыт Германии и лично Гитлера показал, что «нам есть к чему стремиться». «Мы не должны — писал он, — лишь догонять Германию и ее национальный социализм, мы должны ее перегнать»; добавляя, что «народ … видит много хорошего в Германии» [13, s. 155]. Тем самым он отказался от идей, которые отстаивал всю свою жизнь. Однако нельзя забывать, что это был уже смертельно больной человек, который вскоре (10 июля 1942 г.) умер.

В завершение хотелось бы отметить, что ничто человеческое не было Клофачу чуждо. Современники вспоминают о нем как о человеке, который всегда заботился о своем внешнем виде, который любил нравиться людям [6, s. 345]. Клофач очень любил животных. Говорили, что он много лет держал дома прирученных белок. Даже во время пребывания в тюрьме на Градчанах в годы Первой мировой войны он выращивал кроликов. С какой целью, правда, неизвестно. Таким образом, В. Клофач был неординарной личностью. Великолепный оратор, он умел привлечь внимание толпы. Где-то резок, а порой даже бестактен, он мог смело говорить о том, о чем многие предпочитали молчать. Став бесспорным лидером и теоретиком партии, он смог из поначалу немногочисленной группы политических деятелей создать влиятельную политическую организацию.

¹Делегации — комитеты в австрийском и венгерском парламентах. Состояли, как правило, из 60 чел. Созывались королем-императором и имели функции контрольного органа над деятельностью общих министров для обеих половин монархии. Делегации не имели права вмешиваться в дела парламентов, последние не могли давать им указания.

Литература

1. Krečmer, J. Václav Klofáč a jeho národni socialismus / J. Krečmer. Praha : Adonai s. r. o., 2000. 131 s.
2. Ненашева, З. С. Идейно-политическая борьба в Чехии и Словакии в начале ХХ века. Чехи, словаки и неославизм. 1898—1914 / З. С. Ненашева. М. : Наука, 1984. 238 с.
3. Серапионова, Е. П. Карел Крамарж и Россия. 1890—1937 годы: идейные воззрения, политическая активность, связи с российскими государственными и общественными деятелями / Е. П. Серапионова. М. : Наука, 2006. 512 с.
4. Серапионова, Е. П. Чешские социалистические партии в 1917 г. / Е. П. Серапионова // Европейское социалистическое движение. 1914—1917: разрубить или развязать узлы? / отв. ред. Р. П. Гришина, И. И. Костюшко. М. : Наука, 1994. С. 211—237.
5. Фирсов, Е. Ф. Опыт демократии в ЧСР при Томаше Масарике: коалиционный плюрализм (1928—1934) / Е. Ф. Фирсов. М. : Институт славяноведения и балканистики РАН, 1997. 201с.
6. Klátil, F. Republika nad stranami. O vzniku a vývoji Československé strany národne socialistické (1897—1948) / F. Klátil. Praha : Melantrich, 1992. 376 s.
7. Баландина, А. В. Партия национальных социалистов. 1898—1918 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.03 / А. В. Баландина; МГУ им. М. В. Ломоносова. М., 2003. 36 с.
8. Šedivý, I. Češi, české země a velká válka. 1914—1918 / I. Šedivý. Praha : Lidové noviny, 2001. 492 s.
9. Klimek, A. Velké dějiny zemé Koruny České. 1918—1929. / A. Klimek. Praha : Litomyšl, 2000. 822 s.
10. Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 138. Оп. 11. П. 23. Д. 11 — Информационный материал о стране.
11. Gajanová, A. Dvojé tváŸ. Z historie pŸedmnichovské fašismu / A. Gajanová. Praha : Naše vojsko, 1962. 209 s.
12. Российского государственного архива социально-политической истории. Ф. 531. Оп. 2. Д. 53 — Информационные материалы.
13. Rataj, J. O autoritativné národné stát. Ideologické promeny české politiky v druhé republice 1938—1939 / J. Rataj. Praha : Nakladatelstvé Univerzity Karlovy, 1997. 251 s.

Наверх

Давидсон А. Б.

Давидсон Аполлон Борисович — руководитель Центра африканских исследований Института все общей истории РАН, доктор исторических наук, профессор

К 75-летию исторического факультета БГУ

Одним из первых в советской историографии, кто серьезно на обширной документальной базе изучал историю возникновения Первой мировой войны, стал Николай Павлович Полетика. Его книга «Сараевское убийство» (1930) получила громкий резонанс, а «Возникновение мировой войны», вышедшая в 1935 г., была переиздана в 1964 г. В конце 1940-х он заведовал кафедрой истории международных отношений Ленинградского университета. У него, на его кафедре, учились те, кто стали потом всемирно известными учеными: Рафаил Шоломович Ганелин, Александр Александрович Фурсенко, Борис Васильевич Ананьич, Юрий Борисович Соловьев и многие другие.

Заслуги Николая Павловича как ученого, преподавателя, учителя — бесспорны. Однако десятилетиями они предавались забвению. Его имя не принято было упоминать, его вклад в науку замалчивался. Причина? Дело в том, что в 1973 г., после того как его перевели на пенсию в Белорусском государственном университете, он эмигрировал в Израиль и последние полтора десятилетия жизни провел за рубежом. Он не участвовал там в политической жизни, не клеймил советскую действительность. И тем не менее о нем перестали писать. Поэтому необходимо восстановить его доброе имя, отдать ему заслуженную дань памяти. К сожалению, даже документы, связанные с его деятельностью, найти теперь очень трудно. В этой связи хочу сразу же выразить благодарность И. Р. Чикаловой, профессору БГПУ имени Максима Танка. Она нашла в архиве Белорусского государственного университета, где Н. П. Полетика работал в 1953—1972 гг., две официальные характеристики на него и предоставила мне их копии.

Первая (к сожалению, без даты) — хвалебная и подробная (три страницы). Подписана заведующим кафедрой новой и новейшей истории БГУ, профессором Л. М. Шнеерсоном. В ней сказано, в частности: «Профессор Н. П. Полетика — творческий ученый, хорошо владеющий методикой научного исследования, обладающий прекрасной всесторонней эрудицией и большим научным опытом, умеющий ставить и решать весьма сложные и серьезные проблемы исторической науки. Под руководством Н. П. Полетика выполнено много интересных диссертационных работ. Он подготовил свыше 20 научных работников, успешно защитивших свои кандидатские диссертации».

Вторая характеристика дана 4 июля 1972 г. в связи с просьбой об эмиграции. Подписана ректором и председателем месткома БГУ. Ее содержание прямо противоположно первой (как еще можно было тогда писать о тех, кто заявил о желании уехать?). «…Он опубликовал ряд работ, в том числе монографию «Возникновение Первой мировой войны», изданную в Москве двумя изданиями в 1935 и 1964 гг. Книга была подвергнута критике за немарксистскую трактовку вопроса о виновниках возникновения первой империалистической войны. Он в своей работе преувеличивал вину России и умалял роль германского империализма в развязывании войны. Будучи профессором исторического факультета, Полетика держался отчужденно в коллективе, игнорировал мнение коллектива. В последние годы работы на факультете систематически занижал оценки знаний студентов, создавал тяжелую и нервозную обстановку на зачетах, за что подвергался критике на заседаниях кафедры, ученых Советах факультета и университета. В общественной жизни университета и факультета не принимал активного участия».

Первое заметное упоминание в постсоветской печати содержится в юбилейном сборнике «Доктора и профессора Белорусского государственного университета», вышедшем в Минске в 2001 г. к 80-летию БГУ. «ПОЛЕТИКА Николай Павлович (1896 — не известно) родился в г. Конотоп Сумской области (Украина). В 1914—1919 гг. — студент историко-филологического факультета Киевского университета. В 1924 г. окончил факультет общественных наук Ленинградского государственного университета по специальности «Мировое хозяйство и мировая политика». С 1931 по 1951 г. — преподаватель, доцент, профессор Ленинградского государственного педагогического института им. Герцена. В 1937 г. утвержден в степени кандидата экономических наук, в 1942 г. — степени доктора исторических наук. С 1953 по 1972 г. — профессор кафедры истории нового и новейшего времени Белорусского государственного университета. В 1973 г. выехал в Израиль. Исследовал историю дипломатической подготовки и причины Первой мировой войны. Показал, какими методами и приемами империалисты Германии и Австро-Венгрии с одной стороны, Англии, Франции и России — с другой, развязали в июле 1914 г. мировую войну, стараясь при этом переложить вину за ее возникновение на своих противников. Им велись научные изыскания по истории II Интернационала накануне и в годы Первой мировой войны. Наряду с международными отношениями Н. П. Полетика уделял много внимания исследованию ряда экономических проблем».

Как мало по сравнению с другими профессорами! Нет его фотографии. В дате рождения указан только год, дата смерти — неизвестна. А ведь и то и другое можно назвать точно: 17 апреля (по ст. стилю) 1896 г. — 25 марта 1988 г. Перечень его трудов — тоже поразительно краток. Не упомянута и интереснейшая книга воспоминаний «Виденное и пережитое», хотя к тому времени она выходила уже дважды: в 1982 г., еще при жизни автора, а затем в 1990 г. Правда, за рубежом. Сочли, что лучше не заметить? Или, вправду, не знали?

* * *

Кто же он был, Николай Павлович Полетика? Об этом можно судить по его научным трудам, преподавательской работе, по его воспоминаниям.

Николай Павлович был одним из моих учителей в Ленинградском университете в 1948—1951 гг. Для меня первая встреча с ним в конце июня 1948 г. определила характер специализации — поступая на истфак, я выбрал именно его кафедру. Ждать мне его в тот день пришлось долго, и чего только я не наслушался о нем от студентов. И то, что его книга «Возникновение мировой войны», вероятно, так и не увидела бы света, если бы не вмешался Максим Горький. И то, что Полетика «набит знаниями» и у него два высших образования, а диссертацию он защитил не только по истории, но и по экономике. И то, что он из обедневшей украинской ветви известного в России дворянского рода.

Это пробудило у меня интерес — и вскоре я прочел у А. С. Пушкина в его дневнике за 1834 год: «Я очень люблю Полетику». Речь шла о Петре Ивановиче Полетике, известном дипломате, работавшем в русских посольствах в Филадельфии, Рио-де-Жанейро, Мадриде, Лондоне. Он был другом Н. М. Карамзина, Д. П. Дашкова, братьев Николая и Александра Тургеневых, П. А. Вяземского, К. Н. Батюшкова. И. И. Козлова, В. А. Жуковского. Пушкин упоминал Полетику в своем дневнике не однажды, а отрывки из его книги «Состояние общества в Соединенных Американских областях» опубликовал 4 августа 1830 г. в «Литературной газете». Племянник П. И. Полетики — Александра Михайловича Полетика — был великосветским знакомым Пушкина, приятелем его будущего убийцы Ж.-К. Дантеса, являлся свидетелем при бракосочетании последнего с Е. Н. Гончаровой. Жена же А. М. Полетики (с 1829 г.) — Идалия Григорьевна Полетика (урожденная Обортей), как известно, была любовницей Пушкина. Однако после внезапного разрыва их отношений стала его заклятым врагом и ненавистником. Современники свидетельствовали о ее дружбе с нидерландским посланником при русском дворе Л.-Б. Геккерном и его приемным сыном Дантесом, говорили, что она содействовала ухаживаниям последнего за Натальей Николаевной и сыграла неблаговидную роль в роковой дуэли Пушкина. Дотошные студенты докапывались и до многого другого. Например, что А. М. Полетика был председателем комиссии военного суда, учрежденной для разбора дела М. Ю. Лермонтова о его дуэли с Э. де Барантом, сыном французского посла. Приговор, подписанный А. М. Полетикой по уставу (лишение чинов и прав состояния), был суровее последовавшего наказания (перевод на Кавказ с сохранением офицерского чина), что входило в расчеты Николая I.

Со мной Николай Павлович Полетика в той первой встрече говорил в шутливом тоне. Сказал, что история международных отношений стала почти такой же модной профессией, как балет. Но чтобы особых надежд я все-таки не возлагал: «Ни одна, даже самая красивая женщина не может дать больше того, что у нее есть». Эта простота общения профессора с абитуриентом меня и привлекла.

Конспекты некоторых его лекций из курса «Международные публикации эпохи империализма» у меня хранятся до сих пор. Как же тщательно, систематично, подробно он разбирал крупнейшие многотомные публикации внешнеполитических документов государств Европы, США, да и наши отечественные. Для наглядности приносил с собой те тома, которые хранились в книжных шкафах его кафедры. Так мы познакомились с немецкими публикациями: «Die Grosse Politik der Europäischen Kabinette, 1871—1914», «Deutsche Dokumente zum Kriegsausbruch», «Deutsche Gesandschaftberichte zum Kriegsausbruch 1914». С французскими: «Documents Diplomatiques Français 1871—1914». С британскими: «British Documents on the Origins of the War, 1898—1914». С австрийскими: «Oesterreich-Ungarns Aussen Politik von der Bosnischen Krise bis zum Kriegsausbruch 1914». С американскими: «Papers relating to the Foreign Relations of the United States». С советскими: «Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и Временного правительств 1878—1917 гг.». Полетика высоко ценил «Красный Архив», считал, что в 115 номерах этого журнала можно найти бесценные документы. Очень интересно рассказывал о «Маркинских тетрадях» — сборниках внешнеполитических документов, которые после большевистского переворота и лозунга об отмене тайной дипломатии было поручено издавать матросу Василию Маркину.

Все эти издания Полетика прекрасно знал. Их он штудировал, готовя свои публикации о Сараевском убийстве. С увлечением говорил о том, что он называл «битвой документов», когда каждое из государств — участниц мировой войны формировало свои документальные корпусы таким образом, чтобы обелить себя и взвалить ответственность за войну на других. В своих книгах Полетика умело анализировал документы и, сопоставляя их, изыскивал скрытую подоплеку событий. Этому — то есть профессионализму работы историка, он и учил нас.

Нам нравились его книги. Они по самой подаче материала отличались в лучшую сторону от многого, что издавалось в конце сороковых. Мы, по неопытности, не догадывались об одной из важных причин того. Ведь Полетика писал свои книги в годы НЭПа и на его излете, когда идеологическое давление «сверху» не стало еще таким всеобъемлющим, как позднее. Да и сам Николай Павлович, оставаясь всю жизнь беспартийным и не стремясь делать карьеру, следовал официальным установкам не столь уж раболепно. Поэтому и публиковаться ему довелось меньше. А его лекции мы, поступившие на истфак в 1948 г., начали слушать лишь через год — на первом курсе он еще не работал.

Однако мы могли судить о Полетике по его выступлениям на защитах диссертаций. Первый раз я слушал его, когда он был оппонентом на защите кандидатской диссертации «Восстания в африканских колониях Германии в 1904—1908 годах». Заседание было скандальным: у диссертанта, Вениамина Яковлевича Голанта (1912—1974), отбирали степень, которую тот же ученый совет уже присудил ему. Дело в том, что защита прошла при декане Владимире Васильевиче Мавродине, но его убрали из университета и исключили из партии — шло злополучное «Ленинградское дело», а новый декан, Н. А. Корнатовский, собрал ученый совет снова и предложил отнять уже присужденную степень. По его словам, в диссертации обнаружена расистская терминология и вообще автор шел на поводу у злостной империалистической пропаганды. Расизм — потому что автор называл африканцев «туземцами», в одном месте даже «чернокожими». А «на поводу» — потому что не разоблачил звериный оскал хищного облика американского империализма. Конечно, каждому, кто хоть немного знал историю, было ясно: какая уж там Америка в первых годах XX в. в Намибии (тогда она называлась Германской Юго-Западной Африкой)! Но в 1949 г. уже бушевала «холодная война». В любой диссертации по истории требовалось разоблачение «кровавого американского империализма». Корнатовский требовал осудить диссертацию. Большинство членов совета с первой же минуты поняли, что дело диссертанта безнадежно. Одни старались промолчать, другие, увы, даже подливали масла в огонь. Страх за собственную судьбу перевешивал остальные чувства.

Защищать обреченное дело бросился лишь Полетика. Он заявил, что не отказывается ни от одного слова в своем отзыве. Напомнил, что роль Америки в Намибии была ничтожной. И что даже К. Маркс употреблял слово «чернокожие» (напомнил известное высказывание, что Африка была «заповедным полем охоты на чернокожих»). Сказал: «Если вам мало Маркса, то вот вам Вышинский», и привел его цитату со словом «чернокожие». Действия это, разумеется, не возымело.

У меня-то уважение к Полетике возросло. Но на его участи такое поведение отразилось не лучшим образом. Дело происходило в начале весны 1949-го, в самый разгар борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом». На партсобрании истфака Полетику назвали одним из сторонников или даже носителей этих зол. Наверно, и без того выступления на повторной защите он был уже обречен. Беспартийный заведующий кафедрой. Не повторял на лекциях, как принято было, политические лозунги. И вообще якобы уводил студентов от участия в борьбе на «фронтах идеологической борьбы». Не изъяснялся словами из очередной передовицы газеты «Правда», как сотрудники его же кафедры. Да они с ним и не особенно считались. Когда Полетика сделал замечания по диссертациям двух аспирантов, они будто бы ответили: «Мы тут, на кафедре, представляем партбюро».

Да и сам его упор на важность исторических документов для понимания истории XX в. выбивался на кафедре из общего тона. Центром науки считалась тогда только что вышедшая брошюра «Фальсификаторы истории», в которой шла речь о «буржуазных» ученых Запада. Их обвиняли в фальсификации всего, что только можно, особенно же — в подходе ко Второй мировой войне. Брошюра была подготовлена — так говорили все — по заданию Сталина. На ней молодые и весьма борзые преподаватели строили лекции и семинары. Полетика против этого не выступал, старался не лезть на рожон. Но все-таки иногда не выдерживал — как на защите диссертации Голанта.

Нам, со второго курса, он читал лекции о международных отношениях и колониальной политике конца XIX — начала XX в. Современности не касался, доводил события лишь до Первой мировой войны. Апеллировал не к Ленину, Сталину и партийным точкам зрения, а к упомянутым многотомным публикациям документов. На этом материале, повторяюсь, он учил нас тому, как работать с первоисточниками, сопоставлять их, видеть противоречия, выяснять невысказанное, недосказанное, искаженное и доискиваться до истины, выявлять подлинную сущность событий. Само слово «документ» он произносил, как бы подчеркивая, что это главное, с чем имеет дело историк. То есть учил нас ремеслу историка — тому, что нам и было нужнее всего. Но начальству такой подход к новейшей политической истории не нравился, считался аполитичным.

А ситуация между тем усугублялась. К «космополитизму» и «низкопоклонству перед Западом» прибавилось и «Ленинградское дело». Полетика, видимо, чувствовал, что его дни на факультете сочтены. И тогда он сделал шаг, которого никто не ожидал. Мы, студенты, слышали эту историю в следующем изложении. Якобы он встретил в Москве в Министерстве высшего образования только что назначенного нового ректора Ленинградского университета. Ректор был молодым, во все тонкости дел в ЛГУ его еще толком не посвятили. Тем более в дела историков — он был по специальности математиком. Николай Павлович подал ему на подпись заявление об увольнении из ЛГУ в связи с переходом в университет в Ташкенте. Ректор, наверное, посчитал, что Полетика делает благородный шаг: уходит из второй столицы, чтобы помочь развитию образования на периферии, в Средней Азии. И подписал заявление. А в Ташкенте Полетика без труда договорился о работе. Так специалист по истории дипломатии, показал, что он сам может проявить дипломатические способности. С 1951 г. он оказался в Ташкенте, хотя и ненадолго. Вскоре перешел в университет в Минске, где жил и работал два десятилетия. Его враги в ЛГУ — как они, должно быть, кусали себе локти: ушел-таки, и даже без выговора! Но ушел он и от нас, студентов. На кафедре наступили совсем уж зловещие времена. У студентов же моего поколения память о нем осталась как о несомненном профессионале, знатоке истории международных отношений конца XIX — начала XX в. Помнили его лекции, суховатые (могли ли они тогда быть другими?), но насыщенные богатым фактическим материалом.

Как человека мы его знали мало. Он замыкался в себе. А уж с нами, студентами, в откровенные разговоры не пускался. Так что мы могли только догадываться, что его жизнь, скорее всего, была богата событиями — ведь он был уже немолод, ему шел шестой десяток. По тем временам — почти что старик. Если он и не очень с нами откровенничал, то в отсутствии доброжелательности его не упрекнешь. Летом 1953 г. я встретил его на улице (он наведывался в родной Ленинград) и пожаловался на свою судьбу: заканчиваю истфак, рекомендация в аспирантуру есть, но надежд на поступление нет, неподходящие анкетные данные. Он меня сразу понял, пошел просить за меня к заведующему кафедрой Ленинградского пединститута. Полетика был уверен, что его ходатайство сработает: заведующий кафедрой был когда-то его студентом. Но вернулся после встречи понурым. Тот отказал. Потом, в 1954 г., не попал в московскую аспирантуру мой друг Юра Соловьев (впоследствии написал трехтомник «Самодержавие и дворянство»). Я пожаловался Николаю Павловичу. Он знал Юру как очень способного студента. Сказал: «Конечно, возьму». И взял в аспирантуру Белорусского университета (потом Юре предложили место в Ленинграде, и он в Минске не задержался).

В начале шестидесятых его книга о подготовке мировой войны переиздавалась в издательстве «Мысль». В название добавили слово «первой» — ведь когда Полетика писал книгу на рубеже 1920—1930-х гг., — мировая война 1914—1918 гг. была единственной. Книгу переиздали не целиком, а только главы IV—IX. Очевидно, издательство сочло их наиболее важными. Николай Павлович переработал их на основе новейших документальных и мемуарных материалов. Еще монографии дали подзаголовок «Июльский кризис 1914 г.».

Цель книги он объяснил так: «Задача нашего исследования — «объяснить людям со всей конкретностью», в какой тайне и как именно была развязана в июле 1914 г. мировая война» . О структуре же своего труда написал: «…Ход июльского кризиса 1914 г. в целях наиболее полного раскрытия политики каждой из крупнейших империалистических держав дан не в форме последовательно хронологического рассказа о событиях по всем странам-участницам июльского кризиса, а, наоборот, изложен по каждой стране в отдельности, начиная с момента сараевского убийства и заканчивая решением правящей верхушки той или иной страны ввязаться в войну ради своих империалистических целей».

В связи с подготовкой книги он не раз приезжал из Минска в Москву, бывал и у меня. А по мелким редакционным поправкам я был связующим звеном между ним и его редактором, Ниной Ивановной Калашниковой. В начале 60-х и я побывал у него, когда приезжал в Минск с лекциями. Держался Николай Павлович уже куда более раскованно, чем в Ленинграде, и все же по-настоящему раскрылся лишь через много лет, издав книгу воспоминаний «Виденное и пережитое».

Эту поразительно интересную книгу он написал в эмиграции, в Иерусалиме. Когда ему исполнилось 75 лет и он был вынужден уйти в Минске на пенсию, его падчерица Рената, которую он очень любил и называл дочерью, эмигрировала в Израиль. В 1973 г. он вместе с женой последовал за ней. Жена предпочла затем переселиться в США, а Николай Павлович остался в Иерусалиме. Это его решение, очевидно, было вызвано давней симпатией к еврейскому народу, к тем его представителям, рядом с которыми прошли на Украине его детство и молодые годы. Его первая жена, которую он очень любил, принадлежала к довольно известному еврейскому роду Пумпянских. Вторая, на которой он женился через много лет после смерти первой, тоже была еврейкой. «Еврейский вопрос» Н. П. Полетика вообще считал важной лакмусовой бумагой для понимания судеб России. В предисловии к мемуарам он сказал то, что должен считать своей заповедью каждый мемуарист: «Воспоминания следует писать только тогда, когда автор может писать правду». И читая книгу, думаешь, что сам Полетика сумел следовать этой заповеди. К сожалению, эти почти 500-страничные воспоминания до сих пор не вышли в России (хотя не вижу к этому никаких препятствий). Мемуары Полетики дают ответ на вопрос о том, какие же годы в своей творческой деятельности и становлении как исследователя он считал самыми яркими на протяжении долгой жизни.

* * *

В 1923—1926 гг. на долю Полетики выпала необычная роль. В газете «Ленинградская правда» ему поручили писать корреспонденции из любых стран мира — с пометкой «От нашего собственного корреспондента». Почему так получилось? Газета не могла иметь много своих корреспондентов, а хотелось сделать вид, что они есть. Как же получали информацию для таких «корреспондентов»? Из сотни иностранных газет и журналов, которые получала тогда «Ленинградская правда». Откуда же у нее было такое богатство? Этого добился Е. Г. Зиновьев, глава ленинградских большевиков. Он был тогда очень влиятелен в партии и получал для своей газеты почти столько же средств, как центральная московская «Правда».

Но почему избрали для этой работы Николая Павловича, только что приехавшего из Киева? Он знал английский, французский, немецкий, итальянский (во всяком случае, мог читать) и сумел к своим 27 годам получить два высших образования. Правда, сам он считал, что была еще одна причина. В нем никто из редакционных честолюбцев не видел конкурента: беспартийный, так что пути к карьере нет. А рабочей лошадкой вполне может быть.

Так, в июле 1923 г., после переезда Полетики в Ленинград началась его, как он пишет, «фантастически-неправдоподобная, сказочная авантюра в роли “собственного корреспондента” “Ленинградской правды” из Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Рима, Вашингтона, Нью-Йорка и других столиц мира… Сколько корреспонденций, статей, заметок, очерков, рецензий и даже фельетонов я написал за пять лет работы в “Ленинградской правде” под английскими, немецкими, французскими, итальянскими фамилиями, не считая интервью со знаменитыми иностранцами, проезжавшими через Ленинград, — вспомнить не могу. Скажу лишь, что почти каждую неделю я печатал в “Ленинградской правде” очередную “корреспонденцию” в 150—200 строк и 2—3 более мелкие заметки. Это не считая статей и заметок в “Новой вечерней газете” (вечерняя “дочь” “Ленинградской правды”), в журналах “Ленинград”, “Звезда”, “Современный Запад” и др. Читая более 100 иностранных газет и журналов, кроме “белогвардейских”, я, можно сказать, имел в эти годы (1923—1928) настоящую монополию на газетно-журнальную информацию, был самым информированным человеком в Ленинграде по вопросам международной политики и зарубежной жизни. Я не мог писать обо всем, что происходило за границей — многое не пропускала цензура, но я читал и знал все, что печаталось в сотне иностранных журналов и газет. Вряд ли кто-нибудь в Ленинграде мог читать зарубежную прессу в больших размерах».

Эта работа дала Николаю Павловичу возможность встречаться со многими интересными людьми и в самой газете, и в кругах питерской интеллигенции, да и с зарубежными гостями. «Маленькая комнатенка в редакции, где на полках хранились переплетенные по годам комплекты иностранных журналов и газет и где я писал свои статьи и корреспонденции из Лондона, Парижа, Берлина, Вашингтона и прочих столиц мира, стала за три года моим рабочим местом. Сюда-то и заглядывали поговорить со мной писатели и поэты — К. А. Федин, С. Я. Маршак, М. Л. Слонимский, Н. К. Чуковский, Е. Л. Шварц, Василий Андреев, О. Э. Мандельштам, Б. А. Лавренев и др.».

В «Ленинградской правде» были и настоящие, «не поддельные» иностранные корреспонденты. Два из них приобрели впоследствии широкую известность. Георгий Димитров, будущий герой Лейпцигского процесса о поджоге германского рейхстага, а впоследствии — глава Коминтерна. После неудавшегося восстания в Болгарии в 1923 г. Димитров бежал в Вену и оттуда присылал материалы в «Ленинградскую правду». Второй получил известность как Виктор Серж. На самом деле это Виктор Львович Кибальчич. Человек поразительно интересной и сложной биографии. Полетика переводил его корреспонденции из Берлина и Вены, которые тот писал под десятками псевдонимов. В редколлегии «Ленинградской правды» работал Иван Михайлович Майский. Это по его инициативе Полетика и получил в газете постоянную работу. В редакции газеты Николай Павлович познакомился с Ларисой Рейснер. В 1923 г. встречался с группой американских конгрессменов, с сенатором Робертом Лафолеттом, с германским послом в Москве (1922—1928) графом Ульрихом Брокдорф-Ранцау, бывшим германским рейхсканцлером (1921—1922) Карлом Йозефом Виртом, подписавшим советско-германский Рапалльский договор.

Активная деятельность Полетики в газете прекратилась в 1927 г. Зиновьева и его сторонников убрали, роль газеты упала, прошла «чистка» сотрудников редакции. Тогда же прекратилась выписка иностранных газет. Последними его материалами в качестве «собственного корреспондента» стали сообщения «из Лондона» о забастовке горняков, которая в 1926 г. потрясла всю Англию.

* * *

Жизнь Ленинграда тех лет не входила в круг тем, которые Полетике поручалось освещать в газете. Но в его мемуарах они присутствуют, и эти страницы передают атмосферу тех лет. Приведу их: «Ленинград, переставший быть столицей, все еще сохранял в 20-х годах положение основного в России центра науки, культуры и искусства. Здесь еще оставались Академия наук и Академия художеств. Ленинградский университет и ленинградские институты по уровню своих ученых считались выше московских. Если “Луну делали в Гамбурге” (Гоголь), то карьеру делали в Москве, а науку, искусство, литературу — в Ленинграде».

Осип Мандельштам подарил Полетике свою книгу «Шум времен». Евгений Замятин давал прочитать текст рукописи своего романа «Мы». Николай Павлович пишет: «Роман “Мы” стал постоянной темой наших дискуссий и споров в 1923—1925 годах. Замятин, давая мне русский текст своей рукописи, предупредил, что роман написан им в 1920 году, и объяснил, что “Великий благодетель человечества” — это Ленин, а не Сталин и не какой-либо фантастический персонаж. Мои споры и дискуссии с Е. И. Замятиным сводились в конце концов к одному основному положению: может ли создание коммунистического общества в СССР вылиться в такую жизнь, какая описана в романе “Мы”? Автор романа утверждал, что может. Я не верил и оспаривал это. Наши беседы в кабинете Замятина происходили в те времена, когда шла “первая оттепель” в виде НЭПа, и многие идеалистические советские “кролики”, в том числе и я, верили в возможность либерализации советского строя. Что коммунистическое общество может превратиться в военно-рабочую казарму, где люди будут жить так, как описано в романе “Мы”, я не мог поверить. Евгений Иванович утверждал, что процесс оглупления обывателя агитационными лозунгами и формулами зашел так далеко, что обыватель уже перестал мыслить самостоятельно, а пользуется готовыми штампами, преподанными свыше…

Первым из “Серапионовых братьев”, с кем я познакомился, был К. А. Федин. В 1923—1934 гг. он работал секретарем редакции “Звезды”, там и началось наше знакомство, длившееся несколько лет, до конца двадцатых годов… Я был знаком со всеми “Серапионами”, — с одними больше и лучше, с другими — меньше и хуже, но многое слышал о них и в Союзе писателей, и в Союзе поэтов в 20-е годы, и от моего брата, и от М. Л. Слонимского, редактора журнала “Ленинград”, издаваемого “Ленинградской правдой”. С М. Л. Слонимским я работал в течение двух-трех лет… Последняя встреча с К. А. Фединым произошла, кажется, в 1927 или 1928 г., когда он пришел к нам, в нашу с Юрием квартиру слушать чтение повести писателя Василия Андреева “Серый пиджак”…

Коротким и случайным было мое знакомство с М. М. Зощенко. Среди “Серапионовых братьев” Зощенко был самой загадочной и таинственной фигурой. Меня познакомил с ним в 1925 или 1926 году М. Л. Слонимский. Он заранее предупредил: “Не вздумайте только назвать Михаила Михайловича писателем-юмористом”. Хотя в широких кругах читательской публики Зощенко числился “веселым писателем”, автором юмористических рассказов, но такую оценку он воспринимал как оскорбление. “Читательский смех его глубоко огорчает, — говорил мне Слонимский, — он всегда угрюм и мрачен, так как изображает в своих рассказах трагическую сущность нашей советской действительности, самые печальные стороны советской жизни, вызывающие слезы, ужас и отвращение, но прикрытые маской словесного юмора, языковыми и интонационными искажениями”. М. М. Зощенко оказался смуглым брюнетом, хорошо и даже элегантно одетым, чисто выбритым и подтянутым. Он походил не столько на писателя, сколько на актера, — такими чаще всего бывают артисты оперы. Он, как обычно, был угрюм и мрачен. К Слонимскому он питал большое доверие, и рекомендация Михаила Леонидовича развязала Зощенко язык в разговоре со мной. (Времена хоть и были “историческими”, что ежедневно твердилось в советских газетах, но при знакомствах меньше всего говорили на политические темы)».

Н. П. Полетика был знаком с Самуилом Маршаком, Александром Грином, Елизаветой Полонской, сестрами Наппельбаум… В сущности, он знал весь литературный Ленинград двадцатых. Дружил с Евгением Шварцем. Полетика работал не только в «Ленинградской правде», но и в журнале «Ленинград» (том самом, который потом, в 1946 г., был закрыт по решению ЦК КПСС). В журнале ему была поручена «Иностранная часть» — он подбирал в зарубежных журналах и газетах фотографии и карикатуры, переводил очерки и заметки. А ввел его в литературные круги его брат-близнец Юрий Павлович, критик-рецензент, который был «своим» и в Союзе поэтов, и в Союзе писателей, и в популярной ленинградской «Красной газете», и в журнале «Русский современник». Николай Павлович вошел в эту жизнь очень увлеченно, со всем энтузиазмом молодости. В 1926 г. ему исполнилось тридцать. Он только что женился — на женщине, которую любил.

Интересны заметки Полетики о журнале «Русский современник», в котором он тоже сотрудничал. Руководили журналом А. Н. Тихонов, Евгений Замятин и Корней Чуковский. Этот журнал занимал особое место в тогдашней советской литературе. «Конечно, “Русский современник” был советским журналом. И все же, несмотря (а может быть, благодаря именно этому) на присутствие в составе редакции старого “революционного” члена партии большевиков А. Н. Тихонова (Сереброва), редакция “Русского современника” была на подозрении у властей. “Русский современник” формально был беспартийным, а внутренне оппозиционным журналом. Он печатал прозу и стихи, которые говорили правду, не подкрашивая ее в тона “социалистического реализма”, построенного на принципе “что могло бы быть, если бы было”. Поэтому печататься в “Русском современнике” было рискованно, и он вообще не дожил до 1926 г.».

Зарисовки впечатлений Полетики о Чуковском, Каверине, Замятине и многих других писателях, я думаю, должны привлекать внимание всех, кто любит отечественную литературу тех лет, и уж, разумеется, историков литературы (хотя они, возможно, со многими оценками и не согласятся). С грустью писал Николай Павлович о судьбе Лидии Чарской, одной из самых популярных детских писательниц в предреволюционной литературе. В советское время ее имя сочли одиозным, ее не печатали. Она бедствовала.

В целом же он сказал о тех временах: «Пожалуй, ни об одном месте своей работы я не вспоминаю с такой радостью и удовольствием, как о работе в редакции “Ленинграда”. Но это были “либеральные” двадцатые годы. Затем “уж музыка была не та”. Замолк смех, прекратились шутки и споры. Каждый ушел в свою нору, и все боялись друг друга. Боялись сказать лишнее. Кто ушел в могилу, кто — на Колыму, кто стал классиком советской литературы…».

Н. П. Полетика с горечью написал о трагической судьбе тех, с кем был близок в двадцатые. Вот один из примеров. «О смерти Мандельштама я узнал в 1943 году, когда Ленинградский университет находился в Саратове. Летом 1943 года саратовские власти решили отправить “в порядке показательного примера” профессуру и преподавателей Ленинградского университета на сельскохозяйственные работы в колхоз под Саратовом на два-три дня. “Точные науки” было решено оставить в Саратове, но “бездельников” — филологов, историков, философов — посадили на автобусы и сплавили в колхоз. Мы работали целый день — кто как мог и как умел. Пользы от нашей работы для колхоза было немного, но “агитпример” был показан, и о нем было сообщено в саратовских газетах. Вечером мы вернулись с поля в наш шалаш на берегу пруда. Один из наших коллег-профессоров сообщил (не помню, от кого пришло известие), что Мандельштам умер в 1940 или в 1941 г.

После ужина в шалаше начался вечер-концерт стихов Мандельштама. Все знали, в особенности филологи и литературоведы, что Мандельштам репрессирован, что его имя и произведения под запретом, и все же стихи его читались до рассвета. В шалаше на земле лежали десять или пятнадцать профессоров и докторов наук, многие из которых были известны не только в России, но и за границей. Двое из них знали сборники “Камень” и “Tristia” наизусть, и они читали стихи Осипа Эмильевича с упоением. Никто не спал. Распорядителем этого вечера-концерта был доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы Григорий Александрович Гуковский, блестящий лектор и ученый, по-новому осветивший в литературоведческой науке русскую литературу XVIII в. Г. А. Гуковский погиб в концлагере в конце сороковых годов. Г. А. Гуковский давал очередному чтецу-профессору заказ на то или другое стихотворение Мандельштама и те послушно читали. Вечер стихов Мандельштама продолжался до рассвета. Университетские власти могли “раздуть историю”, но, по-видимому, не решились на это».

* * *

Споры о Второй мировой войне не прекращаются до сих пор, хотя прошло уже сколько десятилетий. Такие же споры в 1920—1930-х гг. шли и о Первой мировой — почему она началась, какие страны и какие политики несут ответственность за гибель миллионов людей, за распад империй. Споры не были разрешены — их заглушила в 1939 г. новая война.

На Н. П. Полетику Первая мировая война обрушилась, когда ему было 18 лет. Те события произвели такое впечатление, что наложили отпечаток на всю его жизнь. За полемикой, которая велась на Западе о происхождении войны и ее виновниках, он следил, работая в «Ленинградской правде». И еще в 1924 г. напечатал в журнале «Звезда» свою первую статью «Как началась война». А в 1934 г., в связи с 20-летием начала войны, он писал: «Между европейскими историками происходят настоящие битвы, пока, правда, не кровавого, а чернильно-словесного характера, причем каждое утверждение, каждая формулировка берется с боя и служит предметом ожесточенных споров… В момент нарастания противоречий это был спор на тему о том, кто подготовляет войну, кто хочет напасть; в момент организации войны, когда механизм ее развязывания был пущен в ход, это был спор о том, кто “обороняется”; в момент окончания войны и все последующее время (с 1919 г.) это был спор о том, кто несет ответственность за возникновение войны… “Чисто научный спор”, каким его хотят изобразить обе стороны, на самом деле вовсе не так безобиден и невинен, как кажется. Он является особой формой подготовки». Полетика считал, что спор историков, начатый в побежденной Германии, призван был вызвать у немцев стремление к реваншу (что и использовал Гитлер).

Вмешавшись в эту научную дискуссию еще в 1924 г., Николай Павлович участвовал в ней, в сущности, всю свою жизнь. Написал две монографии. С чего это началось? Всерьез, не как что-то побочное, а как профессиональное. «В грустном умонастроении я бродил в один из осенних дней 1928 г. по коридорам редакции “Ленинградской правды”, терзаясь вопросом, куда идти и что делать в будущем, когда случайная и неожиданная встреча в редакции с доцентом П. П. Щеголевым перевернула еще раз мою судьбу». Щеголев задал Полетике вопрос о том, кто, с его точки зрения, прав: те, кто обвиняют сербское правительство, что оно знало заранее о подготовке покушения на наследника австро-венгерского престола, и, значит, было соучастником, намеренно не предупредило возможность возникновения войны или те, кто считает, что сербское правительство невиновно? Первую точку зрения отстаивает известный историк М. Н. Покровский, вторую — академик Е. В. Тарле. Полетика был удивлен, что его, журналиста, спрашивают о споре видных ученых, но «…я был научный пролетарий и мне нечего было терять, кроме своих цепей». За время работы «собкором» в «Ленинградской правде» он познакомился и с документами, и с зарубежными мнениями, поэтому мог иметь свое суждение. Он сказал, что поддерживает мнение Покровского. И неожиданно получил приглашение сделать в Институте марксизма-ленинизма доклад на тему «Сараевское убийство как повод к мировой войне». Так спор между известными историками дал Полетике возможность выступить со своим взглядом. Это был успех: «Началась новая, вторая по счету фантастически неправдоподобная сказка моей жизни».

Правда, до осуществления сказки, до ее превращения в реальность могло бы пройти еще немало времени. Но везение продолжалось. В 1928 г. ленинградское издательство «Красная газета» начало издавать для любителей истории журнал «Минувшие дни». И там напечатали дневник Анны Вырубовой, любимой подруги последней императрицы и Григория Распутина. Дневник был полон интимных подробностей о жизни императорской семьи и двора — сплетен, и того, что теперь называют сексом (тогда такого слова в обиходе русского языка не было). Это вызвало сенсацию. Журнал был нарасхват. Вскоре выяснилось, что, хотя в «дневнике» использованы несколько писем Вырубовой, в целом же все это — выдумка П. Е. Щеголева и А. Н. Толстого. Еще раньше они написали пьесу «Заговор императрицы» и неплохо владели историческим материалом. Открылось это не сразу, и не сразу публика поверила разоблачениям. Однако «Дневник Вырубовой» привел к взрыву интереса читателей к тем временам и к подоплеке тогдашних событий. Издательство «Красная газета» решило выпустить приложением к «Минувшим дням» 20 томов мемуарной литературы и монографий советских и иностранных ученых о событиях накануне и во время мировой войны.

В рамках этой инициативы Полетике предложили написать книгу «Сараевское убийство». Он сделал ее очень быстро. И сразу же предложил написать новую — «Возникновение мировой войны». Он отмечает в мемуарах: «Мои акции в научном мире шли неуклонно вверх. В Москве я подал заявление о приеме в секцию научных работников. Карточка члена секции научных работников в 1929—1930 гг., когда ученые степени и звания не существовали, была равноценна, можно сказать, ученой степени кандидата наук и ученому званию доцента в 1936—1937 гг. Она давала немало привилегий и льгот, и в первую очередь — право на дополнительную комнату в квартире с оплатой ее в одинарном размере (вместо двойного)». Получив в 1930 г. 25 авторских экземпляров «Сараевского убийства», Полетика понес один из них академику Тарле, против точки зрения которого выступил. Но, позвонив в квартиру на Дворцовой набережной, услышал испуганный голос экономки: «Ночью его взяли».

Судьба «Сараевского убийства» потом претерпела немало перипетий. Все зависело от отношения советского правительства к «славянскому вопросу» и к Югославии. И то и другое менялось. И в 1930-е гг., и еще больше — потом. В 1940 г. книгу перевели из открытого фонда библиотек в отделы «специального хранения». В его книге, видите ли, даны отрывки из статьи Л. Д. Троцкого «Мальчики, которые вызвали войну». Позже были недовольны югославские коммунисты. Но после того как Сталин рассорился с И. Броз Тито, книга снова появилась на полках библиотек. Критику действий сербского правительства, пусть и весьма давнюю, сочли своевременной. А после замирения Тито с Н. С. Хрущевым книгу вновь отправили в спецхран. Во всяком случае, так помнится Полетике.

С выхода «Сараевского убийства» началась научная карьера Н. П. Полетики, продолжавшаяся четыре десятилетия. Он стал доцентом, заведующим кафедрой в Институте гражданского воздушного флота. Его первой учебной дисциплиной была экономическая география. В 1934 г., когда были введены ученые степени кандидата и доктора наук, Полетика стал первым в СССР кандидатом экономических наук по специальности «Экономика воздушного транспорта». В декабре 1940 г. он защитил докторскую диссертацию по истории на истфаке Ленинградского университета, где работал в 1936—1951 гг. Кроме того, он подготовил и докторскую по экономике авиации, но не смог ее защитить: в марте 1941 г. Ленинградский институт инженеров гражданского и военного флота реорганизовали и инженерно-экономический факультет, где работал Николай Павлович, расформировали.

Однако вернемся в 1932 г. Публикация второй книги Полетики «Возникновение мировой войны» затянулась. Соцэкгиз разорвал с ним договор. Сам он видел причину в сопротивлении московских историков, специалистов по истории международных отношений.

Юрий Павлович Полетика, который работал тогда в основанном М. Горьким журнале «Наши достижения», посоветовал брату обратиться к Горькому. Очевидно тот поручил своим сотрудникам познакомиться с рукописью, а может быть, и сам нашел для этого время. Во всяком случае очень быстро, через два месяца после своей просьбы, Николай Павлович получил письмо:

Н. П. Полетике.
Уважаемый профессор!
Я просил Л. П. Томского обратить внимание на вашу работу «Ответственность за мировую войну». Требуется, чтобы вы прислали рукопись в ОГИЗ.
А. Пешков
26 мая 1932 г.

Письмо Горького решило судьбу рукописи, хотя все-таки ее еще долго «мариновали». Вышла книга лишь в 1935 г.

На истфаке ЛГУ Николай Павлович читал курсы и вел семинары по истории международных отношений 1871—1918 гг. К сожалению, о своей тогдашней работе в мемуарах он пишет мало. Зато с большой симпатией о своих коллегах — В. В. Струве, С. Я. Лурье, М. Д. Приселкове, С. Н. Валке.

Его воспоминания заканчиваются на 30-х годах, их конец дан только вскользь. А жизнь в Ленинграде до 1951, недолгое время в Ташкенте, затем до 1973 в Минске, затем до 1988 в Израиле. Очень надеюсь, удастся что-то разыскать, услышать, найти.

* * *

«Виденное и пережитое», наверное, главная книга Николая Павловича Полетики, обладавшего исключительной памятью и тонкой наблюдательностью. Он не сотворил себе кумира ни из белых, ни из красных, ни из Запада, ни из Востока (ни из Израиля — страны, приютившей его, русского потомственного дворянина). Как жаль, что эта книга, изданная за рубежом дважды, до сих пор неизвестна в России. Рецензий, даже упоминаний о ней, я не видел.

Памятью о Полетике мне остались конспекты его лекций; его немногочисленные письма из Минска (из эмиграции он уже не писал). И, конечно, его монография «Возникновение Первой мировой войны» с надписью «Моему дорогому другу Аполлону Борисовичу Давидсону», а также «Хрестоматия по новой истории» (с аналогичной надписью), которая была издана с его участием в 1953 г. Не могу удержаться — скажу, что для меня было радостью получить весной 1958 г. от Николая Павловича добрую оценку моей первой книги и слова: «Знайте, что для такого старого пса исторической науки, читавшего тысячи книг на своем веку, такое признание кое-чего да стоит!». Закончить свои портретные наброски хочу словами Томаса Манна, которые Н. П. Полетика дал эпиграфом к своей книге: «Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, и вот оказывается, что из глубокой связи, инстинктивной общности с окружающим мы создали нечто сверхличное… вот это сверхличное и есть лучшее, что содержится в нашем творчестве».

Основные труды Н. П. Полетики

Сараевское убийство как дипломатический повод к войне // Историк-марксист. Т. 2. М., 1929.
Сараевское убийство: исследование по истории австро-сербских отношений. 1903—1914 гг. Л. : Изд-во «Красная газета», 1930.
Возникновение мировой войны. М.; Л. : Соцэкгиз, 1935.
Возникновение первой мировой войны. Июльский кризис. М. : Мысль, 1964.
Виденное и пережитое (Из воспоминаний). Иерусалим : Библиотека Алия, 1990 (Репринт с издания 1982 г.).

Литература о Н. П. Полетике

Ганелин, Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940—1970-х годах / Р. Ш. Ганелин. СПб. : Нестор-История, 2006.
Давидсон, А. Б. Корреспондент во всех странах мира / А. Б. Давидсон // Историк и художник Москва, 2007. № 4 (14).

Наверх