Электронная версия белорусского научного исторического журнала “Российские и славянские исследования”

Главная

О журнале

Правила публикации статей

Новый номер!

Главная » Статьи по теме 'Историография'

Статьи по теме ‘Историография’

Эвалюцыя канцэптаў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт»

Декабрь 25, 2010 | Комментарии отключены

М. А. Сакалова

Соколова Марианна  Анатольевна  — старший научный сотрудник Института истории НАН Беларуси, кандидат исторических  наук

У айчыннай гістарыяграфіі доўгі час бесканкурэнтна існаваў фармацыйны падыход, тэарэтыка-ідэалагічную аснову якога складаў марксізм, камбінаваны з эвалюцыянісцкімі ідэямі Ч. Моргана і Ф. Энгельса. Стадыяльныя тыпы «гістарычных супольнасцей» — плямёны, народнасці, нацыі — разглядаліся ў адпаведнасці з грамадска-эканамічнымі фармацыямі. Класічным для савецкай гістарыяграфіі стала сталінскае вызначэнне нацыі: «нацыя — гэта гістарычна склаўшаяся ўстойлівая супольнасць людзей, якая ўзнікла на базе агульнасці мовы, тэрыторыі, эканамічнага жыцця і псіхічнага складу, які праяўляецца ў агульнасці культуры» [1, 393—394]. У выніку ўвядзення ў 1960-я гг. у савецкія грамадскія навукі тэрміна «этнас» 1  гісторыкі пачалі адвольна вызначаць любыя супольнасці і групы ў гісторыі як этнічныя. Адпраўным пунктам для іх даследаванняў станавілася наменклатурная класіфікацыя сучасных народаў. Адначасова ў фармацыйную парадыгму ўводзіліся элементы, уласцівыя цывілізацыйнаму падыходу. Паколькі «этнас», па Ю. Брамлею, з’яўляўся эквівалентам тэр­мінаў «нацыя», «нацыянальнасць», «народнасць», «племя» [2, 15] і вызначаў нешта агульнае для ўсіх пералічаных паняццяў, заканамернай была выснова, што «ў тым ці іншым абліччы этнічнасць існуе заўсёды» [2, 31]. Такім чынам, традыцыйная для фармацыйнага падыходу трыяда «племя — народнасць — нацыя» замянялася неакрэсленым «этнасам». Пры гэтым жорсткая прывязка трыяды да эканамічных умоў і палітычнай структуры кожнай стадыі не аспрэчвалася і не пераасэнсоўвалася [2, 19]. Тэрміналагічная блытаніна правакавалася яшчэ і тым, што тэрміны «этнас» і «нацыя» часткова атаясамліваліся. Хоць Ю. Брамлей і трактаваў этнас як пераважна культурную супольнасць, ён адзначаў «сутнасную ролю ў фарміраванні і функцыянаванні калі не ўсіх, то, ва ўсякім выпадку, большасці этнасаў эканамічнага, а таксама палітычнага (дзяржаўнага) фактару» [2, 19].

Увядзенне паняцця этнас у савецкія грамадскія навукі замацавала пазіцыі сацыябіялагічнай тэорыі нацыі/этнасу, што стала асновай шэрагу супярэчнасцей. Так, прыхільнікі гэтага падыходу прызнаюць этнас «першасным» аб’ектам, які фактычна існуе незалежна ад сацыяльных і палітычных уздзеянняў. Адной з важнейшых прычын фармавання і развіцця этнасу яны лічаць натуральны адбор, звязаны з арыентацыяй на родзічаў. Пры гэтым этнічныя характарыстыкі вызначаюцца такімі аб’ектыўнымі фактарамі, як спадчыннасць, спецыфіка ландшафту і клімату, культурнае ўздзеянне і сілавы ціск суседніх народаў, гістарычная пераемнасць. Такія погляды, у прыватнасці, адлюстраваны ў шасцітомнай «Гісторыі Беларусі». У якасці пачатковай эвалюцыйнай адзінкі гісторыі этнасу (чаму не племені, не народнасці?) тут бярэцца папуляцыя. Яна вызначаецца як «сукупнасць асоб аднаго віду, якія насяляюць пэўную тэрыторыю і ў пэўнай ступені ізаляваныя ад іншых такіх жа сукупнасцей. Папуляцыя як элементарная адзінка эвалюцыйнага працэсу здольна доўга існаваць у часе і прасторы, самаўзнаўляцца і трансфармавацца ў выніку пераважнага памнажэння тых ці іншых груп, якія адрозніваюцца ў генетычных адносінах» [3, 323].

Нягледзячы на тое што шэраг даследчыкаў усведамляе эпістэмалагічныя і эўрыстычныя абмежаванні такога падыходу, для пэўнай часткі беларускіх гісторыкаў не толькі этнас, але і нацыя, і нацыянальная дзяржава з’яўляюцца трансцэндэнтальнымі паняццямі, апрыёрнымі сутнасцямі, якія «накіроўваюць» працэс эмпірычнага пазнання. Так, З. Шыбе­ка трактуе «нацыянальны дух» як ідэю, якая існуе самастойна, а нацыянальную свядомасць — як усведамленне гэтай самастойна існуючай ідэі. Пытанне заключаецца толькі ў тым, наколькі адэкватна ўспрымаюцца праяўленні «нацыянальнага духу». У прыватнасці, гісторык адзначае, што ў першай палове ХІХ ст. беларускі дух цалкам праявіў сябе, але «не ўспрымаўся ў якасці духу самастойнай нацыі, а толькі як польскі ці рускі», што затрымлівала развіццё нацыянальнай самасвядомасці беларусаў. «Але, на шчасце, — піша даследчык, — у іх захавалася моцная этнічная аснова» [4, 132].

У гэтым кантэксце трэба адзначыць, што распрацоўка новых падыходаў у сацыяльнай тэорыі спрыяла адыходу ад трактоўкі сацыяльных груп як рэальных субстанцыянальных супольнасцей. У святле такіх тэорый нацыя, у прыватнасці, разглядаецца як семантыка — метафарычная катэгорыя, якая мае эмацыянальную і палітычную легітымнасць, але не можа быць вызначанай праз навуковыя дэфініцыі [5]. Разам з гэтым страчваюць папулярнасць падыходы, у рамках якіх сцвярджаецца, што этнічная і/ці нацыянальная ідэнтычнасць існавалі заўсёды, а народнасці, гісторыю якіх можна прасачыць на працягу стагоддзяў і тысячагоддзяў, складаюць аснову сучасных нацый [5—9]. Так, Дж. Бройі адзначае, што дасучасная этнічная ідэнтычнасць не мае дастатковай колькасці структур, якія выходзяць па-за лакальныя рамкі. Практычна ўсе асноўныя інстытуты, якія ствараюць, захоўваюць ці перадаюць нацыянальную ідэнтычнасць, адносяцца да сучаснай эпохі: «Нацыянальная ідэнтычнасць па сваёй сутнасці сучасная, і менавіта з такой пасылкі павінен пачынацца ўсялякі асэнсаваны падыход да дадзенай тэмы» [10, с. 211]. На думку даследчыка, асобнай увагі патрабуе аналіз зменаў сэнсу адпаведных канцэптаў: «Нямецкі «нацыяналіст» у 1800 годзе стаяў за нешта зусім іншае, чым яго двайнік у 1870-м» [10, с. 214]. Справа ў тым, што ў розныя часы і ў розных абставінах людзі (як на ўзроўні бытавой свядомасці, так і ў навуковым дыскурсе) вылучаюць розныя сацыяльныя канфігурацыі і па-рознаму іх называюць. Пры гэтым спосаб упарадкавання і бачання рэчаіснасці, які адклаўся ў мове, не толькі адлюстроўвае, але і праектуе жыццё, гэта значыць выяўляецца ў разнастайных (не толькі вербальных) практыках [11, с. 141]. Бо, як вядома, моўныя акты — гэта не толькі другасныя працэсы адлюстравання. Яны маюць мабілізуючае ўздзеянне і могуць ствараць сацыяльныя інстытуты. Паняцці «нацыя», «нацыянальнасць», «суверэнітэт», аформленыя як акадэмічныя тэрміны, палітыка-прававыя тэксты і літаратурныя метафары, маюць тэндэнцыю да гарызантальнага (міжмоўнага, міжкультурнага) саперніцтва, калі тыя ці іншыя тэндэнцыі і палітычная мова навязваюць свой дамінуючы статус іншым.

Другая частка сучасных даследчыкаў стаіць на пазіцыях тэорыі мадэрнізацыі, у адпаведнасці з якой лічыцца, што сучасныя нацыі пачалі фарміравацца ў Новы час, калі разам з замацаваннем сістэм бюракратычнага кіравання, рынку і масавай адукацыі распаўсюджваліся культурна-моўныя адзінствы, агульныя грамадскія і прававыя нормы [6; 7; 8, 9].

У такой сітуацыі наблізіцца да адэкватнага разумення нацыятворчых працэсаў, на нашу думку, можна праз паглыбленне ў корпус разнастайных літаратурных крыніц, якія б маглі паказаць, што «разумелі» пад гэтымі тэрмінамі ў пэўныя перыяды. Пры гэтым трэба ўлічваць: 1) змены ў спосабах асэнсавання сацыяльнай рэальнасці; 2) эвалюцыю «практык улады»; 3) пераход праблематыкі, звязанай з нацыяй, з поля філасофіі дзяржавы праз філасофію гісторыі і філалогію да эмпірычнай сацыялогіі; 4) перыяды актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў залежнасці ад пэўных палітычных абставін як унутры краін, так і ў міжнародных адносінах. Дадзены артыкул прысвечаны аналізу двух апошніх аспектаў пазначанай вышэй шматмернай праблемы.

Як вядома, слова «нацыя» паходзіць ад лацінскага natio (род, племя). У старажытным Рыме «нацыямі» называлі групы чужынцаў з пэўнага рэгіёна, якія былі аб’яднаны кроўнымі сувязямі і не мелі тых правоў, якія мелі грамадзяне імперыі. Грамадзяне ж Рыма называліся «populus». У класічным рымскім словаўжыванні «nation», як і «gens», было супрацьлегласцю «civitas». У гэтым сэнсе нацыі першапачаткова з’яўляліся супольнасцю людзей аднаго пахо­джання, якія звязаны супольным пасяленнем, агульнай мовай, звычаямі і традыцыямі. Такое значэнне праходзіла скрозь усё сярэднявечча да пачатку Новага часу. Слова «нацыя» выкарыстоўвалася купцамі, якія такім чынам вызначалі краіну, адкуль прыехалі. Студэнцкія ўні­версітэцкія нацыі — зямляцтвы (nationem) — таксама складаліся згодна прынцыпу агульнага паходжання, якое разумелася вельмі шырока: «французская нацыя» Парыжскага ўніверсітэта ўключала не толькі «французаў», але і «іспанцаў», «італьянцаў», а «нямецкая» — «англічан» і г. д. Як адзначаюць даследчыкі, ва ўніверсітэцкіх колах, дзе студэнты дапамагалі адзін аднаму, тэрмін «нацыя» набыў значэнне «супольнасць на аснове агульных інтарэсаў» [12, с. 365; 13, р. 165—171]. З канца XIII ст. тэрмін «нацыя» стаў выкарыстоўвацца рымскай царквой для азначэння рэлігійнай тэрытарыяльнай супольнасці [14, р. 31].

З XV ст. слова «нацыя» трапляецца ў юрыдычных дакументах, дзе яно выкарыстоўвалася ў дачыненні да прадстаўнікоў так званага свабоднага дваранства, якое жыло на пэўнай тэрыторыі (падпарадкоўвалася пэўнаму суверэну) і ўдзельнічала ў палітычным жыцці [15, с. 28—29; 12, с. 366; 16, р. 7].

Новая кардынальная змена зместу канцэпту «нацыя» адбылася ў XVI ст., калі слова пачалі ўжываць у дачыненні да ўсяго насельніцтва краіны і яно стала сінонімам слова «народ» [13, р. 4]. У час развіцця нацыянальных літаратурных моў слова «нацыя» амаль зышло з агульнага ўжывання. У шырокае карыстанне ўваходзіць «народ» (ням. — «Volk», фр. — «peuple», ісп. — «pueblo»/«gente», іт. — «popolo»/«gente» і г. д.). Тэрмін «нацыя» захоўваўся пераважна ў працах па філасофіі дзяржавы і ў большасці выпадкаў атаясамліваўся з дзяржавай, з яе насельніцтвам ці з грамадствам наогул і азначаў прыналежнасць да пэўнай тэрытарыяльна-палітычнай ці сацыяльнай супольнасці [17, р. 105—109; 18, р. 38].

Істотная трансфармацыя значэння слова «нацыя» адбылася ў ХVІІ ст., што было звязана з распаўсюджаннем ідэі нацыянальнага суверэнітэту. Слова «суверэнітэт» (стар. англ.-фр. — «souverainetй», лац. — «superanus», «superus») у блізкім да сучаснага сэнсе — «вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі» — фіксуецца ў англійскай і французскай мовах з ХІV ст. Этымалагічна роднасным слову «суверэнітэт» з’яўляецца слова «сюзерэн» (ад ст. фр. «suserain», «sus» — над, вышэй + лат. «vertere» — накіроўваць). Эвалюцыя тэрміна «суверэнітэт» адбывалася ў рамках працэсаў глыбокай трансфармацыі разумення прыроды палітычнай улады ў сярэднія вякі, фарміравання сістэмы самастойных дзяржаў, што знайшло сваё адлюстраванне ў Вестфальскай сістэме (1648), а таксама філасофскага асэнсавання гэтага паняцця ў працах Ж. Бадэна, Т. Гоббса і інш [19; 14; 20]. Ж. Бадэн вызначаў суверэна як асобу, якая стаіць над чалавечымі законамі і падпарадкоўваецца толькі боскім законам ці законам прыроды [21]. Дж. Локк бачыў аснову дзяржавы ў «згодзе народа», у «грамадскім дагаворы». Аднак суверэнітэт, з яго пункту гледжання, паходзіць ад уласніка. Для Дж. Локка ўласнік з’яўляўся суб’ектам, які стварае закон, а чалавек без уласнасці — суб’ектам, які падпарадкоўваецца закону [20, с. 42—43].

Такое разуменне суверэнітэту набывала папулярнасць у Францыі ў ХVІІІ ст., калі сярод французскай інтэлектуальнай эліты распаўсюджваліся англафільскія настроі. Разам з тым ужо Ж. Ж. Русо зыходзіў з таго, што індывіды, якія складаюць палітычны арганізм, павінны мець падобныя звычаі і манеры, агульныя сацыяльныя ідэалы. Цэласнасць дзяржавы і палі­тычная свабода могуць існаваць толькі тады, калі грамадзяне адчуваюць моцнае пачуццё лаяльнасці, што немагчыма, калі звычаі і каштоўнасці значна адрозніваюцца [22, с. 18—20]. Слова «нацыя» для Ж. Ж. Русо было сінонімам паняцця «суверэнны народ» і адносілася да грамадзян [23, с. 118]. Д. Дзідро таксама вызначыў нацыю як значную колькасць людзей, якія жывуць на пэўнай тэрыторыі і кіруюцца адным урадам [19, р. 28].

З’яўленне новага тыпу светапогляду стала адным з важных ідэалагічных наступстваў эпохі Французскай рэвалюцыі [24, с. 188—195]. Сутнасць змены зместу паняццяў «суверэ­нітэт» і «нацыя», якая адбылася ў гэты час, вельмі трапна абагульніў лорд Д. Актан: «Гістарычная Францыя пала разам з традыцыйнай французскай дзяржавай. Старая вярхоўная ўлада была знішчана. <…> Новую цэнтральную ўладу трэба было будаваць на падставе новага прынцыпу аб’яднання. І вось у якасці аснавання нацыі быў узяты натуральны стан, які лічыўся ідэалам грамадства, месца традыцыі заступіла паходжанне, і французскі народ пачаў разглядацца як нейкі матэрыяльны прадукт <…> Зыходзілі з таго, што чалавечая супольнасць існуе сама па сабе, незалежная ад урада <…> поўнасцю вызваленая ад мінулага і ў любую хвіліну гатовая выказаць ці змяніць сваё меркаванне <…> Так ідэя вярхоўнай улады народа <…> выклікала да жыцця ідэю нацыі. Яна зыходзіла з адмаўлення двух аўтарытэтаў: дзяржавы і мінулага» [25, с. 32].

У такім кантэксце насельніцтва як «аснова дзяржавы» не проста ўяўляла сабой асацыяцыю, якую павінен згуртаваць уладар (Maitre), але народ (people), які ўзначальвае носьбіт агульнай волі — chef. Толькі такім чынам дзяржава становіцца тым, чым яна павінна быць — палітычным целам (corps politique). Апошняе складаецца з духоўнага і калектыўнага. Чалавек павінен зрабіць пэўныя намаганні, каб стаць сапраўдным грамадзянінам і пераадолець своекарыснасць. Пакуль жа ён захоўвае «партыкулярызм», то разглядаецца як падданы, які падпарадкоўваецца законам. Аднак у такіх абставінах дзяржава не можа доўга існаваць [23, с. 104]. «Дэкларацыя праў чалавека» 1789 г. (арт.3) абвяшчала: «Аснова ўсялякага суверэнітэту па сваёй сутнасці заключаецца ў нацыі. Ніякае аб’яднанне, ніякі індывід не могуць быць крыніцамі ўлады, якая зыходзіць выключна з нацыі» [23, с. 110].

У гэты ж час новы змест замацаваўся і за словам «нацыянальнасць». Так, Напалеон сцвярджаў, што французы «не маюць нацыянальнасці», каб падкрэсліць, што прыналежнасць да «нацыі» не залежыць ад месца паходжання [26]. Менавіта ў гэтым кантэксце К. Клаўзевіц пераасэнсаваў сутнасць сучасных яму войнаў, у якіх сутыкаліся не падданыя манархаў, а суверэнныя народы. Праца К. Клаўзевіца пазначала пэўны рубеж у разуменні суверэнітэту, які ў дадатак да ўнутранага вымярэння («воля суверэну») набываў знешняе — барацьба за тэрыторыю. Іншымі словамі, Французская рэвалюцыя не толькі скасавала суверэнітэт манарха, але «стварыла» разам з «воляй народа» новы прынцып адзінства — «нацыянальнасць» [25, с. 30—31], «усплёск» якой стаў зваротным бокам асветніцкай ідэі суверэнітэту народа [23, с. 118].

Разам з фармулёўкай ідэі суверэнітэту народа і палітызацыяй паняцця «нацыя» паўставала пытанне аб тым, што ж такое гэты народ, які з’яўляецца суверэнам у якасці нацыі [23, с. 119]. Адказы на гэтае пытанне ў першай палове ХІХ ст. фармуляваліся ў рамках філасофіі дзяржавы і філасофіі гісторыі пад моцным уплывам як рэвалюцыйных падзей і напалеонаўскіх войнаў, так і рамантычнага «адкрыцця народа» — шырокага інтэлектуальнага руху, які пачаўся яшчэ ў канцы ХVІІІ ст. [27, с. 29—50]. Не дзіўна, што ў такіх умовах народ трактаваўся як культурная еднасць.

У якасці пачынальніка традыцыі разумення народа як культурнай супольнасці можна назваць Ш. Мантэскьё, які лічыў, што нацыю трэба разумець як пэўную форму сутнасці — агульны дух (esprit generale) [28, с. 350]. Погляды Ш. Мантэскьё сталі асновай філасофіі дзяржавы, сфармуляванай у працах Й. Г. Гердэра, якога звычайна называюць адным з першых «тэарэтыкаў» нацыяналізму, пачынальнікам нямецкай, калектывісцкай, культурнай ідэі нацыі [22, с. 17]. Між тым трэба адзначыць, што «нацыя» як такая не была прадметам цікавасці нямецкага філосафа. Пафас працы заключаўся ў звароце да народнай, гэта значыць сялянскай, простанароднай культуры, якая, па Й. Г. Гердэру, з’яўляецца арганічнай асновай «агульнага духу» [29, с. 228, 242 і інш.]. Сутнасць уплыву гэтага філосафа на эвалюцыю канцэптаў «нацыя» і «народ» палягае ў сцвярджэнні верхавенства культуры над палітычным ладам краін, у стратэгіі «сакралізацыі мовы». Менавіта на іх падставе Й. Г. Фіхтэ ператварыў крытэрый мовы, які да гэтага часу ўспрымаўся як дадатковы ці другасны крытэрый «нацыі» і «нацыянальнасці», у асноўны [30, с. 78, 79]. У «Прамовах да нямецкай нацыі» ён вызначаў народ як сукупнасць людзей, якія «жывуць агульным жыццём, пастаянна ўзнаўляюць сябе фізічна і духоўна і якія падвяргаюцца ўсе разам дзеянню асобага закона ўнутранага развіцця Боскага. Агульнасць гэтага асобага закона і звязвае людзей у вечным, а таксама і часовым свеце ў адно натуральнае, прасякнутае самім сабой цэлае» [35, с. 119; 10, с. 78—79]. Набыццё «нямецкай вучонасцю» дамінуючага статусу ў Еўропе з 1830-х гг. [31] спрыяла пашырэнню «стратэгій сакралізацыі мовы» і ператварэнню мовы ў вядучы крытэрый вызначэння як нацыі, так і народа.

Перыяд рэвалюцый 1846—1848 гг. стаў вельмі важным з пункту гледжання фарміравання дактрыны «нацыянальнага самавызначэння», ці «прынцыпу нацыянальнасці» — ідэі аб неабходнасці правядзення дзяржаўных граніц у адпаведнасці з лінгвістычнымі [24; 25]. У гэты час адбываўся пераход ад канцэпцыі індывідуальнага самавызначэння як натуральнага наступства дэмакратыі да канцэпцыі «нацыянальнасці» — як аб’ектыўнага права «нацый» на незалежную дзяржаўнасць: індывідуальныя правы, узгалошаныя Французскай рэвалюцыяй, былі перанесены на калектыўныя супольнасці — народы.

У другой палове ХІХ ст. разуменне і вызначэнне паняццяў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» асэнсоўваліся ў кантэксце спробаў растлумачыць «прынцып нацыянальнасці» ў рамках панаваўшай у той час канцэпцыі Realpolitik. Так, у працы «Разважанні аб прадстаўнічым кіраванні» (1861) Дж. Сц. Міль адзначаў, што адной з важных перадумоў моцнага палі­тычнага саюза з’яўляецца прынцып моцнай і дзейснай згуртаванасці паміж членамі абшчыны ці дзяржавы, які выражаецца ў «феномене нацыі» [34, с. 222—223].

Лорд Дж. Экатан у эсе «Нацыянальнасць» (1862) пісаў: «У старой еўрапейскай сістэме правы нацыянальнасцей ніколі не прызнаваліся ўрадамі і не зацвярджаліся народам. Межы рэгуляваліся інтарэсамі пануючых дынастый, а не нацый, і кіраванне ажыццяўлялася звычайна без якіх-небудзь спасылак на жаданні народа». Падзелы Рэчы Паспалітай, якая не мела спадчыннай манархіі і таму не была пад абаронай звычайнага права, якое рэгулявала адносіны паміж дынастыямі, па меркаванні лорда, быў вельмі паказальным фактам «старога абсалютызму». Менавіта гэты акт ператварыў права «нацыянальнасці» ў рэальную прэтэнзію, а пачуццё — у палітычнае права [22, с. 169, 170]. Асноўнай прыкметай нацыі брытанскі гісторык і палітычны дзеяч лічыў дзяржаву, якая з часам магла спарадзіць нацыю. Тэорыя нацыянальнай незалежнасці («прынцып нацыянальнасці», «нацыянальны суверэнітэт») уваходзіць у дэмакратычную тэорыю вярхоўнай улады народа, яго суверэннай волі [25, с. 40—41].

Такім чынам, у другой палове ХІХ ст. зацвердзілася разуменне нацыі як тэрытарыяльна-палітычнай супольнасці, паняцце ж народа трактавалася перш за ўсё як культурна-лінгвістычная супольнасць. Тое, што Э. Хобсбаўм назваў «разуменне нацыі» (гістарычная сувязь народа з сучаснай дзяржавай ці з дзяржавай, якая дастаткова доўга існавала ў мінулым; існаванне культурнай эліты і пісьменнай нацыянальнай мовы; здольнасць да заваяванняў; дастатковыя памеры тэрыторыі і насельніцтва) [15, с. 61—63.], пазначалася тэрмінам «нацыянальнасць». «Прынцып нацыянальнасці», пазбаўлены такіх складаючых, як права народа вызначаць сістэму кіравання ўнутры краіны, упершыню быў артыкуляваны на Берлінскім кангрэсе 1878 г. Адпаведна тэрміны «народны суверэнітэт» і «нацыянальны суверэнітэт» сталі выкарыстоўвацца толькі ў сферы знешняй палітыкі.

На рубяжы ХІХ—ХХ ст. робяцца спробы асэнсаваць паняцці «нацыя» і «нацыянальнасць» у рамках біялагічных і сацыяльных навук. Менавіта ў гэты час стала распаўсюджвацца паняцце «раса» [16]. Сацыяльны дарвінізм выступіў як парадыгма, пад уплывам якой у рознай ступені і ў розныя часы знаходзіліся К. Маркс, Г. Тард, А. Лорыа, Ж. Ляпуж, Э. Ферры, Г. Зімель, Т. Веблен і інш. [35; 36; 37]. Аўстрыйскі сацыёлаг Л. Гумпловіч увёў паняцце «этнацэнтрызм», якое вызначаў як матывы, зыходзячы з якіх кожны народ верыць, што займае высокае месца не толькі сярод сучасных народаў і нацый, але і ў параўнанні з народамі гістарычнага мінулага [35].

Дыскусіі па нацыянальнаму пытанню набывалі актуальнасць, паколькі палітычнае ўздзеянне нацыянальных лозунгаў на масы стала сутнасным пытаннем «рэальнай палітыкі» [15, с. 71]. Разам з тым на павестку дня выходзіла і пытанне «права нацыянальнага самавызначэння», якое на пачатку ХХ ст. таксама набыло асобую палітычную вастрыню. У такіх умовах узнікла патрэба падсумаваць і абагульніць уяўленні пра нацыю. Адным з першых такую спробу ажыццявіў лорд Актан, які вызначыў прынцыповую розніцу паміж падыходамі да разумення нацыі ў французскай і англійскай палітычнай думцы [25, с. 41—42]. У 1907 г. нямецкі гісторык Ф. Мейнеке ў працы «Нацыяналізм і касмапалітызм» вылучыў, адпаведна, два падыходы да разумення нацыі: культурны і дзяржаўны [38, с. 37—38].

Вызначэнне паняцця «нацыя» стала галоўнай праблемай Другога міжнароднага сацыялагічнага кангрэса (1912). Менавіта там М. Вебер падсумаваў разуменні нацыі, якія склаліся да пачатку ХХ ст., і зазначыў, што паняцце «нацыя» калі і можа быць вызначана, то не на падставе агульных характэрных рысаў, якія могуць быць эмпірычна вызначанымі. Гэтае паняцце адносіцца да сферы каштоўнасцей і сферы палітыкі. У такім кантэксце паняцце нацыі можа быць вызначана як «супольнасць пачуцця» (community of sentiment), якая знаходзіць адэкватную праяву ў дзяржаве. Такім чынам, нацыя — гэта супольнасць, якая звычайна схільная прадуцыраваць уласную дзяржаву [39, р. 21—25]. У 1915 г. П. Сарокін дадаў да гэтага вызначэння сцвярджэнне аб тым, што нацыянальнасці як адзінага сацыяльнага элемента няма, як няма і спецыяльна нацыянальнай сувязі. «Нацыянальныя пытанні», на яго думку, складаюць адну з глаў агульнага вучэння аб прававой няроўнасці членаў адной і той жа дзяржавы» [40, с. 248].

Трэба адзначыць, што першыя тэорыі нацыі былі сфармуляваны толькі ў другой палове ХХ ст. З гэтага часу пачынаецца новы перыяд эвалюцыі зместу пазначаных вышэй паняццяў, аналіз якога можа стаць тэмай іншага даследавання. Высновы ж дадзенага артыкула можна падсумаваць наступным чынам. Прыкладна да канца XVI ст. агульны змест тэрмінаў «нацыя» і «нацыянальны суверэнітэт» эвалюцыяніраваў праз наданне ім новых «лакальных» значэнняў. У XVI—XVIІ ст. характар ужывання тэрмінаў змяняўся пад уздзеяннем двух працэсаў: 1) выціскання лацінскіх слоў з нацыянальных моў; 2) тэарэтычнага асэнсавання паняццяў у рамках філасофіі дзяржавы. Суверэнітэт пачаў асэнсоўвацца як вярхоўная ўлада ў межах пэўнай тэрыторыі. Нацыя (ці народ) разглядалася як сукупнасць падданых суверэну. У шэрагу выпадкаў гэтае паняцце адносілася толькі да «грамадзян» — тых, хто меў палітычныя правы.

У XVIІІ — першай палове ХІХ ст. паняцці «народ» і «нацыя» ўвайшлі ў праблемнае поле філасофіі гісторыі, філалогіі, гісторыі літаратуры і г. д. У гэты перыяд былі вылучаны культурныя, моўныя, «духоўныя» асновы нацыянальнай/народнай супольнасці; фармулюецца разуменне «суверэнітэту народа» як вярхоўнай улады грамадзян, а не манархаў; адбываецца палітызацыя паняццяў «нацыя» і «суверэнітэт народа»; ва ўжытак уваходзіць слова «нацыянальнасць» для вызначэння культурна-моўнай складаючай нацыі; для вызначэння незалежнасці дзяржавы ва ўжытак уваходзіць словазлучэнне «нацыянальны суверэнітэт».

З сярэдзіны ХІХ ст. у палітычным дыскурсе фарміруецца канцэпт «прынцып нацыянальнасці», ці «прынцып нацыянальнага самавызначэння». Эвалюцыя паняццяў «нацыя», «нацыянальнасць» адбываецца пад уплывам ідэалагічнай барацьбы прыхільнікаў розных палітычных партый. Робяцца спробы тэарэтычнага асэнсавання паняцця «нацыя» ў напрамку палітызацыі і этатызацыі канцэпту. На пачатку ХХ ст. вызначаюцца асноўныя напрамкі трактоўкі паняцця «нацыя»: сацыябіялагічны, культурна-моўны, канструктывісцкі.

На нашу думку, улік акрэсленага вышэй складанага працэсу фарміравання «нацыянальнай праблематыкі» ў рамках філасофіі дзяржавы, гісторыясофіі і сацыялогіі, як і прапанаваны аналіз прычын актуалізацыі нацыянальнага дыскурсу ў канцы ХІХ — пачатку ХХ ст., дазваляе пэўным чынам уніфікаваць канцэптуальны апарат айчыннай гістарыяграфіі, зменшыць колькасць розначытанняў і стварыць умовы для дасягнення кансенсусу па прынцыповых пытаннях гісторыі беларускай нацыі і дзяржавы.

1 Трэба адзначыць, што тэрмін «этнас» існуе толькі ў грамадскім дыскурсе былых савецкіх рэспублік. Навукоўцы іншых краін карыстаюцца тэрмінамі «этнічная група» (менавіта супольнасць лю­дзей) і «этнічнасць» (перш за ўсе, сукупнасць характарыстык, якія адрозніваюць дадзены тып супольнасці ад іншых, а таксама рысы, дзякуючы якім этнічныя супольнасці адрозніваюцца адна ад другой).

ЛІТАРАТУРА

1.    Краткий философский словарь / М. Розенталь, П. Юдин [и др.]. М., 1954. С. 393—394.

2.    Этнос и политика: хрестоматия / авт.-сост. А. Празаускас. М. : Ун-т Рос. акад. образования, 2000. 400 с.

3.    Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 1. Старажытная Беларусь: ад першапачатковага засялення да сярэдзіны ХІІІ ст. / М. Касцюк (гал. рэд.) [і інш]. Мінск : Экаперспектыва, 2000. 351 с.

4.    История имперских отношений: беларусы и русские, 1772—1991 / А. Тарас (гл. ред.). Минск : А. Н. Вараксин, 2008. 608 с.

5.    Тишков, В. А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии / В. А. Тишков. М. : Наука, 2003. 533 с.

6.    Соколова, М. Этнос и нация как «дискурсивные формации» / М. Соколова // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць: навук. канф. Мінск : Дэполіс, 2001. С. 102—107.

7.    Терешкович, П. В. Этническая история Беларуси XIX — начало XX в. в контексте Центрально-Восточной Европы / П. В. Терешкович. Минск : БГУ, 2004. 223 с.

8.    Андерсон, Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма / Б. Андерсон. М. : Московская шк. полит. исслед., 2003. 312 с.

9.    Deutsch, K. Nationalism and Social Communication: An Inquiry into the Foundations of Nationality / K. Deutsch. New York : The MIT Press & John Wiley & Sons, 1953. 266 p.

10. Бройи, Дж. Подходы к исследованию национализма / Дж. Бройи // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 201—235.

11. Миллер, А. О дискурсивной природе национализмов / А. Миллер // Pro et Contra. 1997. № 4. С. 141—151.

12. Хабермас, Ю. Европейское национальное государство / Ю. Хабермас // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 364—380.

13. Greenfield, L. Types of European Nationalism / L. Greenfield // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 165—171.

14. Hall, R. National Collective Identity Social Constructs and International Systems / R. Hall. New York : Columbia University Press, 1999. 392 p.

15. Хобсбаум, Э. Нации и национализм после 1780 г. / Э. Хобсбаум. СПб. : Алетейя, 1998. 306 с.

16. Kohn, H. Nationalism: Its Meaning and History / H. Kohn. New York : Prinston Uneversity Press, 1965. 165 p.

17. Peplowski, F. Slownictwo i frazeologia polskiej publicistyki okresu oswiecieniea i romantyzmu / Pepolowski, F. Warszawa : Ksiega i wiedza, 1961. 256 s.

18. Connor, W. A Nation is a Nation, is a State, is an Ethnic Group, is a … / W. Connor // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. Р. 30—58.

19. Kemilainen, A. Nationalism. Problems Concerning the Word, the Concept and Classification / A. Kemilainen. Jyvдskylд : Kustantajat Publishers, 1964. 58 p.

20. Мере, Ж. Принцип суверенітету. Історія та основи новітньої влади / Ж. Мере. Львів : Кальварія, 2003. 216 с.

21. Bodin, J. On Sovereignty: Six Books Of The Commonwealth / J. Bodin. Oxford : Basil Blackwell, 1955. 212 p.

22. Малинова, О. Ю. Либеральный национализм (середина XIX — начало ХХ в.) / О. Ю. Малинова. М. : РИК Русанова, 2000. 254 с.

23. Хюбнер, К. Нация. От забвения к возрождению / К. Хюбнер. М. : Канон+, 2001. 400 с.

24. Фюре, Ф. Постижение Французской революции / Ф. Фюре. СПб. : ИНАПРЕСС, 1998. 224 с.

25. Актон, Дж. Принцип национального самоопределения / Дж. Актон // Нации и национализм. М. : Праксис, 2002. С. 26—51.

26. Schippers, T. Cultural Identity: search for a Definition / T. Shippers // The International Scope Review. 2001. № 6. Р. 10—25.

27. Бэрк, П. Народная культура Эўропы ранняга новага часу / П. Бэрк. Мінск : Тэхналогiя, 1999. 380 с.

28. Монтескьё, Ш. Избранные произведения / Ш. Монтескьё. М. : Гос. изд-во Политической Литературы, 1955. 799 с.

29. Гердер, Й. Г. Идеи к философии и истории человечества / Й. Г. Гердер. М. : Наука, 1977. 447 с.

30. Булгакаў, В. Гісторыя беларускага нацыяналізму / В. Булгакаў. Вільня : Інстытут беларусістыкі, 2007. 331 с.

31. Саид, Э. Ориентализм. Западные концепции Востока / Э. Саид. СПб. : Русский мир, 2006. 637 c.

32. Европейские революции 1848 года: «Принцип национальности» в политике и идеологии / Виноградов В. Н., Исламов Т. М., Кирилина Л. А. [и др.]. М. : Индрик, 2001. 455 с.

33. Право народов на самоопределение: идея и воплощение / А. Г. Осипов (сост.). Правозащитный центр «Мемориал». Просветительская группа по правам человека. М. : Звенья, 1997. 222 с.

34. Милль, Дж. Ст. Размышления о представительном правлении / Дж. Ст. Милль. Бенсон (Вермонт): Чалидзе паблишере, 1988. 263 с.

35. Гумплович, Л. Социология и политика / Л. Гумплович. М. : Изд. В. Бонч-Бруевича, 1895. 245 с.

36. Sumner, W. Folkways: A Study of the Sociological Importance of Usages, Manners, Customs, Mores, and Morals / W. Sumner. New York : Dover. Publications, 1958. 692 p.

37. Bagehot, W. Physics and Politics, or, Thoughts on the application of the principles of natural selection and inheritance to political society / W. Bagehot. Kitchener : Batoche Books, 2001. 125 p.

38. Альтерматт, У. Этнонационализм в Европе / У. Альтерматт. М. : РГГУ, 2000. 366 с.

39. Weber, M. The Nation /M. Weber // Hutchinson J. and Smith A. (eds.) Nationalism. Oxford : Oxford University Press, 1994. P. 21—25.

40. Сорокин, П. Национальный вопрос как проблема социального равенства / П. Сорокин // Человек. Цивилизация. Общество. М. : Политиздат, 1992. С. 245—252.

Summary

The author agues that reconstruction of conceptual transformation of the notions of «nation» and «national sovereignty» are the most important preconditions for the terminological consensus among scholars engaged in studies of history of Belarusian nation and nation-state. The article critically investigates into the possible rethinking of the nexus between various understandings of «nation» and national sovereignty, and shows the implications of possible correlations for reconstructions of Belarusian nation building process in the late XIXth- early XXth centuries.

Имя в науке: Павел Григорьевич Мижуев (1861—1932)*

Декабрь 10, 2010 | Комментарии отключены

И. Р. Чикалова

Чикалова Ирина Ромуальдовна — профессор кафедры новой и новейшей истории Белорусского государственного педагогического университета имени Максима Танка, доктор исторических наук

* Статья выполнена в рамках Государственной программы научных исследований на 2006—2010 гг. «История белорусской нации, государственности и культуры» (ГКПНИ «История и культура»).

Имя Павла Григорьевича Мижуева, последователя умеренно-либеральной и позитивистской школы Н. И. Кареева, на долгие годы было фактически забыто официальной российской историографией.  Павел Григорьевич Мижуев (1861—1932)

Пролог. В Национальной библиотеке Беларуси хранятся экземпляры практически всех опубликованных им работ, но до сих пор большая их часть оставалась с неразрезанными страницами, и, похоже, автор стал первым, кто обратился к ним. Совсем немногое о Мижуеве можно найти в энциклопедических справочниках. В Новом энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона имеется краткая прижизненная биографическая справка, сопровожденная фотографией (она оказалась единственной, которую нам удалось разыскать с тем, чтобы сопроводить настоящую статью): «Мижуев Павел Григорьевич — писатель. Родился в 1861 г.; образование получил в Морском училище (ныне Морской корпус). Главные труды: «Современная школа в Западной Европе и Америке» (М., 1912), «Средняя школа в Англии» (Петроград, 1914), “Средняя школа во Франции” (1902), “Школа и общество в Америке” (1902), “Главные моменты в развитии школы в Западной Европе” (М., 1912), “Политическая история Англии в XIX в.” (1908), “История колониальной империи Англии” (2-е изд., 1909), “История Великой Американской демократии” (1906), “Великий раскол англосаксонской расы” (Американская революция; 1901), “Восьмичасовой рабочий день” (1907), “История одной стачки” (1907), “Парламентаризм” (1906), “Главные федерации современного мира” (1907), “Передовая демократия” (Новая Зеландия, 4-е изд., 1906); “Крестьянское Царство” (Канада, 2-е изд., 1907), “Социологические этюды” (1904), “Счастливая Австралия” (1909), “Сады-города Англии” (1916). Составил ряд учебников французского языка» [1].

Педагогическая энциклопедия под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова 1965 г. разместила биографическую справку даже чуть более объемную, чем у Брокгауза и Ефрона: «Мижуев Павел Григорьевич [16 (28).2. 1861, Севастополь, — 1932, (?)] — рус. педагог, специалист по истории западно-европейской и американской школы конца XIX — начала XX в. В 1885—1902 — преподаватель франц. языка в 6-й петербургской гимназии. С 1902 по 1924 — гл. библиотекарь Петербургского технологического института. С 1906 преподавал также в различных вузах Петербурга. М. принимал активное участие в журнале “Русская школа”, “Педагогический сборник”, “Естествознание в школе” и вел хронику по вопросам просвещения за рубежом. М. — автор ряда небольших популярных биографий замечательных людей в серии “Нашему юношеству рассказы о хороших людях”, популярных книг по экономике, государственному праву, женскому движению» [2, с. 826]. Российская педагогическая энциклопедия 1993 г. добавляет: «…профессор. После Октябрьской революции продолжал преподавательскую работу» [3, с. 573]. Вот собственно и все, что можно найти о Павле Григорьевиче Мижуеве в многочисленных энциклопедиях, справочниках и словарях.

Зачем нам чужой опыт? Общественно-политический подъем конца XIX — начала ХХ в. вызвал в России издательский бум историко-политико-юридической литературы, пропагандировавшей достижения Европы. Российские исследователи в поисках ответов на вопросы, перед решением которых стояла страна, особое внимание уделяли «опыту народов», в частности, осмыслению исторического пути Англии, а также ее колоний, являвшихся своеобразной «социальной лабораторией». Востребованность материалов по английской истории и политике объяснялась поиском ключей к пониманию перспектив модернизации России, включая развитие капитализма по «западному пути» и внедрение демократических институтов.

В фокусе внимания Мижуева был широкий круг проблем, связанных с Англией: политическая история; парламентаризм и права человека; колониальная империя и становление доминионов; социальные аспекты жизни (бедность, минимальная зарплата, рабочий день, профессиональная самоорганизация рабочих, движение за женское равноправие); градостроительство и быт; народное образование от начального до университетского. Но эти темы интересуют Мижуева не сами по себе, он постоянно адресуется к российскому читателю, проводит аналогии и сравнения с российской действительностью. Рабочие поселки в Англии в описаниях Мижуева выступают тем образцом, который полезно перенять и в России: «Вопрос об устройстве жилищ не сходит со столбцов нашей столичной и провинциальной прессы. Это особенно справедливо в отношении домов для рабочих и притом не только для рабочих, проживающих в наших столицах и больших городах вообще, но и для тех в совокупности очень многочисленных рабочих, которые должны жить по близости фабрик и вдали от сколько-нибудь крупных городских или иных поселений… Дело в том, что и прежде в этом отношении делалось очень мало, так как идеалы жилищных условий для рабочих были у нас всегда очень низки. То немногое, что было раньше сделано, пришло теперь в совершенную негодность. При таком положении дела нельзя не считать в высшей степени важным и своевременным познакомиться с тем, что делается или что еще недавно делалось в этом отношении в разных странах» [4, с. 3]. Сообщая данные об арендной плате за двух-трехкомнатные коттеджи для новозеландских рабочих, замечает: «Мы уверены, что обыкновенный русский читатель, прочтя эти строки, усумнится, что он их прочел правильно, перечтет вторично, убедится, что прочел верно: но сомневаться в правильности сообщаемых нами сведений не перестанет, хотя бы мы его уверяли, что эти строки взяты из официального издания, вышедшего в Англии, назначенного для англичан и подлежащего ничем не стесняемой критике всех слоев английского общества, и в том числе английских рабочих. Нет, этих рабочих должно быть просто вводят в заблуждение, хочется думать русскому читателю, привыкшему к совершенно иной обстановке жизни…» [5, с. 213]. Заработки в Канаде, «меря их европей­ским масштабом, очень велики и для нас русских, представляются просто-таки невероятными» [6, с. 96]. Говоря об успехах народного образования в Австралии, отмечает: «благодаря системе стипендий, выдаваемых к экзамену более даровитым детям малообеспеченных классов, рабочие Австралии и в этом отношении оказываются в лучших условиях, чем рабочие любого из государств Зап. Европы, не говоря уже, конечно, о России» [7, с. 200].

Одной из ключевых тем в творчестве Мижуева стало осмысление исторического опыта преобразования государства и общества на принципах демократии. Основную задачу труда «Политическая история Англии в XIX в.» [8] он усматривал в изложении «политической истории Англии в XIX в., когда сложились окончательно некоторые из наиболее важных конституционных традиций. Дело в том, что именно благодаря этим традициям монархиче­ская Англия сделалась фактически одной из наиболее замечательных демократий нашего времени демократий не по форме, а по существу…» [8, с. 9]. К раскрытию направлений и результатов процесса демократизации он обращался в целом ряде трудов. Даже выбор персоналий написанных им биографических очерков — Уильяма Гладстона (1893 г.) [9], Ричарда Кобдена (1894 г.) [10] и Генри Бродгерста (1902 г.) [11] — призван показать преимущества строя, открывавшего выходцам из народных низов перспективы успешной политической самореализации. Гладстон родился в семье коммерсанта, Кобден — в семье фермера, а Бродгерст — в семье рабочего. Последний окончил народную школу, был в молодости каменщиком, в третьем кабинете Гладстона получил пост товарища министра внутренних дел в Великобритании это был первый случай участия рабочего в кабинете.

Мижуев был среди первых российских популяризаторов проблемы парламентаризма, разделения законодательной и исполнительной властей. В 1906 г. в обстановке острой политической борьбы вокруг созыва Государственной думы он опубликовал несколько брошюр о сущности парламентской системы: «Парламентаризм и представительная форма правления в главных странах современной Европы» [12], «Народное представительство и законодательные собрания в главных странах современного мира» [13], «Глава государства. Организация высшей исполнительной власти в главных странах современного мира» [14], «О формах и сущности государственного строя» [15], «Права человека и гражданина» [16]. Каждая из них сравнительно невелика по объему — автор стремился донести свои идеи до массового читателя, — но в совокупности они давали достаточно законченное представление о политической системе и политических институтах европей­ских стран, прежде всего Великобритании. Характеризуя сущность представительной формы правления, Мижуев определял ее как «такую организацию государственного управления или, точнее, такие отношения между законодательным собранием и исполнительной властью, в которых парламенты играют доминирующую роль» [12, с. 6]. Именно современная парламентская система, подчеркивал Мижуев, исходит из той мысли, что «народные представители, являясь более авторитетными и более правильными, чем кто-либо другой, выразителями народных нужд и желаний, могут с наибольшим основанием решать государственные дела, а также претендовать на выбор тех лиц, которым поручается непосредственное управление» [12, с. 4]. Мижуев разделял взгляды английского философа и общественного деятеля Дж. С. Милля, который полагал, что подлинное народное представительство, власть народа, включает не только право на свободные выборы депутатов, но и право контроля над деятельностью правительства, то есть возможность отрешения от должности министров, если они злоупотребляют своими полномочиями. Вслед за ним Мижуев отмечал, что от народных представителей «естественнее всего ожидать бдительного контроля над действиями министров, почему и желательно предоставить им возможность лишать власти министров, как только они, то есть министры, окажутся не на высоте своих трудных и высоких обязанностей» [12, с. 4—5]. Этот постулат был чрезвычайно важен для формирования концепции российского парламентаризма. По Мижуеву, степень влияния народных представителей на высшие органы исполнительной власти, с одной стороны, отношение власти к институту парламентаризма, с другой, дает наилучший критерий для общей оценки политического режима страны с точки зрения его соответствия демократическим принципам.

Условием укрепления государства и роста благосостояния нации, убежден Мижуев, является народное просвещение. Общий подъем образовательного уровня народа он считал основой модернизации страны. «Школа должна одних… приобщить к современной культуре, то есть сделать их способными, во-первых, сколько-нибудь ясно и правильно понимать тот мир, среди которого им придется жить, и, во-вторых, способными действовать в этом мире, хотя бы в роли… более или менее сознательных участников общей работы. Других… подготовить к тому, чтобы они при наличии соответственных стремлений и способностей — а отыскать молодых людей, имеющих для этого надлежащие данные, составляет также одну из важнейших задач той же школы — могли содействовать дальнейшему прогрессу человечества, прогрессу его материальной и духовной культуры» [17, с. 8]. В главных европейских странах вопрос об обязательности начального образования, а в некоторых — и среднего, был успешно решен, в то время как в России к нему следовало только подступиться. Мижуев констатировал: «Россия занимает одно из последних мест среди культурных стран как по (относительному) количеству, так и в особенности по качеству народных школ, а равно и по размерам затрат на содержание их, и следовательно, вообще по состоянию просвещения народа» [18, с. 143]. Он отмечал негативные последствия, вытекавшие из низкого уровня состояния народного просвещения в России, в числе которых гораздо менее производительный труд и объясняемая этим крайняя бедность народа. Как следствие, России принадлежит «одно из последних мест среди культурных народов по средней продолжительности жизни и, следовательно, одно из первых по смертности… Невежество и вообще малокультурность русского народа крайне затрудняют управление им и вообще регулирование жизни большей части русского крестьянства, нигде в других странах не наблюдающиеся… ставит непреодолимые препятствия для развития так называемой «общественной нравственности», то есть сознания своих обязанностей по отношению не только к людям, с которыми вступаешь в непосредственные, близкие отношения, но и по отношению ко всем согражданам вообще» [18, с. 147]. Актуальность призывов Мижуева определялась тем, что задача введения в России всеобщего начального обучения, несмотря на всю ее важность, не была решена. Лишь в 1905 г. вопрос об обязательном всеобщем образовании выдвинул министр народного просвещения И. И. Толстой, в 1907 г. законопроект о введении всеобщего начального обучения в Российской империи Министерство народного просвещения внесло в Государственную думу второго созыва. Министр П. М. фон Кауфман в выступлении перед депу­татами сообщал о низком уровне грамотности населения, особенно женщин, подчеркивал недопустимость этого, поскольку «женщина — это мать, которая самой природой назначена быть первой учительницей своего ребенка. Очевидно, что откладывать далее, если не обязательное, то общедоступное, начальное обучение нельзя» [19, с. 60, 68]. Однако законопроект так и не приняли.

С учетом плачевного состояния народного образования в России пример образовательной политики зарубежных государств должен был сослужить воспитательную роль как для управляющей элиты, так и для управляемых граждан страны. В этих целях Мижуев познакомил русскую общественность с эволюцией образовательных учреждений во Франции, Германии, Швеции, Норвегии, США, в других странах, где этот вопрос успешно решался [17, 20; 21; 22; 23; 24; 25; 26; 27]. Его общий вывод сводился к констатации того факта, что «во всех более культурных государствах прохождение курса начальной школы стало обязанностью, и притом обязанностью важнейшей, не допускающей никаких изъятий, для всякого подрастающего члена общества… Как же объяснить появление этой совершенно новой и в то же время столь неотложной обязанности современного человека — обязанности учиться? Очевидно, основанием для нее послужило глубокое убеждение в крайней важности для всего общества, чтобы в среде его не было лиц, лишенных всех тех благ образования и воспитания, которые может и должна давать людям школа, и потому способных сделаться впоследствии обузой, вследствие неумения заниматься ничем иным, кроме простейших видов физического труда, все более и более заменяемого в наше время машиной, и даже угрозой для всего общества — вследствие развращающего влияния праздного шатания в годы ранней молодости, вследствие способности невежественных людей верить самым нелепым слухам и возможности с их стороны самых нелепых форм протеста при разных общественных бедствиях» [28, с. 111—113]. Более десяти работ, опубликованных отдельными изданиями, Мижуев посвятил развитию образовательных учреждений в Англии. Интерес к этой теме объяснялся поучительностью английского опыта реформирования системы образования, обнаружившей в середине XIX в. отставание Великобритании в этой области. Даже в школах, имевших государственные субсидии, обучение было неудовлетворительным. Задачей национального масштаба стало обеспечение всеобщего начального образования как инструмента воспитания трудолюбивых и законопослушных граждан, подготовки работников, способных трудиться в условиях фабрично-заводского производства.

Мижуев в деталях рассматривает содержание проведенной парламентом школьной реформы, явившейся одним из наиболее значимых социальных мероприятий своего времени. По принятому в 1870 г. Акту Форстера всю Великобританию разделяли на школьные округа. В них налогоплательщики, включая женщин, избирали школьные советы. Они пользовались широкими полномочиями: открывать новые школы, делать представление местным властям о взимании школьного налога, решать, должно ли быть посещение школ детьми в возрасте от 5 до 13 лет обязательным и бесплатным, утверждать учебный план, назначать учителей. Определили требования к школьному обучению, касавшиеся доступности, благоустроенности помещения, состава учителей и предметов обучения. Школы получили государственные субсидии. В 1876 г. парламент повысил возраст обязательного обучения до 14 лет. На основании закона родители, не заботившиеся о посещении детьми начальных школ, и работодатели, принимавшие детей без учета школьных законов, наказывались штрафом. С 1891 г. все школы стали получать субсидии в размере 10 шилл. в год на каждого ребенка. Это сделало начальное обучение фактически бесплатным. Более того, Мижуев счел важным подчеркнуть, что «ученики, совершенно закончившие нормальный курс начальной школы, могут продолжать далее посещение начальной школы и заниматься с учителями такими предметами, которые не входят в курс элементарного образования, при чем правительство выдает школам за эти занятия субсидии, если только таким детям не больше 16 лет. Таким образом, образование в Англии для желающих учиться бесплатное до 16 лет» [17, с. 147].

Мижуев обращается и к проблеме среднего образования, система которого не была унифицирована в Англии, не отвечала потребностям времени. Даже наиболее престижные школы в Итоне, Винчестере, Регби, Харроу, как и небольшое число других, доступных лишь для аристократической элиты, давали совершенно недостаточное образование. Констатация уровня обучения в английской средней школе потребовалась Мижуеву, чтобы обозначить исходное состояние, мотивы и масштабы проведенной реформы среднего образования. В 1868 г. парламент принял закон о средних школах. Он предусмотрел, что стипендии и бесплатные места в них должны предоставляться по результатам экзамена, к которому допускались выходцы из различных социальных слоев. В средних школах наряду с классическими стали создавать так называемые «новые» отделения. Если в первых главными предметами были древние языки, то во вторых доминирующее место заняло преподавание новых языков, математики и естественных наук. Дух реформ затронул привилегированные учебные заведения. В школы уровня упоминавшихся Итона, Винчестера и Харроу стали принимать детей не только из аристократических, но и из буржуазных кругов.

Индустриализация промышленного производства и механизация сельского хозяйства требовали специалистов, компетентных в технической сфере, способных сохранить и приумножить английское промышленное преобладание. Другого пути, как расширение в рамках среднего образования цикла естественно-математических дисциплин и даже открытия профилированных школ, не было. В 1889 и 1891 гг. парламент принял законы о техническом образовании, под которым понималось не получение узкой профессии, а обучение естественным наукам, математике, современным языкам, необходимым для освоения высокотехнологичного производства. Органы самоуправления, советы графств и городов получили право собирать налоги для финансирования преподавания этих предметов, а также выплаты стипендий и оплаты обучения. В 1902 г. парламент принял новый закон о народном образовании: он упразднил школьные советы и передал дело просвещения в руки советов графств, которые создавали комитеты по народному образованию. Их компетенция распространялась на все начальные и средние школы. Впервые в истории Англии вся система школьного образования стала сферой ведения государства, которое взяло на себя дополнительные функции по субсидированию школьников из малообеспеченных семей. Перешедшие из начальной школы в среднюю в зависимости от доходов родителей могли получить стипендию в виде освобождения от платы за обучение, предоставления бесплатных учебников, возмещения расходов на транспорт, денежной помощи на питание и одежду. Мижуев отмечает и масштабы предоставлявшейся помощи: «Если мы возьмем все число учеников, обучающихся в средних школах бесплатно, то мы увидим, что в 1911—1912 гг. (по данным министерского отчета), их насчитывалось… почти 35 % всего числа учащихся в средних школах, субсидируемых Министерством» [29, с. 81]. Социальные последствия этого выразились в возможности для менее обеспеченных людей дать детям с меньшими расходами или даже бесплатно такую же общеобразовательную подготовку, какую получали дети джентри и крупных буржуа. Мижуев противопоставляет эту политику курсу российского министра просвещения И. Д. Делянова, который в 1887 г. циркуляром «о кухаркиных детях», одобренным Александром III, предписал школьным властям допускать в гимназии и прогимназии только обеспеченных детей и оградить от поступления в них «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей». Английский опыт, по мнению Мижуева, «заслуживает самого серьезного внимания, самого серьезного изучения со стороны педагогов, школьных администраторов и других общественных деятелей всех культурных стран» [29, с. 97].

Выход на авансцену общественной жизни европейских стран, в том числе и России, «женского вопроса», ставшего предметом острых дискуссий, побудил Мижуева посвятить несколько публикаций равноправию женщин [30; 31; 32]. Вслед за демократической общественностью своего времени он полагал, что причины неравного положения мужчин и женщин носят исторический характер, а не коренятся в природе человека. Движущей пружиной женского движения он считал экономическое развитие буржуазного общества. Мижуев видел основной путь к решению женского вопроса в организации доступа женщин к образованию. «Если даже, как это бывает в большинстве случаев, сами женщины не имеют политических прав, они все-таки могут сильно влиять на политические взгляды и деятельность своих мужей и на политическое развитие и направление своих детей. Это влияние, конечно, будет отрицательным, если женщины будут значительно уступать мужчинам по образованию или даже совсем останутся без образования» [30, с. 15]. Исходя из этого он знакомил русскую общественность с развитием женского образования в разных странах. Мижуев приветствует то обстоятельство, что «в Англии нет коренного различия между женским и мужским (средним) образованием, какое наблюдается в странах континентальной Европы. Мальчики и девочки учатся там нередко по одним и тем же программам; случается даже, что они обучаются совместно, — к немалой пользе для детей обоего пола» [30, с. 18—19].

Равным образом Мижуева привлекает вопрос о высшем женском образовании в континентальной Европе, Великобритании, США, университеты которой принимали женщин на одинаковых условиях с мужчинами и давали им степень бакалавра. Благоприятная для женщин ситуация за рубежом контрастно оттеняет положение с высшим женским образованием в России, где женщины «ни под каким видом не допускаются к слушанию лекций в университетах». В то время как двери российских университетов с 1863 г. оказались полностью закрытыми для женщин даже в качестве вольнослушательниц, в Европе они для них открываются. С 1860-х гг. принимать женщин стали Цюрихский и другие швейцарские университеты, быстро превратившиеся в международные центры европейского женского образования. К концу 1860-х гг. женщины получили доступ в высшую школу Франции, в 1870 г. — Швеции, в 1875 г. — Дании. Женщин стали принимать крупнейшие университеты Англии: в 1878 г. —  Лондонский, в 1881 г. — Кембриджский и в 1884 г. — Оксфордский.

На протяжении XIX — начала XX в. организованный в профессиональные союзы пролетариат составлял социально наиболее активную часть рабочего класса. В России после короткой легализации под влиянием революции 1905—1907 гг. деятельность профессиональных организаций была запрещена. В этом контексте обращение Мижуева к теме профсоюзного движения в целом и английского, как наиболее массового элемента гражданского общества, в частности, было более чем актуально. Английским тред-юнионам Мижуев посвятил работу «Английские рабочие союзы как союзы взаимопомощи трудящегося люда» [33]. В ней он акцентировал внимание на функциях рабочих союзов как «учреждений, идущих на помощь рабочим во все трудные минуты их жизни: во время болезни, в старости, во время безработицы, в случае потери жены и связанных с этим расходов на погребение и т. д. … Не слыша ничего в обычное время о рабочих союзах и зная о них, вообще говоря, очень мало, обыватель склонен впадать в ошибку, представляя себе рабочие союзы в качестве организаций, существующих исключительно для борьбы с предпринимателями» [33, с. 4].

Отрицая навязывавшуюся профсоюзам революционными марксистами роль активных участников классовой борьбы — экономической и политической, — Мижуев скрупулезно описывает разнообразные формы деятельности рабочих союзов Англии, направленной «на всякого рода помощь, не имеющую никакого отношения к стачкам или имеющую к ним весьма отдаленное отношение» [33, с. 56]. Он подчеркивает, что «рабочие союзы с сильно развитыми страховыми операциями и с значительными денежными средствами не только не обнаруживают никакого стремления к необдуманным, недостаточно обоснованным стачкам, но, наоборот, начинают их лишь в случаях крайней необходимости»: из огромной суммы в 160 млн рублей, израсходованных главными рабочими организациями за десять последних лет, на стачки ушло всего 23 млн [33, с. 61, 56]. Мижуев не мог не учитывать и количественные показатели забастовочных выступлений. В 1900—1907 гг. бастовали от 0,84 до 2,1 % промышленных, строительных и транспортных рабочих Великобритании [Подсчитано по: 34, с. 64, 69]. Это означает, что рабочие в своей массе не развернули забастовочную борьбу так же широко, как на континенте. Это обстоятельство явилось для Мижуева сильнейшим мотивом расставлять акценты в своих трудах на освещении патерналистской деятельности тред-юнионов, согласительно-арбитражных процедур и фактически оставлять вне внимания забастовочную борьбу как инструмент реализации экономических требований силовыми методами. Исследование путей решения социальных вопросов в таком ключе Мижуев считал принципиальным и посвятил этой проблеме несколько популярных брошюр.

Мижуев обращал пристальное внимание на различные стороны социального благополучия — наличие необходимых для достойной жизни заработной платы, жилья, полноценного отдыха. В брошюре «Национальный минимум. Заработная плата» он писал: «Мы не можем оставаться равнодушными к тому, что более или менее значительная часть — иногда даже более или менее значительное большинство — нации остается бедным, невежественным, живет, как говорится, впроголодь, имеет тесное, грязное, антигигиеническое помещение и в то же время работает свыше меры, почти не имеет досуга, а в немногие часы досуга лишено возможности проводить его в здоровых, доступных формах развлечения… Указанные нами отрицательные стороны жизни народной массы недопустимы, невыгодны самому обществу в его целом, невыгодны государству и даже для него опасны» [35, с. 6—7].

В поисках путей излечения социальных язв Мижуев заметное место уделил проблемам ограничения рабочего времени, установления более гуманных его границ. Оптимальный рабочий день, стремился убедить российских читателей Мижуев, необходим с гуманистической, экономической и политической точек зрения. В брошюре «Восьмичасовой рабочий день» он утверждает: «По мере того как английский рабочий все в большей и большей мере получал возможность вести человеческое существование при достаточном досуге для удовлетворения не одних только физических потребностей, но и потребностей умственной и духовной жизни, по мере того, как тому же рабочему открывалась возможность удовлетворять свои социальные инстинкты путем более тесного общения как с собственной семьей (на что у него прежде почти не могло быть времени), так и со своими сотоварищами по занятию путем участия в так называемых профессиональных союзах, по мере всего этого английский рабочий становился дороже не только для самого себя, — так как жизнь его становилась краше, — но и для предпринимателя, так как труд его становился более производительным. Мало того: наряду со всем этим рабочий становился более полезным и более сознательным гражданином своего отечества, так как оказывалось время для того, чтобы следить за главными политическими вопросами, которые ставила на очередь общественная жизнь страны. Наконец, благодаря последовательным сокращениям рабочего дня рабочий получил возможность быть не только мужем, но и другом своей жены и воспитателем своих детей, которых при прежних условиях работы он почти не видел» [36, с. 6—7].

Сосредоточение населения в городах обострило к середине XIX в. жилищный вопрос. Но уже к концу XIX в. внешний вид европейских промышленных городов, населенных преимущественно рабочими, резко изменился осознание важности жилищного вопроса как одной из основ социального мира побуждало городские власти к расширению муниципального строительства. Улицы избавлялись от грязи и лачуг, на месте которых возводили большие каменные дома. Все большее количество жилищ концентрировалось в руках муниципалитетов, которые, в отличие от частных владельцев, лучше следили за их благоустройством. Лондонское городское управление, отмечает Мижуев, «в самом конце прошлого столетия… построило для рабочих семей несколько огромных домов, не забывая окружить каждый из них деревьями и другой зеленью», считало «правильным … приобретение в собственность города более или менее значительных участков и застройку их небольшими домами-особняками для рабочих семей с обязательной разбивкой небольшого сада при каждом таком доме» [4, с. 25—26]. Строительство комфортных домов велось и акционерными обществами.

В ответ на бум городского строительства либерально-социалистическая мысль была озабочена разработкой модели «идеального города». Теорию соединения преимуществ города и деревни разработал английский экономист и социолог Э. Говард. В Европе (в том числе и в России) возникло движение за создание «городов-садов». В Англии это движение получило государственную поддержку и стало делом муниципальных властей. Появились первые города-сады и сады-предместья, сильно повлиявшие на образ жизни людей. Новый идеал — частные городские дома на одну семью с палисадником и садом — распространился не только на зажиточных горожан, но и на рабочий класс. Благоприятные условия жизни англичан, домашние удобства и комфорт, изобилие садов в центре городов и их окрестностях поразили Мижуева. Желание перенести этот опыт в Россию побудило его в 1916 г. написать книгу «Сады-города и жилищный вопрос в Англии» [37], а в 1925 г. вернуться к этой теме в  работе «Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке» [4].

Одно из главных мест в названных работах Мижуева занял анализ нового явления в практике решения жилищного вопроса — строительство поселков для рабочих самими фабрикантами: промышленники поняли преимущества сохранения стабильной рабочей силы и патерналистского подхода к своим рабочим. Мижуев приводит ряд примеров на этот счет, которые должны подвести российского читателя к выводу о том, что «даже в капиталистических государствах фабриканты в своей совокупности и отчасти даже в отдельности в значительной степени заинтересованы — притом заинтересованы материально — во всем том, что поднимает здоровье, повышает интеллигентность, сохраняет жизнерадостность народных масс вообще и промышленной армии страны, в частности» [4, с. 47]. Позитивное отношение к опыту создания таких поселений Мижуев основывал не только на коммерческих соображениях, но и на гуманистических побуждениях — показать пути преобразования промышленных центров, обделенных благами естественной природной среды, в поселения нового типа, позволяющие совместить удобства жизни в городе и деревенскую близость к природе. Рабочие поселки в Англии в описаниях Мижуева выступали образцом, который полезно перенять и в России, для которой жилищный вопрос оставался актуальным.

Эпилог. В сентябре 1919 г. Павел Григорьевич Мижуев был арестован вместе с группой профессуры петроградских и московских университетов. Скорее всего, аресты производились по спискам кадетской партии, членом которой он являлся. К счастью, Мижуев был отпущен на свободу. Но и после освобождения он продолжал популяризировать в глазах российского читателя зарубежный опыт. В частности, в период между 1920 и 1925 гг. отдельными изданиями вышли его работы «Вопросы средней школы в Европе и ответы на них Америки» [28], уже упомянутая «Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке» [4], а также брошюра «Как другие народы стали грамотными», опубликованная в 1925 г. в издательстве «Долой неграмотность» [38]. В момент, когда в СССР развернулась борьба с неграмотностью, в ней он разъясняет российскому читателю, как понимают в разных странах термины «грамотность» и «неграмотность» и устанавливают степень грамотности; характеризует состояние грамотности и законодательство об обязательности начального образования в странах Нового и Старого Света. На примере английского, американского и русского опыта он сравнивает школьный возраст, продолжительность учебного дня и учебного года; показывает осуществление принципа бесплатности начального образования; дает оценку культурного состояния народа и производительности труда в связи с уровнем образования. Однако впервые в издательской практике Мижуева его работе было предпослано краткое предисловие.

Написал его некто Г. Бергман, который отмечал: «Книжку проф. Мижуева наш просвещенец, особенно работник по ликвидации неграмотности в городе и деревне, прочтет, бесспорно, с интересом… В книжке Мижуева есть вообще множество интересных материалов. Впрочем, книжка в целом будет полезна уже потому, что дает картину того, насколько далеко мы отстали в грамотности от Европы, Америки, Японии, Австралии и т. д… Однако, изучая опыт буржуазных государств, мы обязаны относиться к нему критически. Чужие образцы мы не можем перенимать целиком и безоговорочно… В этом отношении книжка проф. Мижуева страдает значительными недостатками. Автор, очевидно, не владеет оружием марксизма — отсюда его ошибки, отсюда неспособность разобраться в действительных «пружинах» общественного развития» [38, с. 3—5]. Истоки раздражительного тона и разоблачительного пафоса вполне очевидны. Позитивная оценка достижений других стран не вписывалась в идеологию нового социалистического государства. Впоследствии Мижуеву удалось опубликовать еще несколько работ педагогической направленности, в частности, объемную книгу «Практика и теория Дальтон-плана в Англии» (1926) [39]. Как прекрасный знаток английского языка, он публикует «Новый англо-русский словарь с указанием произношения» (1928), пишет статьи о развитии образования в зарубежных странах для «Педагогической энциклопедии» А. Г. Калашникова [40].

Последняя публикация Мижуева датируется 1929 г. Именно в это время ситуация резко изменилась. В конце 1930 — начале 1931 г. в Москве и Ленинграде прошла дискуссия по теме «Буржуазные историки Запада в СССР», в ходе которой жесточайшему разгрому подвергли либеральные взгляды крупнейших ученых, заслуживших свое авторитетное научное имя еще до Октябрьской революции 1917 г., но продолжавших активно работать в  советских условиях. Происходящее не могло не коснуться П. Г. Мижуева, который к этому времени уже был немолод.

К сожалению, биографические сведения о самом Павле Григорьевиче крайне скупы. Нам не удалось обнаружить его личного фонда в государственных архивных или библиотечных хранилищах Российской Федерации. Его имя не проходит по спискам жертв репрессий, составленных Всероссийским обществом «Мемориал». Дата ухода из жизни этого выдающегося представителя российской научной мысли известна только приблизительно. Если верить Н. А. Зиневич — автору статьи о Мижуеве в Педагогической энциклопедии под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова, — он умер в 1932 г. в Севастополе. Павлу Григорьевичу Мижуеву шел 72-й год…

Литература

1. Мижуев Павел Григорьевич // Новый энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1911—1916. Т. 26. 1916.

2. Зиневич, Н. А. Мижуев Павел Григорьевич / Н. А. Зиневич // Педагогическая энциклопедия; под ред. И. А. Каирова и Ф. Н. Петрова. М. : Советская энциклопедия, 1965. Т. 2. С. 826.

3. Мижуев Павел Григорьевич // Российская педагогическая энциклопедия / гл. ред. В. В. Давыдов. М. : Большая российская энциклопедия. Т. 1. 1993. С. 573.

4. Мижуев, П. Г. Образцовые рабочие поселки в Англии и Америке / П. Г. Мижуев. Л. : Время, 1925. 102 с.

5. Мижуев, П. Г. Передовая демократия современного мира. Английская колония Новая Зеландия. 3-е изд. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1905. 256 с.

6. Мижуев, П. Г. Крестьянское царство. Очерк истории и современного состояния Канады / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1905. 118 с.

7. Мижуев, П. Г. Счастливая Австралия / П. Г. Мижуев. СПб. : Типография т-ва «Общественная польза», 1909. 220 с.

8. Мижуев, П. Г. Политическая история Англии в XIX в. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Акционерного об-ва «Брокгауз-Ефрон», 1908. 280 с.

9. Мижуев, П. Г. Вильям Гладстон / П. Г. Мижуев. СПб. : Изд. кн. магазина М. М. Ледерле, 1893.

10. Мижуев, П. Г. Ричард Кобден / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание кн. магазина М. М. Ледерле, 1894. (Работа была переиздана в серии «Библиотека ГВЛ: Биографии». См.: Мижуев, П. Г. Ричард Кобден. Челябинск : Социум, 2006).

11. Мижуев, П. Г. Генри Бродгерст, министр-каменщик // Образование. Журнал литературный, научно-популярный и педагогический. 1903. № 8. С. 29—50; № 9. С. 24—51; Мижуев П. Г. Министр-каменщик. Жизнь и деятельность английского рабочего, впоследствии члена министерства Генри Бродгерста / П. Г. Мижуев. СПб. : Тип. Альтшулера, 1905. 90 с.

12. Мижуев, П. Г. Парламентаризм и представительная форма правления в главных странах современной Европы / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 167 с.

13. Мижуев, П. Г. Народное представительство и законодательные собрания в главных странах современного мира / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 162 с.

14. Мижуев, П. Г. Глава государства. Организация высшей исполнительной власти в главных странах современного мира / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 96 с.

15. Мижуев, П. Г. О формах и сущности государственного строя / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 36 с.

16. Мижуев, П. Г. Права человека и гражданина / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1906. 115 с.

17. Мижуев, П. Г. Современная школа в Европе и Америке / П. Г. Мижуев. СПб. : Польза, 1912. 247 с.

18. Мижуев, П. Г. Влияние народного образования на народное богатство, здоровье и нравственность и другие стороны общественной жизни / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1901. 148 с.

19. Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2-я. Т. 2. Заседания 31—53 (с 1 мая по 2 июня). СПб. : Гос. типография, 1907. 1610 с.

20. Мижуев, П. Г. Образование во Франции: низшее, среднее и высшее / П. Г. Мижуев. СПб. : Паровая скоропечатня «Восток», 1900. 203 с.

21. Мижуев, П. Г. Средняя школа в Германии / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1903. 105 с.

22. Мижуев, П. Г. Начальное и среднее образование в Швеции / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1903. 44 с.

23. Мижуев, П. Г. Народное образование и реформа средней школы в Норвегии по Отто Андерсену и другим источникам / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Техническое образование», 1903. 66 с.

24. Мижуев, П. Г. Вопрос о реформе средней школы во Франции / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1902. 115 с.

25. Мижуев, П. Г. Главные моменты в развитии Западноевропейской школы. XVI — XVIII вв. / П. Г. Мижуев. М. : Польза, 1913. 216 с.

26. Мижуев, П. Г. Средняя школа во Франции и ее реформа в XX в. / П. Г. Мижуев. Пг. : журнал «Русское слово», 1917. 131 с.

27. Мижуев, П. Г. Вопросы средней школы в Европе и ответы на них Америки / П. Г. Мижуев. М. : Книга, 1922. 130 с.

28. Мижуев, П. Г. Влияние народного образования на народное богатство, здоровье и нравственность и другие стороны общественной жизни / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1901. 148 с.

29. Мижуев, П. Г. Средняя школа в Англии и ее реформа в XX в. / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание журнала «Русская школа», 1914. 132 с.

30. Мижуев, П. Г. Женский вопрос и женское движение / П. Г. Мижуев // Образование. 1904. № 12. С. 1—44.

31. Мижуев, П. Г. Женский вопрос и женское движение // Новый энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб., 1915. Т. 17. С. 772—783.

32. Мижуев, П. Г. Равноправие женщин (Права женщины и ее обязанности) / П. Г. Мижуев. М., 1917. 54 с.

33. Мижуев, П. Г. Английские рабочие союзы как союзы взаимопомощи трудящегося люда / П. Г. Мижуев. СПб. : Гос. типография, 1909. 62 с.

34. Забастовочная борьба трудящихся. Конец XIX в. — 70-е годы XX в. (Статистика). М. : Наука, 1980. 502 с.

35. Мижуев, П. Г. Национальный минимум. Заработная плата / П. Г. Мижуев. Пг. : Тип. «Сила», 1916. 27 с.

36. Мижуев, П. Г. Восьмичасовой рабочий день / П. Г. Мижуев. СПб. : Издание Г. Ф. Львовича, 1907. 130 с.

37. Мижуев, П. Г. Сады-города и жилищный вопрос в Англии / П. Г. Мижуев. Пг. : Издание Товарищества А. С. Суворина «Новое время», 1916. 496 с.

38. Мижуев, П. Г. Как другие народы стали грамотными / П. Г. Мижуев. М. : Долой неграмотность, 1925. 77 с.

39. Мижуев, П. Г. Практика и теория Дальтон-плана в Англии / П. Г. Мижуев. Л. : Изд. Брокгауз-Ефрон, 1926. 208 с.

40. Мижуев, П. Г. Система народного образования Германии; Система народного образования Франции; Система народного образования Англии; Образовательные системы скандинавских стран; Система народного образования Сев.-Американских Соединенных Штатов / П. Г. Мижуев // Педагогическая энциклопедия. М. : Работник просвещения, 1929. Т. 3. С. 689—742.

Summary

In the article the attempt is undertaken to give a comprehensive interpretation of the outstanding place of Pavel Mizuev in the field of the British Studies in Russia, his input into the investigation of the British society, relations of England with resettling colonies, the process of political strengthening of the British dominions, as well as P. Mizuev’s efforts on transferring of the Great Britain and its dominions forward experience into the Russian intellectual environment and mass consciousness.

Демографическая динамика Советского Союза 1930-х гг. в современной российской историографии

Декабрь 4, 2010 | Комментарии отключены

А. А. Черкасов, В. И. Меньковский

Черкасов Александр Арвелодович — заведующий кафедрой отечественной истории Сочинского государственного университета туризма и курортного дела, доктор исторических наук, профессор, главный редактор Черноморского исторического журнала «Былые годы»; Меньковский Вячеслав Иванович — доктор исторических наук, профессор кафедры истории России Белорусского государственного университета

Рубеж тысячелетий стал для российской историографии временем пересмотра устоявшихся воззрений и возобновления дискуссий практически по всему комплексу проблем отечественной и мировой истории. Процессы критического осмысления накопленного знания в значительной степени затронули и советский период истории. Изучение новейшей истории России и Советского Союза является важной составной частью российской школы гуманитарных и социальных наук. Представляется интересным обратиться к анализу чрезвычайно близкой белорусским исследователям по методологическим, структурным и языковым традициям, но все-таки зарубежной российской историографии. Наличие общей истории исторической науки в рамках советской историографии, тесные организационные связи, единое языковое пространство, доступность российских публикаций для белорусских историков позволяют сделать это. Восприятие российской историографической проблематики в белорусской традиции представляет не только исследовательский, но и методологический интерес, что важно для сопоставления различных направлений мировой историографии, ее школ и методов, для определения уровня изученности одного из феноменов истории ХХ в. и выявления перспектив его дальнейшей разработки. Источниковую базу статьи составили научные труды российских исследователей по истории Советского Союза 1930-х гг., в которых демографическая динамика рассматривается как специальный объект изучения или анализируется в контексте других проблем этого периода советской истории.

Историческая демография в годы «перестройки». Внимание исторического сообщества к исторической демографии 1930-х гг. обозначилось в годы «перестройки». Именно тогда в публицистических в первую очередь и академических изданиях были поставлены вопросы о необходимости уточнения статистических данных, «лукавых цифрах» сталинского периода, политической подоплеке статистических манипуляций. Особое внимание читателей привлекла серия сборников «Перестройка: гласность, демократия, социализм». В томе «В человеческом измерении», который определялся издательством как «научная монография», были опубликованы диалог А. Вишневского и Л. Кузнецовой «Люди или население?», а также статья М. Тольца «Недоступное измерение» [1, 2]. В обеих публикациях анализировалась проблематика, связанная с оценками численности населения СССР 1930-х гг.

А. Вишневский озвучил некоторые принципиально новые для советского исследователя положения. Во-первых, он признал сам факт возможности фальсификации численности населения советской статистикой. Во-вторых, оценил вклад «западных исследователей» (Конквеста, Максудова) в оценку демографической ситуации в Советском Союзе 1930-х гг., как «гораздо больший», чем вклад советских демографов. В-третьих, определил ситуацию 1930-х гг. как «демографическую катастрофу», однако был достаточно осторожен с цифрами, ограничившись ссылками на руководителей советской статистики 1930—1950-х гг. и выразив свою оценку как «возможную» — «на протяжении большей части тридцатых годов численность населения почти не росла, а в отдельные годы, возможно, и сокращалась». В-четвертых, А. Вишневский с болью вспомнил трагическую судьбу руководителей советского статистического ведомства — В. В. Осинского, И. А. Краваля, М. В. Курмана, И. Д. Верменичева.

Судьба советских статистиков станет неотъемлемой частью исследований по исторической демографии в начале 2000-х гг. Ниже мы остановимся на этих публикациях. Но А. Вишневскому удалось ярко, образно, убедительно показать как трагизм репрессированных, так и «призрачность процветания» внешне успешных руководителей. На примере Старовского, многолетнего руководителя государственной статистики СССР, он рисует картину издевательского отношения власти к этим людям. «Чтобы, не дай Бог, не возомнил о себе много (и он, и все его ведомство), не утратил бы навыков святой государственной лжи… Стоит ли удивляться, что статистическое ведомство в конце концов усвоило преподаваемые ему уроки, научилось не слишком придирчиво относиться к сомнительным цифрам, не придавать большого значения методологическим тонкостям, а в первую голову заботиться о «благоприятности» показателей и гладкости статистических рядов».

В статье М. Тольца, из этого же сборника, термин «демографическая катастрофа» дополняется определением «катастрофа демографической статистики». Автор, определяя состояние советской статистической науки в 1930-е гг., пишет, что «для демографии наступили поистине черные времена… Материалы, отражающие демографическое развитие страны с начала 30-х годов, ученым стало невозможно получить даже в служебном порядке. Оставшиеся специалисты были вынуждены отказаться от исследований современной проблематики. Они переключаются на другие вопросы, часть вообще уходит от демографии в самые разные области знания. Важнейшее дело изучения современности замирает на долгие годы» [2].

В отношении собственно результатов переписей 1937 и 1939 гг. автор проявляет достаточную осторожность. Выражая признательность В. П. Данилову, Л. Е. Дарскому, А. Я. Кваше и ссылаясь на новые для того времени публикации [3, 4], М. Тольц подчеркивает, что демографы пока находятся в той стадии, когда из архивов наконец-то извлекаются недоступные многие годы материалы. В первую очередь это касается переписи 1937 г., которая была похоронена, казалось, навсегда. С его точки зрения, еще предстоит объективная научная экспертиза результатов переписей и «трудно предвосхищать ее выводы». М. Тольц напоминает, что о сохранении материалов переписи 1937 г. впервые было сообщено в журнале «Вопросы истории» в 1989 г. До этого ЦСУ и Госкомстат СССР отрицали даже сам факт сохранения данных переписи.

Такую же осторожную оценку перспектив реального анализа демографической ситуации Советского Союза 1930-х гг. сохраняет и А. Кваша в сборнике 1990 г. «СССР: демографиче­ский диагноз» [5]. Ставя вопрос о количестве погибших в 1930-е гг., автор с сожалением констатирует, что достоверных данных о численности рождений и смертей в этот период просто нет, поскольку итоги переписи 1937 г. не устроили Сталина, и «материалы переписи уничтожены». Итак, Кваша не знает (или сомневается) в сохранении данных переписи 1937 г. Он надеется, что «откроются архивы, и мы, наконец, сможем более полно сказать о наших потерях в эти годы». Однако общий тон остается пессимистическим, так как «архивы вряд ли содержат точные сведения, ведь они не отвечали интересам многих деятелей того времени, не заинтересованных в сохранности таких архивов, зачастую их просто не вели».

С грустью надо признать, что мы разделяем пессимизм А. Кваши в отношении документоведения сталинского периода советской истории, полноты и достоверности архивных материалов этих лет. Но в некоторых случаях Клио оказалась на стороне современных исследователей. М. Булгаков, устами своего героя, говорил, что «рукописи не горят». Мы знаем, что на самом деле они прекрасно горят. Но не всегда. То же самое и с архивными материалами. При том, что огромное их количество уничтожено и, соответственно, никогда не станет объектом научного исторического анализа, многие действительно серьезные документы сохранились вопреки желанию их авторов или фигурантов. Ситуация с материалами переписей 1937 и 1939 гг. относится именно к этой категории.

Историография переписей 1937 и 1939 гг. В монографии В. Жиромской, И. Киселева, Ю. Полякова дан краткий обзор истории публикации материалов переписи 1937 г. [5, с. 4]. Авторы отмечают, что лишь в конце 1980-х гг. стало известно о том, что сохранившиеся материалы переписи находятся в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ). Из всего массива данных (публикация переписи должна была составить около 100 томов) было обнаружено несколько десятков таблиц. В начале 1990-х гг. сохранившиеся итоги переписи были опубликованы [7]. Авторы отмечают, что, судя по жестокой расправе с переписью и ее руководителями, власти СССР не ожидали получить «столь объективной картины, обнажающей действительное положение вещей и в численности населения, и в уровне грамотности и образования, и в степени распространения атеизма и т. д.» [7, № 6, с. 7]. В статье приводятся данные из доклада И. А. Кроваля Сталину и Молотову о том, что «общая численность населения по переписи 6.01.1937 г. составила 162 003 225 человек, включая контингенты РККА и НКВД… Установленная численность населения значительно ниже той, которая ожидалась по данным текущего учета населения» [7, № 6, с. 9—10].

Спустя полгода после переписи судьба ее материалов все еще была неопределенной. Власть колебалась: дезавуировать результаты или опубликовать полученные данные. Но уже 25 сентября 1937 г. постановлением СНК СССР она была объявлена проведенной «с грубейшим нарушением элементарных основ статистической науки, а также с нарушением утвержденных правительством инструкций», ее организация была признана неудовлетворительной, материалы — дефектными. На январь 1939 г. назначалась новая перепись [8].

А. Вишневский пишет о том, что численность населения страны превратилась в тщательно охраняемую государственную тайну, потому что ее опубликование сразу сделало бы очевидной многолетнюю ложь власти и лично Сталина [9]. В 1934 г. на XVII съезде ВКП (б) Сталин назвал цифру населения СССР — 168 млн чел. Отталкиваясь от нее, советские эксперты ожидали, что перепись населения 1937 г. зафиксирует в стране 170—172 млн чел.

Откуда же возникла такая разница (около 8 млн чел.) в планируемой и реальной численности населения СССР? С точки зрения большинства исследователей, причины надо искать во внутренней политике советского руководства, в реалиях проведения массовой насильственной коллективизации, ускоренной индустриализации, снижении жизненного уровня, массовом голоде начала 1930-х гг. Авторы сборника «Демографическая модернизация России, 1900—2000» [10] отмечают, что данные о колоссальном росте смертности были засекречены. Далеко не все материалы имелись даже в органах государственной статистики. Общее повышение смертности, начавшееся с 1929 г., в 1933 г. превратилось в резкий взрывоопасный рост, который продолжался до лета 1934 г. [10, с. 409]. Исследователи используют для оценки «избыточного числа смертей» в СССР методологию, которую в российской историографии впервые применил в 1989 г. В. Цаплин [4] для расчетов смертности в РСФСР, а затем использовали Е. Андреев, Л. Дарский, Т. Харькова в работе 1998 г. [14]. По их подсчетам «избыточное число смертей» по СССР за 1932—1933 гг. составило 7,9 млн чел. [10, с. 411].

Следует отметить важный аспект исследования, вызывающий серьезные споры в постсоветской историографии. Мы имеем в виду региональную локализацию смертности от голода 1932—1933 гг. В последние годы резко обострился спор между российскими и украинскими историками по демографическим показателям голода в Украине и России. В качестве примера можно привести жесткую полемику между С. Кульчицким (Украина) и В. Кондрашиным (Россия). Украинский историк отстаивает концепцию «голодомора», целенаправленно проводившегося советским руководством для уничтожения украинского народа, российский исследователь настаивает на равной интенсивности и последствиях голода для обеих территорий (об уровне и тоне дискуссии см., напр., 12).

Авторы сборника «Демографическая модернизация России, 1900—2000» указывают на то, что имеющаяся информация позволяет оценить отношение числа умерших в 1933 г. к среднему числу умерших в 1932 и 1934 гг. в регионах России от 1,1 в Сибири и на Дальнем Востоке до 2,6 в Нижнем Поволжье и на Северном Кавказе. В Украине это отношение равно 3,2, и практически во всех областях оно выше максимальных значений по России [10, с. 410].

Демографическая история в контексте эпохи. Трагический аспект переписи 1937 г. был связан еще и с тем, что ее проведение пришлось на время разгула сталинских репрессий. Февральско-мартовский пленум ЦК ВКП (б) 1937 г. призвал к выявлению и разоблачению врагов народа, которые к тому времени уже были обнаружены в целом ряде ведомств. Вскоре враги народа отыскались и в Центральном управлении народнохозяйственного учета (ЦУНХУ). В конце марта были арестованы начальник сектора населения, заместитель начальника отдела населения и здравоохранения М.В. Курман, начальник бюро переписи населения О. А. Квиткин, его заместитель Л. С. Брандгендлер (Бранд), заместитель начальника отдела учета транспорта и связи И. М. Обломов, начальник ЦУНХУ И. А. Краваль [8].

Якобы допущенный при переписи недоучет был приписан проискам врагов народа. В закрытом письме бюро новой Всесоюзной переписи населения 1939 г. «О вредительских извращениях и организационных недостатках в проведении переписи населения 1937 г.», разосланном 10 декабря 1937 г. в местные органы народнохозяйственного учета, недостатки переписи описывались подробно. Организаторам переписи вменялось в вину, в частности, издание дополнительных указаний, запутывавших счетчиков переписи.

А. Г. Волков цитирует советскую прессу 1930-х гг. Так, в редакционной статье «Правды» говорилось: «Враги народа сделали все для того, чтобы извратить действительную цифру населения. Они давали счетчикам вредительские указания, в результате которых многочисленные группы граждан оказались не внесенными в переписные листы». «Блокнот агитатора» писал о переписи 1937 г.: «Советский народ очень сознательно отнесся к этому важнейшему государственному мероприятию. Однако это дело было сорвано презренными врагами народа — троцкистско-бухаринскими агентами фашизма, пробравшимися в то время к руководству ЦУНХУ… Славная советская разведка, во главе со сталинским наркомом товарищем Н. И. Ежовым, разгромила змеиное гнездо предателей в аппарате советской статистики» [8].

Понятно, что в такой обстановке следующая советская перепись 1939 г. должна была прежде всего отвечать политическому заказу руководства и ориентироваться на те цифры, которые еще до ее проведения звучали с «высоких трибун». В марте 1939 г. в докладе на XVIII съезде ВКП (б) Сталин заявил, что численность населения СССР составляет 170 млн чел.

Е. Андреев, Л. Дарский, Т. Харькова приводят архивные свидетельства, подтверждающие, что работники госстатистики предвидели возможность того, что перепись 1939 г. может вновь показать меньшие цифры численности населения, чем те, которые назывались Сталиным [11]. Поэтому были введены «контрольные бланки», которые должны были гарантировать максимальную полноту учета населения и давали возможность «двойного счета».

По оценке М. Тольца, перепись 1939 г. дала цифру в 167,6 млн чел., которая была завышена почти на 3 млн чел. В официальные результаты переписи преднамеренно были включены данные на более чем 1 млн чел. из специальных бланков для проверки правильности счета в переписи («контрольные бланки»). После чего с учетом их общая цифра населения СССР была еще раз увеличена на один процент. Автор считает, что численность населения СССР к началу 1939 г. была меньше тех 168 млн, о которых Сталин объявил в 1934 г. на XVII съезде ВКП (б). Однако «окончательные результаты» переписи 1939 г., опубликованные ЦСУ в 1956 г. после смерти Сталина, содержали цифру около 170,6 млн чел. [13].

А. Вишневский, оценивая состояние советской демографической статистики после переписей 1937 и 1939 гг., отмечает, что вовсю шло засекречивание демографической информации, постепенно переходившее в ее фальсификацию. Были ликвидированы оба демографических института: ленинградский — в 1934 г., киевский — в 1939 г. Почти исчезли демографические публикации. Жестокие репрессии обрушились на самих демографов. Информационное поле демографической статистики и исследовательское поле демографии представляли собой выжженную пустыню [9].

Оценивая историографическую составляющую изучения демографического состояния Советского Союза 1930-х гг., В. Жиромская назвала демографическую историю этого периода «неизученной во всем многообразии» и не случайно использовала в названии своей книги подзаголовок «взгляд в неизвестное» [14]. Изучение истории антигуманной сталинской системы накладывает серьезный эмоциональный и психологический отпечаток на работы исследователей. Однако новые идеи и методы современной историографии, отражающие изменения в историческом сознании общества и самосознании исследователей, постепенно приближают историческое сообщество как к постановке реальных вопросов о нашем прошлом, так и к поиску ответов на них.

ЛИТЕРАТУРА

1.    Вишневский, А. Люди или население / А. Вишневский, Л. Кузнецова // В человеческом измерении / под ред. и с предисл. А. Вишневского. М. : Прогресс, 1989. С. 207—225.

2.    Тольц, М. С. Недоступное измерение / М. С. Тольц // В человеческом измерении / под ред. и с предисл. А. Г. Вишневского. М. : Прогресс, 1989. С. 325—344.

3.    Данилов, В. П. Дискуссии в западной прессе о голоде 1932—1933 гг. и «демографической катастрофе» 30—40-х годов в СССР / В. П. Данилов // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 116—121.

4.    Цаплин, В. В. Статистика жертв сталинизма в 30-е годы / В. В. Цаплин // Вопросы истории. 1989. № 4. 175—181.

5.    Кваша, А. Цена побед / А. Кваша // СССР: демографический диагноз / сост. В. И. Мукомель. М. : Прогресс, 1990. С. 241—251.

6.    Жиромская, В. Полвека под грифом секретно: Всесоюзная перепись населения 1937 г. / В. Жиромская, И. Киселев, Ю. Поляков. М. : Наука, 1996. 152 с.

7.    Поляков, Ю. Полвека молчания (Всесоюзная перепись населения 1937 г.) / Ю. Поляков, В. Жиромская, И. Киселев // Социологические исследования. 1990. № 6—8.

8.    Волков, А. Г. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда / А. Г. Волков // История статистики. Вып. 3—5 (ч. II). М., 1990. http://www.demoscope.ru/ weekly/knigi/ polka/gold_fund08.html

9.    Вишневский, А. Демография сталинской эпохи / А. Вишневский // Население и общество. № 70. 2003, март — апрель. http://www.demoscope.ru/acrobat/ps70.pdf

10. Демографическая модернизация России, 1900—2000 / под ред. А. Вишневского. М., 2006. 608 с.

11. Андреев, Е. Демографическая история России: 1927—1957 / Е. Андреев, Л. Дарский, Т. Харькова. М. : Информатика, 1998. 187 с.

12. Кондрашин, В. В. Международная конференция в Австралии по проблеме голода в мировой истории ХХ в. / В. В. Кондрашин // Государственная власть и крестьянство в конце XIX — начале XXI века: сб. статей. Коломна : КГПИ, 2009. С. 397—402.

13. Тольц, М. Тайны советской демографии / М. Тольц // Электронная версия бюллетеня «Население и общество». http://demoscope.ru/weekly/ 2004/0171/analit06.php

14. Жиромская, В. Б. Демографическая истории России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное / В. Б. Жиромская. М. : РОССПЭН, 2001. 280 с.

SUMMARY

It is analyzed the modern Russian scientific literature concerning demographic history of the Soviet Union of 1930th. Studying of history of population censuses of the USSR 1937 and 1939. The article shows dependence of the Soviet statistics on the political power and falsification of results of population censuses.

«Заходнерусізм» і «краёвасць»: гістарыяграфія пытання

Декабрь 2, 2010 | Комментарии отключены

А. У. Унучак

Унучек Андрей Владимирович — научный сотрудник отдела истории белорусской государственности Института истории НАН Беларуси, кандидат исторических наук

У беларускай гістарыяграфіі ёсць шмат спрэчных ці недастаткова даследаваных праблем, перыядаў, вакол якіх айчынныя даследчыкі некалькіх пакаленняў вядуць навуковыя і калянавуковыя спрэчкі. Да такіх «болевых кропак» належаць тэмы «заходнерусізму» і «краёвасці». Гэта даволі спецыфічныя праявы мінуўшчыны, якія маюць вялізнае ўнутрыбеларускае значэнне, але малацікавыя для суседніх гістарыяграфій, бо іх прырода была мясцовай. Толькі на беларускай глебе ХІХ ст. маглі адначасова ўзнікнуць «заходнерусізм» і «краёўства» ў тым выглядзе, у якім мы іх ведаем. Адсюль узнікае адно з галоўных пытанняў сучаснай беларускай гістарыяграфіі — пытанне генезісу беларускай нацыянальнай ідэі.

Перад кожным гістарыёграфам заўсёды стаіць «тэрміналагічнае пытанне». Таму напачатку неабходна вызначыць, што будзе мецца на ўвазе, калі пойдзе гаворка пра «заходнерусізм» і «краёвасць». Згодна з аўтарам адзінай на сённяшні дзень сінтэтычнай манаграфіі, прысвечанай «заходнерусізму», А. Цвікевічам: «пад заходнерусізмам мы разумеем тую плынь у гісторыі грамадскай думкі на Беларусі, якая лічыла, што Беларусь не з’яўляецца краінай з асобнай нацыянальнай культурай і не мае дзеля гэтага права на самастойнае культурнае і палітычнае развіццё, але што яна з’яўляецца культурна і дзяржаўна часткай Расіі і таму павінна разглядацца як адзін з яе сустаўных элементаў» [1, с. 7]. У прынцыпе з такой фармулёўкай можна пагадзіцца, дадаўшы толькі, што гэтая ідэалогія не заўсёды была цэласнай і палітычна скіраванай. Існуе таксама і іншае вызначэнне «заходнерусізму», якое прыналежыць сучаснаму даследчыку Валеру Булгакаву. Ён лічыць, што «заходнерусізм» — гэта «ідэі і практыкі расейскацэнтрычных інтэлектуалаў, накіраваныя на падрыў польскай культурнай гегемоніі ў Заходняй Расеі пасля 1863 г.» [2, с. 118]. На нашу думку, у гэтай фармулёўцы добра акрэслены толькі «негатыўны» бок — «падрыў польскай гегемоніі», але цалкам адсутнічае «пазітыўны» бок «заходнерусізму», а тым самым адказ на пытанне, што павінна заняць месца «польскай гегемоніі». Да ўсяго ж і сам тэрмін «польская гегемонія» патрабуе дадатковай канкрэтызацыі.

Найбольш аўтарытэтным на сённяшні момант даследчыкам «краёвасці» і нават, можна сказаць, «адкрывальнікам» гэтай тэмы ў беларускай навуцы з’яўляецца гарадзенскі гісторык Аляксандр Смалянчук. Менавіта ягонае вызначэнне «краёвасці» найбольш удалае: «краёвасць — гэта ідэалогія, якая была распрацавана ў Беларусі і Літве на пачатку ХХ ст. Яна грунтавалася на ідэі палітычнай нацыі. Краёўцы сцвярджалі, што ўсе карэнныя жыхары гістарычнай Літвы, незалежна ад іх этнічна-культурнай прыналежнасці, з’яўляюцца грамадзянамі краю і тым самым належаць да адзінай нацыі. Апроч гэтага, краёвасць можна трактаваць і як рысу свядомасці часткі грамадства беларуска-літоўскага краю, які стаў Радзі­май не толькі для беларусаў і літоўцаў, але і для палякаў, яўрэяў, татар, рускіх» [3].

Варта заўважыць, што ўсе гэтыя азначэнні «заходнерусізму» і «краёвасці» з’яўляюцца «аперацыянальнымі» (рабочымі). На нашу думку, яны патрабуюць далейшага тэарэтычнага асэнсавання ў беларускай гістарыяграфіі.

З логікі гэтых вызначэнняў выцякаюць галоўныя пытанні, якія стаяць перад гістарычнай навукай. Па-першае, «заходнерусамі» і «краёўцамі» былі толькі эліты краю ці(і) шырокія колы грамадства? Па-другое, адкуль бярэ пачатак беларускі нацыянальны рух і хто пачаў актуалізацыю беларускай нацыянальнай ідэі? Па-трэцяе, у чым была мэта ўрадавай палітыкі Расійскай імперыі на беларускіх землях пасля паўстання 1863 г. і чым характарызавалася так званая «мураўёўская сістэма» кіравання краем? Да гэтага ж праблемнага поля адносіцца і «эпоха арганічнай працы» ў грамадскім жыцці беларуска-літоўскіх земляў другой паловы ХІХ ст., калі мясцовая эліта каталіцкага веравызнання супрацьстаяла палітыцы русіфікацыі краю. У апошнім выпадку мы маем справу амаль з поўнай адсутнасцю прац у беларускай гістарыяграфіі [4], якая, у адрозненне ад польскай, яшчэ не выпрацавала ўласнага ўзору інтэрпрэтацыі падзей грамадскага жыцця ў Беларусі другой паловы ХІХ ст. Менавіта ў гэтым спектры пытанняў аўтар бачыць сваю задачу па аналізе тэмы.

На думку сучасных беларускіх гісторыкаў Аляксандра Літвінскага і Дзмітрыя Карава, для дэталёвага, комплекснага і ўсебаковага даследавання праблематыкі «заходнерусізму» беларускай гістарычнай навукай існуюць дзве перашкоды: «спадчына таталітарнай дзяржавы» — знешняя перашкода, а таксама «недастатковая метадалагічная падрыхтоўка гісторыкаў» — унутраная перашкода [5, с. 196, 198]. У выніку, слушна адзначаюць яны, у сучаснай айчыннай гістарыяграфіі працягваецца колькаснае назапашванне фактаў на шкоду іх якаснай інтэрпрэтацыі, што вядзе да простага канцэптуальнага капіявання з гістарычнай навукі і публіцыстыкі ўзору пач. ХХ ст. [5, с. 198].

У савецкі час гэтыя тэмы былі практычна выключаны з працэсу навуковага асэнсавання. І калі «заходнерусізм» яшчэ «заўважаўся» ў гістарыяграфіі, то наяўнасць «краёвасці» ігнаравалася ўвогуле. Пасля перамогі так званай школы Міхаіла Пакроўскага напачатку 1930-х гг. гістарычная навука ў БССР не мела магчымасці ні для манеўру, ні для самастойнага выбару тэматыкі даследаванняў [6, с. 148]. Тэма «заходнерусізму» ўвязвалася з манархізмам, а «краёвасці» — з «клерыкалізмам» і «паланізмам». Беларускі гісторык са «школы Пакроўскага» Васіль Шчарбакоў у 1934 г. пісаў, што ў сярэдзіне ХІХ ст. на беларускіх землях аформілася «мясцовая гістарычная школа» — «чарнасоценна-манархічнага, ваяўніча-дзяржаўніцкага напрамку», якую, паводле аўтара, можна назваць «школай заходнерусаў» [7, с. 17].

Падобныя ацэнкі «заходнерусаў» перайшлі і ў пасляваенную гістарыяграфію БССР. Так, у кнізе Яфрэма Карнейчыка, пры разглядзе аўтарам палітыкі царызму ў Беларусі пасля паўстання 1863 г., сцвярджаецца, што «шавіністычная палітыка ўраду» сустрэла падтрымку ў «славянафільска настроенай інтэлігенцыі». Менавіта ў той час «пачалі з’яўляцца працы па гісторыі Паўночна-Заходняга краю вялікадзяржаўна-шавіністычнага, рэакцыйна-клерыкальнага напрамку. У ліку іх працы прафесара Маскоўскага універсітэта І. Бяляева, прафесара Пецярбургскай духоўнай акадэміі М. Каяловіча <…> П. Бацюшкава, А. Сапунова і інш. Упраўленне Віленскай навучальнай акругі становіцца цэнтрам, які збірае вакол сябе сілы закаранелых рэакцыйных русіфікатараў на ніве гістарычнай навукі — «заходнерусаў» [8, с. 168]. Акрэсліўшы такім чынам «заходнерускае» і «польскае» пытанні, беларуская савецкая гістарыяграфія фактычна адмовілася ад іх даследавання. Тое ж можна сказаць пра расійскую савецкую і польскую «пэнэраўскую» гістарыяграфіі.

Калі звярнуцца да пытання генезісу «заходнерусізму» і «краёўства», то ў гістарыяграфіі папулярная думка, выказаная польскім навукоўцам Рышардам Радзікам: прычынай узнікнення гэтых феноменаў была слабасць беларускага руху і амаль поўная адсутнасць этнічнай свядомасці ў беларусаў як з’явы [9]. Часам «слабасць беларускага руху» лічыцца сведчаннем яго «штучнасці», а «заходнерусізм» — натуральным вынікам развіцця беларускага грамадства ў другой палове ХІХ ст. [10]. Сам тэзіс пра «штучнасць» беларускага руху быў агучаны яшчэ ў «нашаніўскі перыяд» у газеце «Окраины Россіи» [11].

У сучаснай гістарыяграфіі падкрэсліваецца, што тыя гісторыкі, якія найбольш блізка канцэптуальна і метадалагічна стаяць на пазіцыях «заходнерусізму», самога тэрміну «заходнерусізм» не ўжываюць [12, с. 401]. Так, Аляксандр Бендзін карыстаецца тэрмінам «беларускі інтэграцыйны рух» [12, с. 401], які ён выкарыстоўвае ў супрацьвагу да «беларускага этнанацыяналізму» як «дэструктыўнай альтэрнатывы» «інтэграцыйнаму руху». Выкарыстанне паняцця «заходнерусізм», на думку А. Бендзіна, азначае прызнанне навуковага статусу тэрміну «самастойны беларускі этнас» [13, с. 27]. Такім чынам, гэты гісторык ускосна пагаджаецца з А. Цвікевічам у тым, што «заходнерусізм» несамастойная з’ява ў гісторыі Беларусі, а яго асноўныя пастулаты фактычна адмаўляюць само існаванне беларускай нацыі. Калі працягваць гэтую логіку, то мы непазбежна прыйдзем да высновы, што «заходнерусізм» і беларуская нацыянальна-дзяржаўная ідэя — абсалютныя антыподы. І тут з А. Бендзіным цяжка не пагадзіцца, бо калі, напрыклад, Антона Луцкевіча можна назваць «краёўцам» [14], то назваць яго або кагосьці з «нашаніўскага» кола «заходнерусам» абсалютна не выпадае.

Каб вызначыць генезіс «краёвасці», паводле А. Смаленчука, трэба ўвесці тэрмін «працэс беларускага культурнага накаплення», які адбываўся ў межах «ліцьвінскай і заходнерускай культурных традыцый» [15, с. 9]. Сам тэрмін «культурнае накапленне» можа ўвесці ў зман сваёй шырынёй і мэтаскіраванасцю. Але ў гэтым выпадку аўтар мае на ўвазе, што «накапленне» адбывалася хутчэй неўсвядомлена, чым свядома. Фактычна, у «накапленні» ўдзель­нічала амаль уся польскамоўная гуманітарная інтэлігенцыя Беларусі ХІХ ст.

Таму для высвятлення сутнасці «краёўства» ключавое значэнне мае адказ на пытанне, якое значэнне ўкладвалі гісторыкі ў тэрмін «польскае пытанне» датычна «паўночна-заходняга краю» Расійскай імперыі ў ХІХ ст. У рэцэнзіі А. Смаленчука на даследаванне расійскага гісторыка Леаніда Гарызонтава ён зазначыў, што сутнасць «польскага пытання» ў разуменні расійскай гістарыяграфіі, якую ў дадзеным выпадку прэзентуе Л. Гарызонтаў, — гэта «ўсеабдымная інтэграцыя былых зямель Рэчы Паспалітай у імперскі арганізм, ператварэнне палякаў у верных падданых кіроўнай дынастыі» [16]. Гэта што тычыцца расійскай гістарыяграфіі. Разам з тым А. Смалянчук зазначае, што «ў айчыннай гістарыяграфіі вызначэнне «польскага пытання» ў ягоным дачыненні да беларускай гісторыі адсутнічае» [17, с. 48]. Далей гэты аўтар дае сваё азначэнне «польскага пытання» ў гісторыі Беларусі» на першую траціну ХІХ ст.: яно «з’яўлялася барацьбой палітычнай і культурнай эліты гістарычнай Літвы («палякаў») за адра­джэнне Рэчы Паспалітай як незалежнай федэратыўнай дзяржавы» [17, с. 54].

З гэтага відаць, наколькі розныя падыходы ў беларускай і расійскай гістарыяграфіі да адной і той жа праблемы. Нават пры ўжыванні аднолькавай тэрміналогіі могуць быць істотныя розначытанні. Галоўная розніца палягае ў тым, што расійскія гісторыкі, у большасці сваёй, гля­дзелі і глядзяць на «польскае пытанне» звонку, з пункту погляду царскай адміністрацыі, а беларускія гісторыкі бачаць каштоўнасць у поглядзе на «польскае пытанне» з сярэдзіны, з пункту гледжання мясцовых людзей (у першую чаргу элітаў), якіх царызм безагаворачна лічыў «палякамі». Як вынік такой сітуацыі — «ствараецца ўражанне, што на канцэптуальным і паняційным узроўні ў кнізе (Л. Гарызонтава. — А. У.) робіцца пэўная спроба рэабілітацыі нацыянальнай і канфесійнай палітыкі царызму ў адносінах да палякаў». У той час як, на думку А. Смаленчука, «застаецца фактам, што палітыка Расійскай імперыі ў нацыянальнай і канфесійнай галінах у XIX — пачатку ХХ ст. змарнавала жыццёвы лёс некалькім пакаленням палякаў, затрымала развіццё польскай, украінскай, беларускай, літоўскай і інш. культураў нярускіх народаў, спрыяла абвастрэнню міжнацыянальных канфліктаў» [16, с. 150].

У звязку з гэтымі ацэнкамі гарадзенскі гісторык Сяргей Токць уздымае праблему напісання параўнальнага аналізу фарміравання нацыяў і нацыятворчых працэсаў — у першую чаргу беларуска-ўкраінскага і беларуска-літоўскага [18]. Гэты ж аўтар ставіць важныя тэрмі­налагічныя пытанні: акрэсленне паняццяў «этнічная свядомасць» і «нацыянальная свядомасць» прымяняльна да беларускай гісторыі. Гісторык паставіў яшчэ адно важнае пытанне. Гэта пытанне «рэгрэсу» ў нацыятворчых працэсах Беларусі [19]. Сам тэрмін «рэгрэс у нацыя­тварэнні» ён запазычыў з украінскай гістарыяграфіі, і яго прымяненне да беларускай гісторыі адкрывае перспектыву новага асэнсавання «заходнерусізму» і «краёвасці», а таксама і ідэі «беларускага культурнага накаплення», якая даволі шырока ўжываецца ў айчыннай гістарыяграфіі [20]. І хоць дадзенае паняцце («рэгрэсу») яшчэ амаль не ўжываецца ў беларускай гістарычнай навуцы, але відавочна, што ёсць магчымасці ягонага напаўнення ўласным зместам на беларускім матэрыяле.

Уяўляецца відавочным, што пасля з’яўлення беларускага руху на гістарычнай арэне стаўленне даследчыкаў да «заходнерусізму» і «краёвасці» павінна быць скарэктаванае. І інструментам гэтага карэктавання патэнцыяльна можа стаць паняцце «рэгрэсу ў нацыятворчасці». Тут мы выходзім у новае навуковае поле — маральнай ацэнкі нацыятворчых працэсаў. Сучасная польская гістарыяграфія, якая мае вялікія тэарэтычныя здабыткі, істотную ўвагу надае менавіта гэтаму аспекту вывучэння гістарычнай рэчаіснасці ХІХ ст. [21]. Галоўную ідэю тут можна сфармуляваць у пастулаце пра адсутнасць у расійскіх гісторыкаў маральных крытэрыяў ацэнкі расійскай экспансіі [21, s. 196]. Адсюль вынікае, што расійская гістарыяграфія не мае адпаведнага інструментару для ацэнкі падзелаў Рэчы Паспалітай і русіфікацыі «нацыянальных ускраінаў».

З іншага боку, перайманне асобнымі прадстаўнікамі сучаснай беларускай гістарычнай навукі пэўных канцэпцыяў расійскай гістарыяграфіі і прымяненне іх да беларускай сітуацыі характарызуецца як «вяртанне заходнерусізму» [22]. Аўтар гэтага тэрміну Генадзь Сагановіч лічыць, што ў сучаснай беларускай гістарыяграфіі ідзе паступовае адраджэнне «заходнеру­сізму», які грунтуецца на канцэпцыях Міхаіла Каяловіча і яго прынцыпе «расійскага суб’ектывізму». Для пацверджання гэтай думкі прыводзяцца канцэптуальныя напрацоўкі гара­дзенскага гісторыка Валерыя Чарапіцы [23, s. 27]. На думку Г. Сагановіча, праблема значна перавышае маштаб беларускай гістарыяграфіі. Ён сцвярджае, што ў сучаснай Беларусі ідзе «востры канфлікт тоеснасці — беларусаў і «заходнерусаў» (расійцаў) — які быў закладзены рознымі поглядамі на гісторыю» [23, s. 29]. Сутнасць гэтага «вострага канфлікту» ў спрэчцы «заходнерусізму» з «беларускасцю». Фактычна аўтар піша пра «няскончаную барацьбу», якая цягнецца з пачатку ХХ ст. і праходзіць праз усю беларускую гістарыяграфію, уключаючы і савецкі перыяд.

Трэба прызнаць, што ў гэтым сцверджанні шмат праўды. Сапраўды, беларуская гістарыяграфія адрозніваецца, напрыклад, ад польскай і шмат у чым нават ад украінскай: менавіта наяўнасцю ў ёй праблемы «заходнерусізму» і «краёўства».

Варта канстатаваць той факт, што навуковец, які займаецца «заходнерусізмам», вымушаны закранаць як беларускі нацыянальны рух, так і «краёвасць». Тое ж самае датычыць і даследчыкаў, якія вывучаюць «краёвасць»: яны вымушаны звяртацца да «заходнерусізму» і беларускага руху, хоць бы для адлюстравання кантэксту.

На сённяшні дзень мы маем фактычна толькі адну сінтэтычную манаграфію А. Цвікевіча [1], прысвечаную «заходнерусізму», і, фактычна, толькі адну навуковую рэцэнзію на яе [24], калі не лічыць пасляслоўя Арсеня Ліса да перавыдадзенай у 1993 г. кнігі таго ж А. Цвікевіча. Рэцэнзія Міхася Біча на працу А. Цвікевіча — гэта ў пэўнай ступені этапная праца ў навуковым асэнсаванні «заходнерусізму». М. Біч вылучае перспектыўныя кірункі даследавання гэтай тэмы, зыходзячы з праблем, пастаўленых А. Цвікевічам. Так, аўтар рэцэнзіі пісаў, што навуковае асэнсаванне дакладных запісак І. Сямашкі на імя міністра асветы Шашкова (1827), Мікалая І (1830) і Аляксандра ІІ (1859), дзе «сфармуляваныя асноўныя палажэнні «заходнерусізму», яшчэ наперадзе [24, с. 58]. І трэба канстатаваць, што час гэты яшчэ не надышоў.

І А. Цвікевіч, і М. Біч згодныя ў тым, што найважнейшым гістарыяграфічным матэрыялам, а адначасова і крыніцамі для вывучэння «заходнерусізму» з’яўляюцца працы М. Каяловіча [25], біяграфія якога ў чымсьці падобная да біяграфіі Адама Кіркора, які падчас «аляксандраўскай адлігі» 1856—1862 гг. заняўся адраджэннем грамадскага жыцця краю, стварыў вядомы гурток «ліцьвінаў», куды ўвайшлі В. Дунін-Марцінкевіч, У. Сыракомля, В. Каратынскі, А. Вярыга-Дарэўскі. Менавіта гэты асяродак віленскай інтэлігенцыі ініцыяваў прывітальны адрас Аляксандру ІІ у 1858 г. [26].

Разам з тым у другой палове свайго жыцця М. Каяловіч спрабаваў даць сваё бачанне сусветнай місіі Расійскай імперыі, у якой «заходнія ўскраіны» займалі далёка не апошняе месца. У гэтым дачыненні важнае значэнне мае ягоная праца «Историческая живучесть русского народа и ея культурные особенности» [27]. Ва ўзгаданай брашуры М. Каяловіч узняў найважнейшае «роковое», карыстаючыся ягонай тэрміналогіяй, пытанне пра ўнёсак Расіі ў сусветную цывілізацыю і культуру.

Як відаць з аналізу поглядаў М. Каяловіча, даследаванне «заходнерусізму» немагчымае без пэўнага заглыблення ў гісторыю Расіі. А гэтага якраз і не хапае беларускай гістарыяграфіі. Большасць гістарыяграфічных прац, прысвечаных «заходнерусізму», падае погляд на гісторыю Расіі нібыта «знутры» самой Расіі. Неабходна было б паглядзець на Расію звонку, як гэта робяць заходнія даследчыкі. Напрыклад, А. Капелер з пазіцыі «вонкавага» назіральніка пісаў, што Аляксандр ІІ увайшоў у расійскую гісторыю як «вызвольнік сялянаў і рэфарматар. Аднак у нацыянальна-гістарычнай традыцыі пэўных нерасійскіх этнасаў імперыі мы сустракаем негатыўны вобраз Аляксандра ІІ. У іхняй памяці ён застаўся не вызвольнікам, а тыранам» [28, с. 196]. Далей даследчык прыводзіць прычыны такога стаўлення. На ягоную думку, задушэнне паўстання 1863 г. было больш жорсткім, чым задушэнне Мікалаем І паўстання 1831 г. А ў той час, калі ў Расіі праводзіліся ліберальныя рэформы, на беларусаў, украінцаў і літоўцаў абрынулася хваля рэпрэсій «у рамках змагання з паланізмам» [28, с. 199].

Звяртаючыся да параўнальнага аналізу нацыятворчых працэсаў у Цэнтральна-Усходняй Еўропе, мінскі гісторык Павел Церашковіч паказвае ўзаемасувязь палітыкі расійскай адміністрацыі і «заходнерусізму» [29]. На яго думку, найбольш эфектыўнай палітыкай царызму на беларускіх землях была «дэкаталізацыя-праваславізацыя» [29, с. 134]. У выніку чаго ўтварылася «сітуацыя нестабільнасці, дакладней, пластычнай ідэнтычнасці (курсіў аўт. — А. У.)», якая дэвальвавала каштоўнасць этнічнай ідэнтычнасці [29, с. 136]. Да гэтага дадаецца надзвычай жорсткае, для Еўропы, абмежаванне грамадскай актыўнасці насельніцтва, што, з аднаго боку, перашкаджала распаўсюджанню нацыянальнага руху, а з другога — спрыяла з’яўленню «феномена “заходнерусізму”» [29, с. 140]. Хоць П. Церашковіч усё ж пагаджаецца з думкай беластоцкіх гісторыкаў Алега Латышонка і Яўгена Мірановіча, што «заходнерусізм» паспрыяў крышталізацыі беларускай нацыянальнай ідэі. З іншага боку, П. Церашковіч ускосна адзначае, што спрыянне нацыянальнаму руху з боку «заходнерускіх» навукоўцаў было хутчэй «пабочным эфектам» іхняй дзейнасці, у тым сэнсе, што часта яны ставілі процілеглыя гэтаму мэты, але наўпрост пра гэты нюанс аўтар не піша.

Гэтая акалічнасць, на нашу думку, здольная прывесці да спрошчанага ўспрымання «заходнерусізму». Варта было б даць ацэнку — наколькі «заходнеруская» навуковая эліта дасягала тых мэт, якія яна перад сабою ставіла або якія ставіліся перад ёй уладай. Па-другое, як і дзе гэтая ўлада выкарыстоўвала напрацоўкі «заходнерусаў». Так, «Окраины Россіи» імкнуліся «навукова» даводзіць неіснаванне беларускай нацыі, спасылаючыся на аўтарытэт Я. Карскага. Менавіта ягоныя працы прыводзіліся ў якасці «доказу», каб пацвердзіць уласную думку, што беларускай мовы не існуе, а існуе «добры дзесятак беларускіх гаворак» [30].

Да найноўшых даследаванняў, у якіх закранаецца пытанне «заходнерусізму», адносіцца згаданая праца В. Булгакава [31]. Аўтар прысвяціў «заходнерусізму» цэлы раздзел, які назваў «Нечаканы вынік канструявання новага імперскага рэгіёну: узнікненне беларускага нацыяналізму». Характэрнымі з’яўляюцца думкі, што «імперыя працягвала канструяванне і апісанне Беларусі <…> звязваючы яе з усім састарэлым сельскім, нізкім і прымітыўным» [31, с. 162], ці «беларускі нацыяналізм узнік на наступны дзень пасля таго, як быў створаны новы імперскі рэгіён «Беларусь» [31, с. 187]. На думку даследчыка, галоўнай мэтай расійскай эліты ў дачыненні да Беларусі было манапалізаванне ведаў пра яе.

Галоўнай высновай аўтара можна лічыць тое, што творчасць навукоўцаў «заходнерускага» кірунку, якія працавалі ў рэчышчы асімілятыўнай палітыкі царызму, нечакана «заклала аснову беларускага нацыяналізму» [31, с. 187]. Нават больш за тое — «стварыць уражанне пра новы ўсходнееўрапейскі рэгіён аказалася пад сілу толькі магутнай расійскай імперскай навуцы. Беларускім Тэадорам Нарбутам наканавана было стаць імперскім навукоўцам Міхаілу Каяловічу, Адаму Кіркору і Пятру Бяссонаву» [31, с. 187]. Такім чынам, роля «заходнерусізму» ў артыкуляцыі беларускай нацыянальнай ідэі, паводле В. Булгакава, выключная. Хоць сам тэрмін «заходнерусізм» В. Булгакаў амаль не выкарыстоўвае, часта замяняючы яго прыметнікам «імперскі».

У рэцэнзіях на кнігу В. Булгакава [32] і ў адказах самога аўтара вельмі шырока ўзнімаецца тэма «заходнерусізму» і «краёвасці». На думку палітолага Андрэя Казакевіча, гісторык вельмі залежыць, пры аналізе «заходнерусізму», ад А. Цвікевіча. Нават цытаты «заходнерускіх» аўтараў прыводзіць з ягонай кнігі. У дадатак В. Булгакаў, паводле А. Казакевіча, вельмі гіпертрафуе ўплыў «заходнерусізму» на станаўленне беларускага руху і прыніжае ролю польскамоўнай мясцовай эліты ХІХ ст. [33, с. 17, 18]. У адрозненне ад апанента сам А. Казакевіч перакананы, што «ўплыў заходнерусізму і, у пэўнай ступені, расійскай адміністрацыі на беларускі нацыяналізм быў значны, але не вырашальны <…> Руская адміністрацыя не сканструявала, але толькі па-новаму праінтэрпрэтавала «беларусаў» і нават у пераінтэрпрэтаваным выглядзе не кантралявала працэс нацыягенезу» [33, с. 20]. З гэтага ж боку В. Булгакава крытыкуе і Андрэй Ціхаміраў. Ён не можа прыняць тэзіс аўтара «Истории белорусского национализма» аб тым, што «заходнерусізм» быў глебай для «беларускага нацыяналізму», а М. Каяловіч быў «першым беларускім нацыяналістам» [34, с. 422, 431].

В. Булгакаў у адказе А. Казакевічу зазначыў, што «этнаграфічныя назвы замацоўваюцца ў якасці этнакультурнай або нацыянальнай катэгорыі і пачынаюць выклікаць узнёслыя пачуцці ў выніку інтэлектуальнага высілку. У беларускім выпадку такі высілак быў зроблены М. Каяловічам. <…> ягоная формула «Беларусь — гэта краіна, “дзе народ гаворыць па-беларуску” (1863), была беспрэцэдэнтнай і азначала з’яўленне цвёрдага карэляту паміж катэгорыямі “беларуская мова”, “беларусы”, “Беларусь” (якая ўяўлялася як гістарычная і этнічная радзіма беларусаў). Так было выпрацавана ключавое для беларускага нацыяналізму ўяўленне пра беларускую нацыю» [2, с. 116]. У якасці яшчэ аднаго аргументу на карысць сваёй тэорыі В. Булгакаў прыводзіць адсутнасць напісанай «Гісторыі Беларусі» ў ХІХ ст. у «межах польскага культурнага поля» [2, с. 117].

Тут даводзіцца сутыкнуцца з вельмі цікавай з’явай, а менавіта з супадзеннем некаторых пазіцый аб ролі «заходнерусізму» ў беларускай гісторыі даследчыкаў (А. Бендзін і В. Булгакаў), як нам падаецца, дыяметральна розных канцэптуальных поглядаў. Адзначым, што абодва яны карыстаюцца канструктывісцкай метадалогіяй, згодна з якой нацыя — «уяўленая супольнасць» [35]. Згодна гэтаму метаду пры адсутнасці масавага грамадскага руху «ўяўляць» маглі тыя, хто меў рэсурсы, найперш дзяржаўныя. На што і спасылаецца В. Булгакаў — «заходнерусізм» меў лепшую рэсурсную базу (за польскамоўны культурны асяродак. — А. У.) і вызначаўся большай сістэмнасцю (г. зн. блізкасцю да ўлады. — А. У.): менавіта выбух прадукавання веды, звязанай з Беларуссю, стварыў спажыўнае асяроддзе для мыслення пра Беларусь. Можна сказаць сваім узнікненнем беларускі нацыяналізм абавязаны перавытворчасці веды і ўяўленняў аб Беларусі ў розных дыскурсах заходнерусізму» [2, с. 118].

Зыходзячы з гэтай логікі беларускі рух пачатку ХХ ст. павінен быў выкарыстоўваць напрацоўкі і «імёны» «заходнерусаў», тым больш што яны былі легальнымі ва ўмовах Расійскай імперыі. Але факты сведчаць пра адваротнае. Напрыклад, «Наша Ніва» выкарыстоўвала спадчыну Я. Баршчэўскага, якога назвала «першым беларускім пісьменнікам ХІХ ст.» [36]. В. Дуніну-Марцінкевічу рэдакцыя «Нашай Нівы» прысвяціла цэлы нумар у 1910 г. [37], у гэтым нумары Я. Чачот і А. Рыпінскі называюцца «беларускімі пісьменнікамі», А. Ельскі — «адным са старэйшых працаўнікоў на народнай ніве» [37, с. 722—723]. «Сваім» лічыла «першая беларуская газета з рысункамі» і У. Сыракомлю [38]. З іншага боку, нідзе ў «Нашай Ніве» няма падобных згадак пра М. Каяловіча і іншых «заходнерусаў». Затое ёсць спасылкі на «заходнерускую» гістарыяграфію ў іншым выданні — «Окраинах Россіи», у якой са спасылкай на працу П. Бранцава [39] сцвярджаецца, што «ніколі і ніякіх тут беларускіх князёў не было, паколькі і назва гэта «Беларусія» з’явілася толькі пазней, а былі тут князі расійскія (русские)» [40]. А М. Каяловіча згаданая газета характарызавала як «вядомага прафесара і публіцыста <…> які змагаўся за расійскую справу на заходняй ускраіне і выхаваў цэлае пакаленне расійскіх змагароў» [41, с. 256].

Цікавую ў гэтым дачыненні думку выказаў беларускі гісторык з Беластока А. Латышонак, які назваў «краёвасць» «ідэалагізаванай тутэйшасцю». На яго думку, «тутэйшасць» можна лічыць свядомасцю, а «краёвасць» — светапоглядам [42, с. 129]. Даследчык паспрабаваў таксама правесці паралелі паміж «краёвасцю» і «заходнерусізмам». Ён выказаў меркаванне, што яны аднолькава не мелі «ўласнай палітыкі». Прыхільнасць многіх «краёўцаў» да ідэі «польска-літоўскай уніі» ён расцаніў як праяву таго, што гэтая ідэалогія з’яўляецца толькі варыянтам «польскай палітыкі». А «заходнерусізм» уяўляў варыянт вялікарускай палітыкі.

Такім чынам, завязваецца яшчэ адна дыскусія: пра ролю «краёвасці» ў беларускай гісторыі. На думку А. Смаленчука, з ацэнкай «заходнерусізму» А. Латышонкам можна цалкам пагадзіцца, «аднак другі бок прапанаванага параўнання выклікае сур’ёзныя пярэчанні. Справа ў тым, што польска-літоўская унія трактавалася краёўцамі як саюз роўных партнёраў. У ёй краёўцы бачылі неабходны або непазбежны сродак дасягнення самастойнасці Беларуска-Літоўскага краю» [42, с. 129]. Паводле А. Смаленчука, «заходнерусы» не ішлі далей за ўспрыманне беларускіх земляў як неад’емнай часткі Расіі. «Краёўцы» ж не разглядалі Беларусь як «усходнія крэсы». Іх мэтаю было дасягненне яе самастойнасці. У адрозненне ад «заходнерусізму» «краёвасць» якраз мела «ўласную палітыку». І таму параўнанне А. Латышонка «выглядае досыць штучным яшчэ і таму, што гісторык не ўлічыў грамадска-палітычную дзейнасць «краёўцаў» на пачатку ХХ ст. Яна ні ў чым не нагадвала дзейнасць «заходнерусаў», якія фактычна спрыялі афіцыйнай палітыцы русіфікацыі [42, с. 129].

Тут вельмі цікавай будзе разгляд яшчэ адной дыскусіі, якая пачалася рэцэнзіяй мінскага гісторыка Станіслава Рудовіча [43] на першае выданне вышэйзгаданай манаграфіі А. Смаленчука [44], а таксама адказам апошняга [45].

Згодна з А. Смаленчуком, «краёвасць» узнікла на глебе так званага «ліцьвінства» як адносна аўтаномнай часткі польскага (а па сутнасці, «рэчпаспалітаўскага») патрыятызму. Ст. Рудовіч лічыць, што ў межах «ліцьвінскай культурнай традыцыі» адбывалася беларускае (як і літоўскае) «культурнае назапашванне»: выданне беларускіх лемантароў, з’яўленне беларускамоўных твораў Я. Чачота, Я. Баршчэўскага, А. Рыпінскага, У. Сыракомлі, В. Дуніна-Марцінкевіча. З іншага боку, царская палітыка русіфікацыі, скіраваная найперш супраць «польскасці» ў Беларусі, паспрыяла афармленню «заходнерускай традыцыі», у рамках якой таксама адбывалася беларускае «культурнае назапашванне»: дзейнасць І. Грыгаровіча, В. Ту­рчыновіча, П. Шпілеўскага і інш. У рэцэнзіі Ст. Рудовіча «краёвасць» і «ліцьвінства» выступаюць фактычна як сінонімы. На ягоную думку, перамога ці «краёўцаў», ці «заходнерусаў» не давала шанцаў для беларускага руху. Шанец быў менавіта ў зацяжной барацьбе паміж імі.

Такім чынам, прааналізаваны корпус гістарыяграфічных крыніц прыводзіць да шэрагу высноў: 1) Праблематыка «заходнерусізму» і «краёвасці» сама па сабе з’яўляецца ўнікальным вынікам гістарычнага развіцця беларускага грамадства ў ХІХ — пачатку ХХ ст. Пэўнае падабенства, аналогіі з «заходнерусізмам», можна знайсці толькі ва ўкраінскім «маларасійстве». Таму гэтая тэма не была прадметам шырокай зацікаўленасці ў замежных гістарыяграфіях.  2) У беларускай савецкай гістарыяграфіі пытанні «заходнерусізму» і «краёвасці» фактычна не ставіліся і не даследаваліся. 3) Практычна ўсе буйныя даследаванні нацыятворчых працэсаў у Беларусі ў 1990—2000-я гг. закранаюць «заходнерусізм» і «краёвасць». І тут пралягае самы сур’ёзны канцэптуальны падзел у беларускай гістарыяграфіі. Адны даследчыкі лічаць «заходнерусізм» і/або «краёвасць» альтэрнатывай беларускай нацыянальнай ідэі, іншыя — тупіком ці «рэгрэсам» нацыятворчасці ва ўмовах Беларусі. 4) Пазіцыі беларускай гістарыяграфіі ў гэтых пытаннях вызначаюць распрацоўкі двух даследчыкаў — А. Цвікевіча і А. Сма­ленчука. Таму наспела неабходнасць напісання комплекснага, інтэгральнага даследавання гісторыі беларускай нацыянальна-дзяржаўнай ідэі, дзе былі б асэнсаваныя ўсе плыні грамадскай думкі і грамадскія рухі Беларусі ў шырокім гістарычным кантэксце. Таксама неабходным з’яўляецца выданне хоць бы мінімальнай хрэстаматыі па гісторыі «заходнеру­сізму» і «краёвасці», што дало б магчымасць ацэньваць гэтыя з’явы шырокай навуковай аўдыторыі зыходзячы з першакрыніц. 5) На сённяшні дзень надзвычай важным з’яўляецца пытанне генезісу беларускай нацыянальнай ідэі, яе вытокаў. Для яе вызначэння ў 1990-я гг. быў уведзены тэрмін «культурнае накапленне», што дазволіла на пэўны момант «прымірыць» «заходнерусізм» і «краёвасць» (ці, як варыянт, «ліцьвінства»), паказаўшы іх як дзве крыніцы «культурнага накаплення» для беларускай ідэі. Аднак, як паказваюць шматлікія дыскусіі апошняга часу, гэта не зняло пытання «першаснасці» — вызначэння таго, хто свядома працаваў на беларускую ідэю, а хто толькі пабочна спрычыніўся да яе выхаду на гістарычную арэну. 6) Пытанне «заходнерусізму» і «краёвасці» нярэдка выступае ў гістарыяграфіі як пытанне цывілізацыйнага выбару грамадска-палітычнага развіцця Беларусі ў каардынатах «Усход»—«Захад». Пры гэтым часта аўтары зыходзяць больш з тэарэтычных установак, чым з канкрэтна-гістарычнага аналізу, і не ўлічваюць спадчыны беларускага нацыянальнага руху пачатку ХХ ст. На нашу думку, менавіта лібералізацыя палітычнага рэжыму ў Расійскай імперыі на пачатку ХХ ст. і з’яўленне беларускага нацыянальнага руху стварылі сітуацыю, калі розныя грамадскія ідэі ХІХ ст. пачалі «працаваць». І без даследавання гэтага перыяду нельга даваць ацэнак «заходнерусізму» і «краёвасці», што, на жаль, часта робіцца (А. Бендзін, В. Булгакаў, А. Казакевіч). 7) Як сама наяўнасць моцных плыняў «заходнерусізму» і «краёвасці» адлюстроўвала слабасць беларускага руху, так дыяметральна супрацьлеглае стаўленне да кожнай з гэтых з’яваў у сучаснай беларускай гістарыяграфіі сведчыць пра недафармаванасць нацыянальнай гістарычнай школы ў Беларусі.

З іншага боку, калі паглядзець на «заходнерусізм» і «краёвасць» з перспектывы існавання беларускай дзяржаўнасці, то можна прыйсці да высновы, што беларуская нацыянальна-дзяржаўная ідэя мела нашмат больш прыхільнікаў, чым гэта прынята лічыць.

ЛІТАРАТУРА

1.    Цьвікевіч, А. «Западно-руссизм». Нарысы з гісторыі грамадзкай мысьлі на Беларусі ў ХІХ і пачатку ХХ в. / А. Цьвікевіч. Менск : Навука і тэхніка, 1993. 352 с.

2.    Булгакаў, В. Злыя дэманы беларускай гісторыі / В. Булгакаў // Arche. 2007. № 9. С. 97—178.

3.    Смалянчук, А. «Краёвасць» у беларускай гісторыі / А. Смалянчук [Электронны рэсурс]. Рэжым доступу: http://old.kamunikat.org/www/czasopisy/almanach/01/01chronika.htm.

4.    Выключэннем з’яўляюцца працы А. Смаленчука. Гл.: Смалянчук, А. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 — люты 1917 г. / А. Смалянчук. СПб. : Неўскі прасцяг, 2004. 406 с.; Смалянчук, А. «Польскае пытанне» ў беларускай гісторыі канца 18 — пачатку 20 ст. / А. Смалянчук // Гістарычны Альманах. 2002. Т. 7. С. 181—186.

5.    Литвинский, А. Западноруссизм в российской историографии второй половины ХIХ — начала ХХ в. / А. Литвинский, Д. Карев // Стэфан Баторый у гістарычнай памяці народаў Усходняй Еўропы. Гродна: ГЦДУЕ, 2004. С. 195—297.

6.    Лінднэр, Р. Гісторыкі і ўлада: нацыятворчы працэс і гістарычная палітыка ў Беларусі ХІХ — ХХ ст. / Р. Лінднэр. СПб. : Неўскі прасцяг, 2003. 540 с.

7.    Шчарбакоў, В. Класавая барацьба і гістарычная навука на Беларусі. Гістарыяграфічныя нарысы / В. Шчарбакоў. Менск : Бел. АН, 1934. 104 с.

8.    Карнейчык, Я. І. Беларуская нацыя. Гістарычны нарыс / Я. І. Карнейчык. Мінск : Навука і тэхніка, 1969. 284 с.

9.    Радзік, Р. Паміж Расіяй і Польшчай: Нацыянальна-культурная эвалюцыя беларускага грамадства на працягу двух апошніх стагоддзяў. / Р. Радзік // Беларусіка=Albaruthenica 6. Беларусь паміж Усходам і Захадам: Праблемы міжнац., міжрэліг. і міжкультур. узаемадзеяння, дыялогу і сінтэзу. Ч. 1. 1997. С. 47—57; Радзік, Р. Прычыны слабасьці нацыятворчага працэсу беларусаў у ХІХ—ХХ ст. / Р. Радзік // Беларускі Гістарычны Агляд. 1995. Т. 2. Сш. 2. С. 195—226.

10. Бендин, А. Ю. Граф М. Н. Муравьёв Виленский и национальное пробуждение белорусского народа в 60-е годы ХІХ века / А. Ю. Бендин // ІХ Международные Кирилло-Мефодиевские чтения, посвященные Дням славянской письменности и культуры «Церковь и ответственность за творение»: Материалы чтений (Минск, 23—26 мая 2003 г.). Ч. 1. 2004. С. 168—193; Бендин, А. Ю. Проблемы этниче­ской идентификации белорусов 60-х гг. ХІХ — начала ХХ в. в современной историографии / А. Ю. Бендин // Исторический поиск Беларуси. Минск: Экономпрес, 2006. С. 9—11; Чарапіца, В. «Падручнік будзе цяжка чытаць нават студэнтам гістфака…» / В. Чарапіца // Беларуская мінуўшчына. 1997. № 3. С. 50—52.

11. П.Б. К собранию народных учителей в Вильне // Окраины Россіи. 1908. 19—26 июля. С. 426—427; П.К. Новый вид сепаратизма — белорусофильство // Окраины Россіи. 1907. 19 мая С. 306; П. К. Русские сепаратизмы // Окраины Россіи. 1912. 14 янв. С. 17; П.К. Русские сепаратизмы // Окраины Россіи. 1912. 18 фев. С. 98 і інш.

12. Токць, С. Абуджэнне заходнерусізму ў інтэграцыйным канструктывізме А. Бендзіна / С. Токць // Беларускі Гістарычны Агляд. 2006. Т. 13. Сш. 2(25). С. 388—419.

13. Бендин, А. Ю. Граф М. Н. Муравьев Виленский и национальное пробуждение белорусского народа в 60-е гг. ХІХ в. / А. Ю. Бендин // Исторический поиск Беларуси. Минск: Экономпрес, 2006. С. 53—77.

14. Смалянчук, А. Краёвец Антон Луцкевіч / А. Смалянчук // Гістарычны Альманах. 1998. Т. 1. С. 27—45.

15. Смалянчук, А. Да пытання аб ролі палітычнай ідэалогіі ў развіцці беларускага нацыянальнага руху ў 19 — пачатку 20 ст. / А. Смалянчук // Гістарычны Альманах. 1999. Т. 2. С. 3—13.

16. Цыт. па: Горизонтов, Л. Е. Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (ХІХ — начало ХХ в.). М., 1999 (рэцэнзія А. Смаленчука) // Гістарычны Альманах, 2000. Т. 3. С. 144—150.

17. Смалянчук, А. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 — люты 1917 г. / А. Смалянчук. СПб. : Неўскі прасцяг, 2004. 406 с.

18. Токць, С. Праблемы даследавання працэсаў фармавання сучаснай беларускай нацыі / С. Токць // Гістарычны Альманах. 2001. Т. 4. С. 131—135.

19. Токць, С. Праблемы тэрміналогіі ў гістарычных даследаваннях нацыятворчых працэсаў у Беларусі / С. Токць // Гістарычны Альманах. 2003. Т. 9. С. 108—112.

20. Напрыклад: Смалянчук, А. Краёвец Антон Луцкевіч / А. Смалянчук // Гістарычны Альманах, 1998. Т. 1. С. 27—45.

21. Bіachowska, K. Narodziny imperium. Rozwуj terytorialny paсstwa carуw w ujкciu historykуw rosyjskich XVIII i XIX wieku. / K. Bіachowska. Warszawa : Neriton, 2001. 352 s.

22. Sahanowicz, H. Białoruska historiografiia wczoraj i dziś / H. Sahanowicz // Przegląd Wschodni. T. 8, Z. 3(31). S. 759—775.

23. Sahanowicz, H. Żródla pamięci historycznej współczesnej Białorusi. Powrót zachodniorusizmu / H. Sahanowicz. Lublin: IEŚW, 2006. 29 s.

24. Біч, М. «Заходнерусізм» і беларускі нацыянальны рух: Гістарыяграфічны аспект / М. Біч // Беларусіка=Albaruthenica 6. Беларусь паміж Усходам і Захадам: Праблемы міжнац., міжрэліг. і міжкультур. узаемадзеяння, дыялогу і сінтэзу. Ч. 1. 1997. С. 57—65.

25. Коялович, М. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям / М. Коялович. Минск : Лучи Софии, 1997. 686 с.; Коялович, М. К предстоящему пятидесятилетию воссоединения западно-русских униатов 1839 г. / М. Коялович. СПб. : Тип. Деп. Уделов. Ценз., 1889. 49 с.; Коялович, М. Литовская церковная уния / М. Коялович. Т. 1. СПб. : Тип. Тихменева, 1859. 316 с., Т. 2. СПб.: Тип. духовн. журн. «Странник», 1861. 443 с.; Коялович М. Чтения по истории западной России / М. Коялович. Минск : Беларуская энцыклапедыя, 2006. 480 с. (упершыню апублікаваныя ў С.-Пецярбургу ў 1884 г.) і інш.

26. Найясьнейшаму Яго Милосьци Гаспадару Императару Александру Микалаявичу, песьня з паклонам. Адъ литовско-русинскай мужыцкай грамады. Списавъ Винцесь Коротыньски. Вильно, 1858.

27. Коялович, М. Историческая живучесть русского народа и ея культурные особенности / М. Коялович. СПб.: Тип. Ф. Елеонского, 1883. 28 с.

28. Каппелер, А. Росія як поліетнічна імперія: Виникнення. Історія. Розпад / А. Каппелер. Львів: Видавництво Українського Католицького Університету, 2005. 360 с.

29. Терешкович, П. В. Этническая история Беларуси ХІХ — начала ХХ в.: В контексте Центрально-Восточной Европы / П. В. Терешкович. Минск : БГУ, 2004. 223 с.

30. П. К. Новый вид сепаратизма — белорусофильство // Окраины Россіи. 1907. 19 мая. С. 306.

31. Булгаков, В. История белорусского национализма / В. Булгаков. Вильнюс: Институт белорусистики, 2006. 331 с.

32. Казакевіч, А. Яшчэ адна гісторыя пра беларускі нацыяналізм / А. Казакевіч // Arche. 2007. № 7. С. 5—22; Булгакаў, В. Злыя дэманы беларускай гісторыі / В. Булгакаў // Arche. 2007. № 9. С. 97—178; Ціхаміраў, А. Гісторыя нацыяналізму без нацыяналізму / А. Ціхаміраў // Беларускі Гістарычны Агляд. 2006. Т. 13. Сш. 2(25). С. 420—440.

33. Казакевіч, А. Яшчэ адна гісторыя пра беларускі нацыяналізм / А. Казакевіч // Arche. 2007. № 7. С. 5—22.

34. Ціхаміраў, А. Гісторыя нацыяналізму без нацыяналізму / А. Ціхаміраў // Беларускі Гістарычны Агляд. 2006. Т. 13. Сш. 2(25). С. 420—440.

35. Сам тэрмін належыць англа-амерыканскаму інтэлектуалу Бенедыкту Андэрсану. Гл.: Anderson, B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism / B. Anderson. London and New York: Verso, 1991. 224 p.

36. Зямкевіч, Р. Ян Баршчэўскі, першы беларускі пісьменнік ХІХ стагоддзя / Р. Зямкевіч // Наша Ніва. 1911. 22(4) снеж. (Факсімільнае выданне. Вып. 4. Мінск : Тэхналогія, 2003. С. 670—674).

37. У 25-летнюю гадаўшчыну смерці В. Дуніна-Марцінкевіча // Наша Ніва. 1910. 25 ліст. (Факсімільнае выданне. Вып. 3. Мінск : Тэхналогія, 1999. С. 721—736).

38. Уладзіслаў Сыракомля // Наша Ніва. 1908. 9(22) кастр. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск : Тэхналогія, 1992. С. 4—5).

39. Брянцев, П. История Литовского государства с древнейших времен / П. Брянцев. Вильна : Тип. А. С. Сыркина, 1889. 659 с.

40. Окраины Россіи. 1912. 7 янв. С. 13.

41. Цыт. па: Литвинский, А. Западноруссизм в российской историографии второй половины ХIХ — начала ХХ веков / А. Литвинский, Д. Карев // Стэфан Баторый у гістарычнай памяці народаў Усходняй Еўропы. Гродна: ГЦДУЕ, 2004. С. 195—297.

42. Цыт. па: Смалянчук, А. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 — люты 1917 г. / А. Смалянчук. СПб. : Неўскі прасцяг, 2004. 406 с.

43. Рудовіч, С. Пра месца палякаў у навачаснай гісторыі Беларусі / С. Рудовіч // Беларускі Гістарычны Агляд. 2001. Т. 8. Сш. 1—2 / С. Рудовіч [Электронны рэсурс]. Рэжым доступу: http://www.lingvo.minsk.by/~bha/08/230.htm.

44. Смалянчук, А. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй: Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864—1917 гг. / А. Смалянчук. Гродна: ГрДУ, 2001. 322 с.

45. Смалянчук, А. Пытаннi на заўтра / А. Смалянчук // Беларускі Гістарычны Агляд. 2001. Т. 8. Сш. 1—2. / А. Смалянчук [Электронны рэсурс]. Рэжым доступу: http://www.liчngvo.minsk.by/~bha/08/243.htm.

SUMMARY

The author analyses historical studies of «zahodnerusism» and «krajowasc» as discussed an reflected by Belarusian intellectuals and social activists in the second half of the XIXth — early XXth centuries. It is argued that the origin of these ideological phenomena was rooted in the weakness of Belarusian national movement. The article is focused on the analysis of various approaches to the studies of «zahodnerusism» and «krajowasc» developed by representatives of different generations of Belarusian historians. The author concludes that the absence of consensus regarding the importance and influence of «zahodnerusism» and «krajowasc» illustrates general weakness of Belarusian historiography.

Главная » Статьи по теме 'Историография'