Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

М. И. Старовойтов

Старовойтов Михаил Иванович — докторант кафедры истории Беларуси нового и новейшего времени Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук,  доцент

Изучение национально-культурных процессов приобрело особую актуальность после ликвидации СССР. За пределами Российской Федерации на территории сопредельных государств оказалось 25 млн русских. Известный исследователь В. М. Кабузан отметил, что столь массовая, сопоставимая по численности с населением многих стран мира, диаспора впервые появилась в истории цивилизаций [1, с. 7]. Русские столкнулись со сложными проблемами взаимоотношений с титульными этносами. Истоки этих отношений, проявившихся с 1990-х гг., следует искать как в кризисном состоянии политики и экономики, так и в историческом прошлом. Именно в 20—30-е гг. ХХ в. происходили коренные изменения в социально-экономической, конфессиональной и культурной жизни проживавших в регионе этносов. Весьма наглядной и действенной была общая инфраструктура национально-культурного взаимодействия и взаимоотношений в рамках пограничного региона.

Возрастающий интерес к региональной проблематике следует признать объективным, связанным с утверждением самой дефиниции «региона» (как и «пограничья», «периферии») прежде всего в смысле социокультурного явления [2, с. 112]. Мы рассматриваем пограничье как регион, этнокультурные границы которого не жестко сопряжены с государственными. В территориально-административном отношении в белорусско-российско-украинское пограничье (далее — БРУП) можно включать следующие административные единицы: а) существовавшие до 1917 г. губернии — Витебскую, Минскую, Могилевскую, Орловскую, Псковскую, Смоленскую, Волынскую, Киевскую и Черниговскую; б) созданные в результате районирования СССР области — Витебскую, Гомельскую, Могилевскую, Полесскую, Орлов­скую, Смоленскую, Житомирскую, Киевскую и Черниговскую, формирование которых было закончено в 1937—1938 гг. Данное пограничье сформировалось в результате устойчивого сосуществования, взаимообусловленности и взаимовлияния исторически сложившихся этнокультурных массивов и функционирует безотносительно государственно-политического и экономического размежевания. В качестве «титульных этносов» в нем проживали и проживают белорусы, русские и украинцы. Вместе с тем в данный период они относились к нацменьшинствам (хотя и не бесспорно), если проживали вне своих этнических территорий.

Используем метод И. Д. Ковальченко и Л. И. Бородкина, когда для изучения явлений и процессов на разных системных уровнях к ним отнесены уезды и губернии [3, с. 62—63]. По материалам переписи 1926 г., территория пограничья рассматривалась и по более крупным единицам (БССР в целом, Западному району РСФСР и Полесскому подрайону УССР). Участие русских в этносоциокультурных процессах белорусских и украинских областей БРУП целесообразно соотносить с влиянием русского языка, под влиянием которого формировалось самосознание белорусского и украинского народов. Говоря о том, что укрепление национального самосознания белорусов актуально и в настоящее время, О. А. Яновский пишет: «… корректность в изучении и осмыслении совместного с русским и украинским народами исторического прошлого имеет в данном случае совсем немаловажное значение» [4, с. 229].

Изучение жизнедеятельности населения России XX в. связано с трудностями, обусловленными частыми изменениями территории, административного деления, границ многочисленных регионов [5, с. 4]. Они происходили и в БРУП. Демограф Л. Л. Рыбаковский называет это одной из причин отсутствия достоверных сведений о движении русского народа до переписи населения 1959 г. [6, с. 45]. В монографии «Русские» по исследуемому периоду также нет полных сведений о русском населении даже по европейской части СССР и РСФСР [7, с. 124—130], не говоря уже об исследуемом регионе. При сопоставлении данных за основу взяты крупные административные единицы, методика учета отраслевой занятости, грамотности и образования населения, которые были приняты в переписях 1926 и 1939 гг.

С присоединением Витебской и части Гомельской губерний к БССР численность русских в республике увеличилась и составила в 1926 г. 383 806 чел. Женщин было на 20 тыс. меньше, чем мужчин. В этих губерниях численность и доля русских были самыми высокими. Большинство этнических русских проживало в сельской местности — 251 020 чел. (64,5 % от их общей численности), в городах — 132 203 чел. (35,5 %). По степени урбанизированности (по А. Каппелеру — удельный вес горожан конкретной этнической группы от общей ее численности) [8, с. 294] русские в БССР находились на третьем месте (34,4 %) после евреев и татар [9, с. 9—12]. Этим объясняется высокий удельный вес русских среди своей национальности, трудившихся рабочими (8,7 % — мужчин и 4,0 % — женщин) и служащими (7,1 % и 6,3 %). Эти показатели превышали среднереспубликанские и были выше, чем у белорусов. Примерно в 1,5 раза был ниже удельный вес русских-хозяев с семьями в сельском хозяйстве, хотя более половины русских мужчин и около 80 % женщин было занято в этой отрасли. Анализ половозрастной структуры занятых позволил показать причину большой разницы в численности между русскими мужчинами и женщинами, проживавшими в БССР. Из числа русских мужчин 25,7 % были заняты на военной службе и среди 58 905 военнослужащих БССР они составляли 62,3 %. Белорусов же было только 23,0 %, остальные — украинцы и частично евреи [10, с. 2—3].

Большое количество русских не всегда учитывалось начавшейся в 1920-е гг. белорусизацией. Так, преобладание среди военнослужащих в БССР русских и русскоязычных военных, слабое знание белорусского языка титульным этносом привело к перегибам при проведении белорусизации в частях Западного военного округа (с октября 1926 г. — Белорусский военный округ, РВС и штаб которого находились в Смоленске). Непродуманные действия привели к тому, что в сентябре 1929 г. прокурор Верховного суда СССР П. А. Красиков  информировал Президиум ЦИК СССР о том, что постановление IX Всебелорусского съезда Советов о белорусизации 16-го корпуса противоречит директивам Правительства СССР по коренизации воинских частей РККА [11]. Проблема введения русского языка в армии оставалась сложной до середины 1930-х гг. На пленуме ЦК ВКП(б) 12 октября 1937 г. И. В. Сталин объяснил необходимость введения русского языка во всех школах как обязательного предмета, потому что на нем «…могут более или менее изъясняться все граждане СССР…», увязав это в первую очередь с всеобщей воинской повинностью, когда армия должна быть «армией Союза, а не отдельных областей или республик» [12, с. 299].

В БССР и УССР работа с русским населением проводилась слабо или вообще не проводилась. Так, председатель Национальной Комиссии ЦИК БССР А. И. Хацкевич объяснял запоздалую работу с русскими тем, что в республике они не рассматривались как национальное меньшинство [13, с. 221]. Очевидно, такая проблема существовала и в Украине, потому что 19 января 1927 г. она стала предметом обсуждения на совещании представителей национальных меньшинств УССР. Там было принято постановление о работе среди русского населения в Украине. Материал был направлен 27 января 1927 г. М. И. Калинину, причем констатировалось: «Очень большое значение приобретает на Украине русский вопрос. Этот вопрос, к сожалению, не получил конкретного разрешения со стороны высших руководящих органов…, что можно заключить из состава присутствующих делегатов на совещании: среди 80 делегатов русских присутствовало 8, и это несмотря на то, что русские в УССР представляют весьма большую группу…» [14, с. 464]. В постановлении совещания отмечалось, что «…на территории Украины населения русской национальности насчитывается всего (так в тексте. — М. С.) 2 529 092 жителя…» [14, с. 465]. Уточним, что, по данным переписи 1926 г., в УССР проживало 2 677,2 тыс. русских [15, с. 74]. Отмечалось, что это составляет 30,3 % охвата всего русского населения УССР и 90 % — по сельской местности. Предполагалось в 1926/27 бюджетном году довести число русских нацсоветов до 351, создав ряд русских районов: Чугуевский, Алексеевский, Староведовский, Путивльский [14, с. 465]. Однако в конце 1930-х гг. все национальные советы в союзных республиках, в том числе и в БРУП, были ликвидированы.

Достаточно высокий удельный вес русских был в украинских округах БРУП. В Волынском, Глуховском, Киевском, Коростеньском и Черниговском приграничных с БССР и РСФСР округах в 1926 г. проживало 315 050 русских, из которых 130 429 чел. — в Глуховском округе и 125 514 чел. — в г. Киеве (81,2 % от всех русских в этих округах). Если исключить г. Киев, то степень урбанизации русских в этой части БРУП в среднем составляла 32,6 %, при 80 % — по Чер­ниговскому, 63,3 % — по Волынскому, 21,7 % — по Глуховскому [16, с. 76—87; 17, с. 27—28].

Анализ данных переписи 1926 г. по социальным группам показал, что русские в показательном Волынском округе трудились рабочими — 11,4 %, служащими — 12,5 %, помогающими членами семьи — 22,8 % и военнослужащими — 27,2 %. Если среди помогающих членов семьи в основном были женщины, то в остальных трех группах абсолютное большинство составляли мужчины [18, с. 154, 158, 160, 161; 19, с. 126,128, 141]. Высокая доля  русских среди военнослужащих в БРУП в 1920-е гг. отмечается в округах пограничной полосы.

По данным переписи 1926 г., удельный вес грамотных среди русского населения БРУП оказался следующим: в целом по БССР у мужчин он составил 63,10 %, у женщин — 33,91 % (оба пола 49,26 %), в городе соответственно — 80,44 % и 58,38 % (71,39 %), в селе — 52,18 % и 23,53 % (37,63 %); в западном регионе (Брянская и Смоленская губернии) РСФСР соответственно — 54,08 % и 24,62 (38,62), 73,07 и 58,44 (65,63), 51,78 и 20,82 (35,47); Полесском подрайоне УССР — 63,08 % и 37,31 % (59,68 %), 72,51 % и 56,95 % (64,54 %), 58,00 % и 26,95 % (41,95 %). Очевидна разница в уровне грамотности между русскими мужчинами и женщинами как в целом, так и среди городских и особенно сельских жителей. На основании той же переписи 1926 г. выявлена тенденция: уровень грамотности был значительно ниже у русских, украинцев и белорусов, проживавших в пределах своих этнических территорий (около 90 % их проживало в сельской местности), чем у проживавших в соседних пограничных территориях БРУП, где значительная часть их жила в городах. При этом самая большая разница была у белорусов (от 17 до 31 %) [20, с. 15, 16, 25, 28—29, 34—35, 256] и русских (от 10 до 21 %) [21, с. 16—17, 40—41], а самой малой — у украинцев (4—8 %) [22, с. 77—78, 189]. На наш взгляд, это свидетельствует о степени мотивации в ликвидации неграмотности [23].

Перепись 1939 г. установила, что численность русских в БССР уменьшилась за 12-летний период на 19 101 чел. и составила 364 705 чел. В городских поселениях и в деревнях проживало поровну русских, из которых всего было 234 002 (64,2 %) мужчины и 130 703 (35,8 %) — женщины [24, л. 12]. Такая численность мужчин объясняется большим притоком в республику работников и военнослужащих из соседних российских областей. В связи с секретностью данных переписи 1939 г. о военнослужащих есть основание считать, что они прошли по графе «нераспределенные». Основанием для этого является значительное преобладание русских, украинцев и татар мужского пола среди нераспределенных по отраслям народного хозяйства белорусских областей, а русских и татар — по украинским областям. В то время как в российских областях нераспределенными в большей степени показаны украинцы, татары, белорусы. Исходя из этого можно считать, что почти 70 % русских мужчин, переписанных по БССР, были на военной службе, 19 % — в фабрично-заводской и кустарной промышленности, строительстве и на транспорте, 6,4 % — в государственных учреждениях, 3,5 % — просвещении, науке и культуре. Около 78 % русских женщин села было занято в аграрном секторе, а почти 46 % горожанок — в индустриальном [25, л. 2, 13]. Очевидно, следует отказаться от стереотипа, что русские в БССР и УССР были в основном чиновниками (табл. 1. Все таблицы в статье составлены и подсчитаны автором).

Таблица 1

Русские  в  отраслях  народного  хозяйства
белорусских  областей  БРУП  в 1939 г. *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 913, Л. 1—242.

Перепись 1939 г. зафиксировала в Житомирской области 85 656 чел. русских, из которых мужчин — 73,4 %, женщин — 26,6 % (в городах мужчин и женщин было поровну, на селе же — 85 % и 15 %). В Киевской области соответственно — 251 028 чел. (мужчин — 62,4 % и женщин — 37,6 %), в городах — 48,0 % и 52,0 %, а на селе — 90,6 % и 9,4 %. В Черниговской области было 80,6 % русских мужчин и 19,4 % женщин. В указанных областях около 70 % русских проживало в сельской местности. Выявленные данные о национальном составе занятого в отраслях народного хозяйства городского и сельского населения Житомирской области (по Киевской и Черниговской проводятся подсчеты) в основном подтверждают соотношение занятости русских, как и в белорусских областях. В индустриальном секторе из числа русских мужчин было 19,5 %, на военной службе — 66,2 %, в сельском и лесном хозяйстве — 7,8 %, госучреждениях — 3,2 %. Русские женщины в житомирских селах на 73 % были заняты сельским хозяйством [25, л. 2, 13]. В российских областях БРУП абсолютное большинство русских (со значительным преобладанием женщин) было занято в сель­ском хозяйстве. Нельзя не согласиться с оценкой положения женщин в исследуемый период, высказанной И. Р. Чикаловой: «Всеобщее бесправие для женщин усугублялось развертыванием маховика двойной эксплуатации дешевого женского труда в народном хозяйстве и бесплатного по обслуживанию семьи …» [26, с. 54].

В 1926—1939 гг. в связи с индустриализацией и урбанизацией численность городского населения в БРУП увеличилась более чем в 1,5 раза. Как и в 1920-е, так и в конце 1930-х гг. городское население региона оставалось полиэтничным (таковым принято считать состав населения, если национальные меньшинства в нем составляют более 5 % жителей) [27, с. 21]. Очень высокий удельный вес русских был в белорусских областях БРУП (табл. 2).

Таблица 2

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375, Л. 6,45; Д. 376, Л. 6,43; Д. 358, Л. 6, 45; Д. 299, Л. 6, 42; Д. 361, Л. 6, 46; Д. 379, Л. 6, 48; Д. 317, Л. 6, 40; Д. 380, Л. 6, 40; Д. 325, Л. 8, 44; Д. 373, Л. 6, 41.

Большинство населения и городов, и уездов как белорусских, так и украинских губерний пограничья были грамотными именно в связи со знанием русского языка. Стремление получить образование на русском языке было устойчивым, хотя в условиях осуществления национальной политики большевики придавали большое значение белорусизации и украинизации. Особая роль в этом процессе отводилась национальному языку. На практике оказалось сложно обеспечить полноценное функционирование белорусского и украинского языков во всех сферах жизнедеятельности республик. Среди служащих, рабочих и крестьян был живуч стереотип, что качественное образование можно получить только на русском языке.

Форсированные темпы развития всех уровней образования привели к значительному повышению грамотности как русского населения, так и других национальностей. Сохранялась тенденция, при которой показатели грамотности и образованности были намного выше у русских, проживавших в БРУП вне своих этнических территорий (табл. 3).

Таблица 3

Уровень  грамотности  и  образование  русских  в  БРУП  в 1939 г. (в %) *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375, Л. 8, 9, 10; Д. 336, Л. 8, 9, 10; Д. 358, Л. 8, 9, 10; Д. 361, Л. 7, 8, 9; Д. 378, Л. 8, 9, 10; Д. 317, Л. 6; Д. 380, Л. 8, 9, 10; Д. 325, Л. 9, 10, 11; Д. 373, Л. 8, 9.

В школах не хватало квалифицированных кадров, хорошо владевших белорусским языком, слабой была материальная база. Успеваемость в русских школах была выше, чем в белорусских. Так, в 1939 г. в г. Речице в трех белорусских средних школах она составила в среднем 74,2 %, а в двух русских — 83,4 % [28, л. 218]. С начала 1930-х гг. роль русского языка целенаправленно стали повышать. Через него приобщали полиэтничное население республик к идеологической системе, усвоению новых советских культурных норм и социальных ролей. Город оставался русскоязычным, особенно в Гомельской и Киевской областях, что будет показано далее.

На X съезде партии в марте 1921 г. Сталин говорил, что благодаря притоку сельского населения за 40 лет Рига стала латышским городом и «то же самое будет с Белоруссией» [29, с. 213]. В БССР этого не произошло, так как в белорусских городах преобладало русскоязычное население. Проведенная в БССР «местечковая урбанизация» (превращение большинства местечек в города и горпоселки) представляется той белорусской спецификой, которая в силу известных причин в рассматриваемый период не сделала город белорусским. Сам русский язык едва не стал жертвой левацких загибов Наркомпроса и А. В. Луначарского, когда созданная тогда при Главнауке Наркомпроса подкомиссия по латинизации русской письменности объявила русский алфавит графикой «…самодержавного гнета, мессионер­ской пропаганды, великорусского национал-шовинизма и насильственной русификации» [30, л. 42]. Условия же 1930-х гг. потребовали коренного изменения отношения к роли русского языка в обществе. Так, 20 апреля 1938 г. СНК УССР и ЦК КП(б)У приняли постановление «Об обязательном изучении русского языка в нерусских школах Украины», обосновав это усилением братских связей и единства украинского, русского и других народов СССР; необходимостью совершенствования научных и технических знаний украинских кадров; обеспечением необходимых условий для несения всеми гражданами УССР воинской службы в рядах РККА и ВМФ [31, с. 358—359]. По предложению ЦК КП(б)Б 27 июля 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о том, «чтобы государственными языками в Белорусской ССР являлись белорусский и русский языки» и разрешило внести изменения в соответствующие статьи Конституции БССР [32, л. 3]. На сессии Верховного совета БССР (25—28 июля 1938 г.) в ст. 25 Конституции, требовавшей публиковать законы на белорусском, русском, польском и еврейском языках, внесли изменения, и государственными языками стали белорусский и русский [33, л. 24 об.].

Таблица 4

Численность  и  удельный  вес  русских  и  населения
с  русским  родным  языком  в 1939 г. (в %) *

* Составлена по данным: РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 375. Л. 8, 9, 10; Д. 336. Л. 8, 9, 10; Д. 358.
Л. 8, 9, 10; Д. 361. Л. 7, 8, 9; Д. 378. Л. 8, 9, 10; Д. 317. Л. 6; Д. 38б. Л. 8, 9, 10; Д. 325. Л. 9, 10, 11; Д. 373. Л. 8, 9.

Из табл. 4 видно, что русскоязычные анклавы (термин введен Л. И. Семенниковой) [34, с. 519] занимали среди населения БРУП значительно больший удельный вес, особенно в белорусских и украинских областях региона, чем само русское население. Среди всего населения белорусских пограничных областей русскоязычный анклав составлял 619 756 чел. (14,5 %), а среди украинских — 965 913 чел. (13,73 %). Это способствовало распространению и традиционному сохранению русского разговорного языка в городской среде: только 45,7 % титульного этноса, проживавшего в городах БССР, назвали родным языком белорусский. По областям эти показатели были следующими: 36,0 % — в Гомельской области, 43,5 % — в Витебской, 47,9 % — в Минской, 50,4 % — в Могилевской и 57,2 % — в Полесской. Украинским родным языком в Киевской области назвали 49,4 % горожан-украинцев, Житомирской — 57,6 %, Черниговской — 69,5 %. Таким образом, большинство населения белорусских городов разговаривало по-русски и на этом языке получало образование как в БССР, так и особенно за ее пределами.

К концу 1930-х гг., обращает внимание А. И. Вдовин, утверждаются представления о русском языке как языке интернациональной культуры, однако «…русская культура сама по себе мало чего стоила, если не становилась советской» [35, с. 101].

Таким образом, к концу 1930-х гг. половина русских в БССР проживали в городах, что было связано с большим притоком рабочих и специалистов. Несмотря на некоторое уменьшение их количества, по численности и удельному весу в составе населения республики они находились на третьем месте после белорусов и евреев. В украинских областях БРУП абсолютное большинство русских проживало в сельской местности. Наблюдалось примерно одинаковое распределение русских по занятиям в белорусских и украинских областях БРУП. Русские вносили свой вклад в развитие экономики и культуры пограничного региона.

ЛИТЕРАТУРА

1.    Кабузан, В. М. Русские в мире. Динамика численности и расселения (1719—1989). Формирование этнических и политических границ русского народа / В. М. Кабузан. СПб. : БЛИЦ, 1996. 352 с.

2.    Беспамятных, Н. Н. Пограничный регион как социокультурная проблема / Н. Н. Беспамятных, Г. Н. Кобяк, У. Д. Розенфельд // Менталитет восточных славян: история, современность, перспективы: материалы междунар. науч. конф., Гомель, 27—28 окт. 1999 г. / под ред. В. В. Кириенко. Гомель: ГГТУ им. П. О. Сухого, 1999. С. 112—114.

3.    Бородкин, Л. И. Многомерный статистический анализ в исторических исследованиях / Л. И. Бо­родкин. М. : Изд-во МГУ, 1986. 188 с.

4.    Яновский, О. А. Национальная история в «тисках» терминов, дефиниций, парадигм… // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 2. / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2007. С. 225—235.

5.    Население России в XX веке: в 3 т. М. : РОССПЭН, 2000. Т. I. 463 с.

6.    Рыбаковский, Л. Л. Демография (статьи XXI века) / Л. Л. Рыбаковский. М. : Экон-Инфарм, 2009. 220 с.

7.    Русские / отв. ред. В. А. Александров [и др.]. М. : Наука, 2003. 828 с.

8.    Каппелер, А. Россия — многонациональная империя. Возникновение. История, Распад / А. Каппелер. М. : Традиция — Традиция-Прогресс, 2000. 344 с.

9.    Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. X. М. : ЦСУ СССР, 1928. 289 с.

10. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXVII. М. : ЦСУ СССР, 1928.156 с.

11. См. подробнее: Старовойтов, М. И. Белорусизация воинских частей, дислоцированных в Восточном Полесье и Поднепровье / М. И. Старовойтов // Традыцыі матэрыяльнай і духоўнай культуры Усходняга Палесся: праблемы іх захавання ў постчарнобыльскі час: зб. навук. артыкулаў. Гомель, 2006. С. 53—56.

12. ЦК ВКП (б) и национальный вопрос. Кн. 2. 1933—1945 / сост. Л. С. Гатагова [и др.]. М. : РОССПЭН, 2009. 1095 с.

13. Замойскі, А. С. Нацыянальная праца з рускім насельніцтвам БССР у 1920-я гады / А. С. Замойскі, В. П. Пічукоў // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы навук. канф., Мінск, 6—7 снеж. 2001 г. / Камітэт па справах рэліг. і нац-ей пры СМ РБ, Ін-т гісторыі НАН Беларусі; рэдкал.: С. І. Буко [і інш.]. Мінск : Дэполіс, 2001. 378 с.

14. ЦК РКП (б) — ВКП (б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918—1933 / сост. Л. С. Гатагова [и др.]. М. : РОССПЭН, 2005. 784 с.

15. Жиромская, В. Б. Демографическая история России в 1930-е гг.: взгляд в неизвестное / В. Б. Жиромская. М. : РОССПЭН, 2001. 280 с.

16. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XI. М. : ЦСУ СССР, 1929. 203 с.

17. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. ХII. М. : ЦСУ СССР, 1928. 482 с.

18. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXVIII. М. : Планхозгиз, 1930. 304 с.

19. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXIX. М. : ЦСУ СССР, 1930. 522 с.

20. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. X. М. : ЦСУ СССР, 1928. 289 с.

21. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. II. М. : ЦСУ СССР, 1928. 452 с.

22. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XI. М. : ЦСУ СССР, 1929. 203 с.

23. Старавойтаў, М. Узровень пісьменнасці і адукаванасці ўсходнеславянскага насельніцтва беларуска-расійска-ўкраінскага памежжа (1920—1930-я гг.) // Беларускі гістарычны часопіс. 2009. № 10. С 49—56.

24. Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 1562. Оп. 336. Д. 257.

25. РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 336. Д. 912.

26. Чикалова, И. Р. Гендерная система (пост)советской Беларуси: воспроизводство и трансформация социальных ролей в публичной и приватной сфере  / И. Р. Чикалова // Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 4 / редкол.: А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск : БГУ, 2009. С. 51—66.

27. Национальные меньшинства в странах Центрально-Восточной Европы: сб. обзоров и реф. / РАН ИНИОН. Центр науч.-информ. исслед. глоб. и регион. проблем; редкол.: Т. Г. Биткова (отв. ред.) [и др.]. М., 2007. 140 с.

28. Государственный архив общественных объединений Гомельской области (ГАООГО). Ф. 254. Оп. 4. Д. 49.

29. Десятый съезд РКП (б). Стенограф. отчет. М. : Госполитиздат, 1963. 916 с.

30. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 114б. Д. 751.

31. Історія украінськоі культури: Зб. мат. і док. / Упоряд.: Б. І. Білик [та інш.]; за ред. С. М. Клапчука [та інш.]. К.: Вища школа, 2000. 607 с.

32. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1001.

33. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф. 968. Оп. 1. Д. 4.

34. Семенникова, Л. И. Россия в мировом сообществе цивилизаций: учебник для вузов по курсу «Отечественная история». 7-е изд. / Л. И. Семенникова. М. : КДУ, 2005. 752 с.

35. Вдовин, А. И. Русские в XX веке / А. И. Вдовин. М. : ОЛМА-ПРЕСС, 2004. 448 с.

Summary

In the article is shown the changes of social composition, level of literacy and education of Russian population of Belarussian-Russian-Ukraine bordering, first of all in its belarussian region, in 1920—1930th years. They make positive contribution in development of economic and social life of the region and especially BSSR. The author analysed and systematized big archival material, large part of which put into scientific use for the first time.

А. И. Буча

Буча Андрей Иванович —  аспирант  кафедры истории южных и западных славян Белорусского государственного университета

События Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, гражданской войны вынудили огромное количество (цифры варьируются от 1 до 3 млн чел.) бывших граждан Российской империи покинуть родные места. Часть беженцев направилась на восток — в Маньчжурию и Китай, но основная масса последовала на запад — во Францию, Германию, США, Прибалтику, Финляндию, Королевство СХС, Болгарию, Чехословакию. Для большинства стран, которые переживали социально-экономические последствия Первой мировой войны, беженцы становились дополнительным фактором дестабилизации внутреннего положения. Довольно благоприятные условия для существования эмигрантов из России  были созданы в Королевстве СХС, Болгарии, Франции, Германии и особенно — в Чехословакии, правительство которой заняло особую позицию по отношению к «русским» беженцам, решая ее в соответствии со своими внешнеполитическими приоритетами.

Беженцы из бывшей Российской империи начали появляться в Чехословацкой республике (ЧСР) в 1919 г. Это были интернированные военнослужащие, выходцы из Западной Украины, а также из европейской части России и из Прибалтики. Вместе с чехословацкими легионерами в 1920—1921 гг. прибыли эмигранты из Сибири и Дальнего Востока [7, с. 17]. Точно число эмигрантов в ЧСР определить трудно. Согласно данным различных источников, в 1920—1930-е гг. количество «русских» беженцев составляло от 10 тыс. до 40 тыс. чел. Сравни­вая численность «русской» колонии в ЧСР с другими странами, можно прийти к выводу, что она не была столь уж велика, и ЧСР занимала лишь 11-е место в списке 20 стран, принимавших эмигрантов из бывшей Российской империи [18, с. 125].

«Русская акция»: идеология и цели. В чехословацкой политике существовало два подхода к «русскому вопросу». Представляли их лидеры чехословацкой политической сцены, первые руководители молодого государства — президент Т. Г. Масарик и премьер-министр К. Крамарж. Последний был продолжателем русофильской линии чешской политики, которая ожидала от славянской России поддержки стремлений к эмансипации со стороны чешского, а при случае — также и словацкого народа. Эту позицию К. Крамарж перенес и на чехословацкое государство, гарантии эмансипации которого видел исключительно в политическом единстве с заветной славянской Россией. К. Крамарж решение «русского вопроса» видел в крупномасштабной интервенции против Советской России с участием как чехословацких военнослужащих, так и русских пленных, находившихся в европейских странах [19, с. 24].

Т. Г. Масарик полагал, что роль гарантов молодого чехословацкого государства будут играть западные державы. Он отвергал радикальные планы К. Крамаржа и являлся проводником политики невмешательства во внутренние дела Советской России, которая стала официальной государственной политикой ЧСР на протяжении всего межвоенного периода. Единственно возможным путем возрождения Российского государства первому президенту ЧСР представлялось приспособление большевиков к западной политике. Роль Чехословакии, по мнению Масарика, должна заключаться в подготовке российской интеллигенции к будущей систематической работе на родине, когда там начнется период реконструкции [20, с. 29—30].

Именно взгляды Т. Г. Масарика легли в основу государственной программы помощи эмигрантам, получившей название «Русская акция». Он подчеркивал, что Чехословакия считает своим моральным долгом «собрать, сберечь и поддержать остаток культурных сил» в эмигрантской среде [19, с. 25]. Постоянное декларирование аполитичности акции было продиктовано внутриполитиче­ской ситуацией в стране. У официальной политики Праги по отношению к «русской» эмиграции были противники в лагере левых сил. Об этом свидетельствуют, например, многочисленные выступления депутатов-коммунистов в парламенте с осуждением правительственной поддержки «антисоветских элементов» [5, с. 40].

«Русская акция» отличалась ясной ориентацией. Она была направлена, во-первых, на поддержку демократических сил в среде эмиграции. Особенно благоприятными в Чехословакии были условия для эмигрантов-эсеров, движение которых считалось правительственными кругами ЧСР наиболее перспективным. Во-вторых, акция была нацелена на поддержку академической, учебной, педагогической и исследовательской деятельности. Не случайно в то время говорилось о «русском Оксфорде» в Праге. В-третьих, акция была многонациональной — наряду с русской эмиграцией поддерживалась и эмиграция украинская, казацкая, белорусская, кавказская. В-четвертых, данная программа помощи была социально однородной. Она не ориентировалась на аристократию или предпринимательские круги, а опиралась преимущественно на интеллигенцию и сельский элемент [6, с. 9].

Среди мотивов, обусловивших начало акции, назывались уважение к русской культуре и благодарность России за поддержку, полученную во время войны. Тем не менее важную роль сыграло убеждение, что гуманитарная помощь может оказаться выгодным помещением политического капитала. Не случайно на первых порах «русская акция» в документах правительства называлась программой по установлению экономических и культурных связей с Россией и Украиной [20, с. 32]. Не последними были соображения престижа. Масарик полагал, что «русская акция» сделает Чехословакию ведущим славянским центром в Европе.

Не следует отбрасывать как полностью безосновательную и еще одну причину, обусловившую проведение «русской акции». Среди эмигрантов циркулировали слухи о том, что данная акция финансируется за счет русского золота, якобы украденного чехами в России. Вот что пишет в своих воспоминаниях один из российских эмигрантов, профессор М. М. Алек­сеев: «…Это золото стало фондом для создания в Праге Легиобанка. Бенеш, сам бывший легионер и большой русофил, и президент Масарик считали, будучи людьми в высшей степени порядочными и честными, своей моральной обязанностью по отношению к россиянам каким-либо образом оплатить свой российский долг» [5, с. 46].

Осуществление «русской акции» (1921—1923 гг.). 24 июня 1921 г. группа членов Национального собрания ЧСР во главе с А. Гайном и К. Крамаржем обратилась к правительству с запросом, в котором содержалось предложение об оказании помощи беженцам [17, с. 425]. 28 июля 1921 г. постановлением Кабинета министров Министерству иностранных дел (МИД) были поручены организация и проведение «русской акции». Подготовленный проект плана помощи был передан Кабинету министров в ноябре 1921 г. Шефом «русской акции» стал уполномоченный представитель министра иностранных дел Э. Бенеша В. Гирса. Парламентскую комиссию, которая контролировала осуществление программы, возглавил один из лидеров парламентской фракции национал-демократической партии А. Гайн [17, с. 430; 20, с. 32].

Первоначально «русская акция» развивалась в двух направлениях. Первое концентрировалось на оказании помощи голодающим в самой России, второе — на решении проблемы беженцев, находящихся в Чехословакии. В основу второго направления были положены следующие принципы: военные формирования бывшей Российской империи не допускаются на территорию ЧСР; эмигранты должны оставить политическую деятельность; помощь должна оказываться на основе единой государственной программы; акция должна создать условия для нахождения эмигрантами средств к существованию [20, с. 32—33].

С января 1922 г. в Советскую Россию и Украину было отправлено шесть транспортов с лекарствами и продуктами. Помощь большей частью адресовалась чехословацким колонистам в этих странах, на поддержку которых было выделено около 10 млн крон. В целом на помощь голодающим было потрачено 13 млн крон. В середине 1922 г. деятельность иностранных благотворительных миссий в России была запрещена советскими властями. С этого времени под «русской акцией» подразумевались лишь мероприятия по поддержке «русских» эмигрантов на территории Чехословакии [20, с. 31].

В соответствии с планом «русской акции» в конце 1921 г. Чехословакия приняла около 4 тыс. казаков. Кроме того, в константинопольских лагерях были набраны около 1 тыс. недоучившихся студентов [20, с. 33]. Начиная с февраля 1922 г. массовый перевоз «русских» беженцев в Чехословакию был прекращен, и МИД давались лишь индивидуальные разрешения на въезд отдельным лицам, в первую очередь студентам. По данным М. Раева, в начале 1922 г. в Чехословакии находилось 5—6 тыс. «русских» беженцев [23, с. 188]. В конце 1923 г. только стипендиями чехословацкого правительства пользовалось 4737 чел. [15, с. 40]. Приведенные данные говорят о значительном увеличении численного состава «русских» беженцев в Чехословакии в период с 1921 по 1923 г., что связано с весьма благоприятными условиями, созданными усилиями правительства этой страны. Значительная часть эмигрантов прибывала в страну нелегально. Именно поэтому МИД ЧСР издал распоряжение об обязательной регистрации эмигрантов-нелегалов в течение 10 дней и выдаче удостоверений  приехавшим в республику до 1 октября 1923 г. Те, кто прибыл позднее без визы, согласно тому же распоряжению, должны были покинуть страну [18, с. 125].

Основная масса беженцев обосновалась в Праге и ее окрестностях. Колонии выходцев из России образовались также в Брно, Братиславе, Пльзене, Ужгороде и ряде других городов. «Русские» беженцы были разделены на две категории: 1) не подлежащие трудоустройству дети, больные и инвалиды, которые передавались на попечительство Красного Креста; 2) способные к трудоустройству беженцы (учащиеся и интеллигенция, с одной стороны, и занимающиеся физическим трудом, с другой) [15, с. 18]. Для руководства второй категорией беженцев при поддержке чехословацкого правительства был создан целый ряд беженских организаций самого различного характера. Кроме того, существовало и разделение по национальному признаку, проводимое в Чехословакии, по отношению к эмиграции. Отдельно были организованы русская и украинская группы эмиграции. В соответствии с национальным разделением осуществлялась и правительственная помощь. В 1921—1923 гг. на финансирование «русской акции» было выделено около 126 млн крон [19, с. 36]. Деньги выдавались эмигрантским организациям для использования их на цели, которые данная организация перед собой поставила. Русская группа беженцев получала больше финансовых дотаций, что было связано с ее количественным превосходством (примерно 70 % всех эмигрантов).

В области общего попечения о беженцах главную роль играли две организации: Объединение российских земских и городских деятелей в Чехословацкой республике (Земгор) и Украинский громадский комитет (УГК). В области помощи студенчеству также были созданы две параллельные организации: «Комитет по обеспечению образования русских студентов» и «Чешско-украинский комитет по оказанию помощи украинским и белорусским студентам» (ЧУК). Кроме этого, были основаны русские и украинские учреждения образования (начальные, средние и высшие), дублирующие учреждения в области трудовой и медицин­ско-санитарной помощи (бюро труда, ремесленные мастерские, амбулатории, санатории), различные профессиональные организации. Некоторые организации являлись не чисто беженскими, а смешанными — русско-чешскими и украинско-чешскими [15, с. 18—19].

Особенности формирования белорусской диаспоры в Чехословакии. Белорусы, как и представители других национальностей, эмигрировавших из Российской империи, получали всестороннюю поддержку от чехословацкого правительства, организованную в рамках проведения «русской акции». Однако процессы формирования, количественные и качественные характеристики белорусской диаспоры отличались от аналогичных показателей наиболее значительных русской и украинской эмиграций, действовавших на территории ЧСР.

Среди бывших военнопленных русской армии, которые находились в Чехословакии в 1919—1921 гг., были и белорусы. Судить о точном их количестве в настоящее время не представляется возможным из-за отсутствия сведений в архивах Беларуси (необходимо обращение к данным чешских архивов). Тем не менее о присутствии наших земляков в ЧСР говорит тот факт, что 9 июня 1919 г. на должность представителя Белорусской Народной Республики (БНР) по делам военнопленных в ЧСР был назначен Н. Вершинин [1, с. 610]. Однако нахождение белорусских военнопленных в ЧСР было временным. Для того чтобы остаться на продолжительный срок, необходимо было получить статус эмигранта, который МИД ЧСР предоставлял лишь в исключительных случаях. Только со второй половины 1921 г. можно говорить о формировании белорусской диаспоры в Чехословакии. С этого времени начался целенаправленный приезд белорусов как стипендиатов чехословацкого правительства на учебу в ЧСР.

На протяжении 1921—1923 гг. около 100 белорусских студентов приехали в ЧСР по стипендиям, которые выделялись через чешско-украинские общественные организации (ЧУК и УГК) [13, с. 113—114]. Неизвесты точные данные о белорусах, которые в эти годы обучались по стипендиям, предоставленным русским общественным организациям (Земгор и «Комитет по обеспечению образования русских студентов»). По сведениям белорусской эсерки П. Бодуновой, «около 400 белорусских студентов учились на русские стипендии и числились при Земгоре» [2, с. 1493]. Всего на стипендии чехословацкого правительства в январе 1924 г. обучалось 4373 чел. Наибольшее количество белорусов приехали в ЧСР в 1921—1923 гг.

Студенты в общей массе белорусской диаспоры в Чехословакии составляли более 90 %. Это было главным отличием белорусской диаспоры от русской, украинской, грузинской, у которых роль и количество представителей старшего поколения была намного большей. Социальный состав в значительной степени обуславливал специфику общественно-политических процессов, протекавших в среде белорусов в ЧСР. Лишь в конце 1923 г. белорусская колония в ЧСР пополнилась влиятельной частью белорусских политических деятелей, которые представляли правительство БНР и переехали в Прагу на постоянное местожительство.

Большая часть белорусов, обучающихся в ЧСР в 1921—1923 гг., были зарегистрированы при Земгоре. Они являлись студентами бывших университетов царской России и приехали в ЧСР для завершения образования. Эта группа не отличалась развитым белорусским самосознанием. Данную категорию студентов белорусский исследователь В. Ляховский назвал «космополитами». Им были противопоставлены студенты-«народники» (меньшая часть белорусских студентов), которые сыграли определяющую роль в организационном оформлении диаспоры в ЧСР в 1921—1923 гг. [9, с. 21—22].

Студенты-«народники» приезжали на учебу по стипендиям, которые были специально предоставлены чехословацким правительством белорусам. Это были студенты (в основном выходцы из крестьян в возрасте от 18 до 21 года, проявившие себя в белорусском национальном движении) из Западной Беларуси, Литвы и Латвии, которые отправлялись на учебу в соответствии с рекомендациями Товарищества белорусской школы в Вильно, Белорусского отдела Министерства образования Латвии, Белорусского представительства БНР в Ковно [9, с. 22]. Следует отметить, что на учебу посылались наиболее способные юноши и девушки с активной гражданской позицией и желанием в будущем реализовать полученное образование с пользой для родного края.

В Чехословакии белорусы учились как в чешских высших учебных заведениях (Карлов университет, Пражская высшая политехническая школа), так и в украинских (Высшая сельскохозяйственная академия в Подебрадах, Высший педагогический институт в Праге). Белорусские студенты отдавали предпочтение техническим и медицинским специальностям. Однако наибольших научных результатов достигли в гуманитарных предметах. Основной центр сосредоточения белорусской диаспоры — Прага и ее окрестности.

Организации белорусов в Чехословакии (1921—1923 гг.). Еще осенью 1919 г. в соответствии с решением Рады Министров БНР Н. Вершинин был назначен представителем БНР в ЧСР. Он должен был наладить постоянные контакты с чехословацким правительством, добиться официального признания БНР со стороны ЧСР, информировать чехословацкое общество о политическом и культурном положении Беларуси [10, с. 497]. 1 февраля 1920 г. Вершинин назначается официальным представителем БНР в ЧСР с правами консула. С этого времени он стал получать жалованье от правительства БНР [1, с. 641]. Следует отметить, что чехословацкие власти поддерживали с Вершининым контакты как с частным лицом. Только после создания Белорусской громады в Праге он стал выступать перед чехословацкими властями в качестве представителя данной организации, то есть от имени организованного белорусского населения Чехословакии.

Белорусская громада была создана в декабре 1920 г. в Праге по инициативе Н. Вершинина (неизменный ее председатель) [10, с. 499]. Эта организация являлась аполитичной и объединяла белорусов, проживающих в Чехословакии. Реальная деятельность Белорусской громады в Праге началась лишь осенью 1921 г., когда в Чехословакию начали прибывать первые белорусские студенты. Работа Белорусской громады, которая фактически являлась белорусским землячеством, заключалась в следующем: 1) содействие приезду белорусов на учебу в ЧСР (переписка с белорусскими организациями в Вильне, Ковне, Риге по поводу отбора претендентов на стипендии, составление списков студентов и их утверждение в МИД ЧСР, содействие в получении виз); 2) организация белорусской диаспоры в ЧСР (учет белорусов, координация деятельности различных организаций, проведение мероприятий); 3) сотрудничество с чешскими властями и украинскими организациями (получение финансовых субсидий на реализацию различных проектов, проведение совместных акций).

При Белорусской громаде в Праге действовала и Студенческая секция, созданная осенью 1921 г. [16, с. 3]. На заседаниях Студенческой секции выбирались представители в ЧУК (из его фондов белорусы получали стипендии и одноразовые денежные субсидии), Студенческий дом (общественно-культурный клуб, объединяющий студенчество Праги). Принятые решения должны были исполняться всеми студентами, зарегистрированными в секции. При выборе кандидата на стипендию решающим фактором, кроме голоса председателя Белорусской громады в Праге, было также мнение руководителя президиума Студенческой секции. Неудивительно, что борьба за лидерство в ней на протяжении 1921—1923 гг. была жесткой. Студенческая секция при Белорусской громаде в Праге являлась в некотором смысле ареной столкновения интересов политически неоднородной белорусской студенческой массы.

Первыми организовались в Праге приверженцы левосоциалистической и коммунистической идеологии, создав 22 февраля 1922 г. Белорусский студенческий кружок им. Ф. Скорины [13, л. 13]. Лидерами этого объединения были П. Цветков, И. Дворчанин и К. Бобрович. В конце 1921 — начале 1922 г. именно представители этой организации занимали лидирующии позиции в Студенческой секции при Белорусской громаде в Праге.

В оппозиции к Белорусскому студенческому кружку им. Ф. Скорины находился Белорусский крестьянский союз в Праге, который объединял приверженцев белорусских центристских организаций и партий, действовавших в Западной Беларуси. Данная организация была создана осенью 1922 г. по инициативе Я. Станкевича. В руководство Белорусского крестьян­ского союза в Праге входили Я. Гениюш, И. Ермаченко, А. Климович, В. Лавский [8, с. 340]. 27 ферваля 1923 г. по инициативе союза была создана патриотическо-спортивная организация белорусских студентов — «Белорусский сокол» во главе с И. Ермаченко. Целью организации было духовное и физическое восспитание белорусской молодежи [3, с. 23].

В середине 1922 г. приверженцы Белорусского крестьянского союза заняли руководящие посты в президиуме Студенческой секции при Белорусской громаде в Праге. Осенью 1922 г. произошла перегруппировка сил. Во время перевыборов председателем секции был избран  Т. Гриб [4, с. 16]. Данный факт свидетельствовал об усилении позиций студентов с левыми взглядами. Благодаря поддержке Н. Вершинина, а также продуктивной работе, проведенной среди белорусского студенчества, Белорусский крестьянский союз в Праге во время внеочередных выборов, состоявшихся в марте 1923 г., вновь провел своих кандидатов в руководство Студенческой секции [3, с. 23]. После этих событий студенты, приверженцы левых взглядов, вышли из Студенческой секции и создали отдельную организацию — Объединение белорусского поступового студенчества (ОБПС).

ОБПС не было малолитной структурой. В ее состав входили преимущественно эсеры, однако сильные позиции были и у марксистов. В руководстве организации находились И. Двор­чанин, В. Гришкевич, Т. Гриб, В. Русак, В. Жилка [8, с. 340]. ОБПС активно участвовало в работе Белорусской громады в Праге. Во время выборов руководства громады в мае 1923 г. Объединение вошло на паритетной основе с представителями Белорусского крестьянского союза в Праге в состав ее президиума [4, с. 15]. Данный факт говорил о равных позициях представителей с левыми и правыми взглядами в среде белорусской диаспоры в ЧСР.

Противоборство различных организаций в диаспоре в ЧСР негативно влияло на многие начинания белорусов. В 1921—1923 гг. так и не были реализованы вполне осуществимые проекты: Белорусский учительский институт и белорусское издательство в Праге.

Выводы. Проведение «русской акции» чехословацким правительством создало благоприятные условия для формирования белорусской диаспоры в Чехословакии. В период 1921—1923 гг. произошло организационное оформление белорусов в Чехословакии. Наряду с земляческой организацией — Белорусской громадой в Праге — был создан целый ряд общественных организаций различной политической окраски (Белорусский студенческий кружок им. Ф. Скорины, Белорусский крестьянский союз в Праге, Объединение белорусского поступового студенчества), между которыми наблюдалось идеологическое противостояние. В значительной степени социальный состав диаспоры (преимущественно студенчество) опосредовал данную ситуацию. К тому же дополнительным дестабилизирующим фактором явилось столкновение интересов различных групп белорусского национального движения (А. Цви­кевича, В. Ластовского, А. Луцкевича) в борьбе за руководство белорусской средой в Чехословакии. Центробежные тенденции, которые доминировали в белорусской диаспоре в Чехословакии, отрицательно повлияли на продуктивность работы различных организаций и оптимальное использование возможностей, предоставленных чехословацким правительством на начальном этапе осуществления «русской акции» в 1921—1923 гг.

Литература

1. Архівы Беларускай Народнай Рэспублікі / Уклад., падрыхт. тэксту, уступ. арт., камент., пер., паказ. С. Шупы. Нью-Ёрк; Вільня; Менск; Прага : Бел. ін-т навукі і мастацтва, Тав-ва бел. пісьменства, «Наша Ніва», 1998. Т. 1. Кн. 1. 850 с.

2. Архівы Беларускай Народнай Рэспублікі / Уклад., падрыхт. тэксту, уступ. арт., камент., пер., паказ. С. Шупы. Нью-Ёрк; Вільня; Менск; Прага : Бел. ін-т навукі і мастацтва, Тав-ва бел. пісьменства, «Наша Ніва», 1998. Т. 1. Кн. 2. 1721 с.

3. Беларускі студэнт. Прага. 1923. № 2—3.

4. Беларускі студэнт. Прага. 1923. № 4—5.

5. Віднянський, С. С. Політика чехословацького уряду щодо украінської еміграції в міжвоенний период / С. С. Віднянський // Міжнародні зв’язки України: наукові пошуки і знахідки. Вип. 3: Міжвідомчий збірник наукових праць / Відп. ред. С.В. Віднянський. Киів : Ін-т історїі України НАН України, 1993. С. 36—56.

6. Дом в изгнании: очерки о русской эмиграции в Чехословакии, 1918—1945 / авторы: Т. Аникина [и др.]; редакторы: М. Добушева, В. Крымова. Прага : RT + RS servis, 2008. 511 с.

7. Кишкин, Л. С. Русская эмиграция в Праге: культурная жизнь (1920-е — 1930-е гг.) / Л. С. Кишкин // Славяноведение. 1995. № 4. С. 17—27.

8. Ляхоўскі, У. Беларускія студэнцкія арганізацыі ў Чэхіі / У. Ляхоўскі // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: у 6 т. Мінск : Беларуская энцыклапедыя, 1993—2003. Т. 6. Кн. 2. 2003. С. 340—341.

9. Ляхоўскі, У. Грамадска-культурная чыннасць беларускай дыяспары ў Чэхаславакіі ў 1921—1938 гг. / У. Ляхоўскі // Грамадска-культурная чыннасць беларускай і расійскай эміграцыі ў Чэхаславакіі. 1921—1938 гг.: каталог. Мінск : НАРБ, 2002. С. 21—31.

10. Ляхоўскі, У. Чэхія і беларускі вызвольны рух у першай трэці ХХ ст. / У. Ляхоўскі // Białoruś w ХХ stoleciu. W kręgu kultury i polityki / pod red. D. Michaluk. Toruń : Wydamnictwo Naukowe Uniwersytetu Mikoіaja Kopernika, 2007. S. 491—522.

11. Национальный архив Республики Беларусь (далее — НАРБ). Ф. 325 (Рада Народных Министров БНР). Оп. 1. Д. 131 — Переписка с полномочным представителем БНР в Чехословакии о его деятельности, 1920—1923 гг.

12. НАРБ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 200 — Отношение Дипломатического представительства БНР в Литве к Дипломатическому представительству БНР в Чехословакии, 1922—1923 гг.

13. НАРБ. Ф. 883 (Товарищество белорусской школы). Оп. 1. Д. 18 — Заявления членов товарищества об их приеме на учебу, направлении на учебу в Пражский университет, 1922 г.

14. Мірачыцкі, Л. Беларуская інтэлігенцыя на эміграцыі і чэшская нацыянальнае адраджэнне / Л. Мірачыцкі // Беларусіка. Кн. 5: Культура беларускага замежжа; Беларуска-амерыканскія гістарычна-культурныя ўзаемадачыненні. Мінск : Навука і тэхніка, 1995. С. 110—117.

15. Руднев, В. В. Русское дело в Чехословацкой республике / В. В. Руднев. Париж : Росс. земско-городск. комитет помощи российским гражданам за границей, 1924. 128 с.

16. Савецкая Беларусь. 1923. № 141.

17. Серапионова, Е. П. Карел Крамарж и Россия, 1890—1937 гг.: идейные воззрения, политическая активность, связи с российскими государственными и общественными деятелями / Е. П. Серапионова. М. : Наука, 2006. 510 с.

18. Серапионова, Е. П. Российские эмигранты в Чехословакии в межвоенные годы / Е. П. Серапионова // Вопросы истории. 1997. № 5. С. 124—133.

19. Сладек, З. Русская и украинская эмиграция в Чехословакии / З. Сладек // Славяноведение. 1991. № 6. С. 24—36.

20. Сладек, З. Русская эмиграция в Чехословакии: развитие «Русской акции» / З. Сладек // Славяноведение. 1993. № 4. С. 28—38.

21. Т. Г. Масарик и «русская акция» чехословацкого правительства: к 150-летию со дня рождения Т. Г. Масарика: по материалам междунар. науч. конф. / отв. ред. М. Г. Вандалков­ская. М. : Русский путь, 2005. 256 с.

22. Чмарава, М. І. Шляхі ўзаемнага пазнання. Беларуская літаратура ў Чэхаславакіі ў 1920—1945 гг. Магілёў : МДУ, 2004. 299 с.

23. Raeff, M. Russia abroad: A cultural history of the Russian emigration, 1919—1939 / Marc Raeff. New York : Oxford University Press, 1990. 231 p.

Summary

The article is devoted to the investigation of a unique program of the Czechoslovak government — «russian action», as well as to the study of the belarusian diaspora in Czechoslovakia, of which formation  was made largely through the implementation of this action. The article examines the role of the leaders of the young Czechoslovak state T. G. Masaryk and K. Kramбш in the conduction of the «russian action». Much attention is given to the ideology and objectives of this action, its content in the period of 1921—1923. The author also defines the main features of the process of formation of the belarusian diaspora in Czechoslovakia, which distinguished it from the russian and ukrainian diasporas. Moreover the author presents a description of organizations, which were created by belarusians in this slavic country in 1921—1923, and provides the thorough analysis of their ideological confrontation in the studying period.

А. А. Гаравая

Горовая Алеся Алексеевна — старший преподаватель кафедры истории Беларуси Витебского государственного университета имени П. М. Машерова

Пасля завяршэння Вялікай Айчыннай вайны аднаўленне народнай гаспадаркі і культуры патрабавала хуткага наладжвання падрыхтоўкі разнастайных спецыялістаў. Вышэйшая школа Беларусі павінна была не толькі ўзнавіць свае даваенныя колькасныя маштабы, але і грунтоўна пераасэнсаваць накірункі дзейнасці, стварыць і рэалізаваць новыя вучэбныя планы. Ставілася задача задаволіць краіну ў спецыялістах, якія б маглі спалучаць веды з тагачасным узроўнем навукі. Такі падыход меў месца і да філалогіі, якая, да таго ж, успрымалася не толькі як сродак павышэння пісьменнасці насельніцтва і яго агульнай культуры, але і як адзін з шляхоў ідэалагічнага ўздзеяння на «масы».

Вядучую ролю ў аднаўленні і развіцці філалогіі ў БССР адыгрывала рэспубліканская Акадэмія навук. Яна вызначала накірункі і каардынавала навукова-даследчую работу ў ВНУ, якая лічылася абавязковым складнікам дзейнасці прафесарска-выкладчыцкага саставу. Спецыфіка працы Інстытута літаратуры, мовы і мастацтва, а потым асобных Інстытута мовазнаўства і Інстытута літаратуры мела свае асаблівасці ў параўнанні з ВНУ. Але ўзаема­ўплыў быў характэрны для стасункаў ВНУ і акадэмічных інстытутаў філалагічнага профілю.

Перад савецкай вышэйшай школай ставіліся задачы аднаўлення і пашырэння сеткі ВНУ, аднаўлення даваеннага кантынгенту студэнтаў ВНУ і падрыхтоўкі з іх спецыялістаў-педагогаў для сярэдніх школ. Гэтыя задачы маглі вырашацца толькі пры наяўнасці высокакваліфікаваных выкладчыкаў ВНУ і адпаведнай навуковай і вучэбна-метадычнай базы. Як сведчаць дадзеныя архіваў, матэрыяльная база значнай колькасці педагагічных і настаўніцкіх інстытутаў і ў 1947 г. заставалася нездавальняючай: інстытутам па-ранейшаму не хапала вучэбных плошчаў, інтэрнатаў, вучэбна-лабараторнага абсталявання. Шэраг педагагічных і настаўніцкіх інстытутаў быў не забяспечаны кваліфікаванымі кадрамі прафесарска-выкладчыцкага саставу. Міністэрства асветы дапускала да чытання самастойных курсаў выкладчыкаў, якія самі толькі што скончылі педінстытуты і не мелі навукова-практычнага вопыту работы ў ВНУ [1, арк. 144]. Да таго ж і навукова-метадычная база ВНУ рэспублікі была вельмі нізкай. Так, кніжны фонд бібліятэк ВНУ БССР у пачатку 1950-х гг. прыкладна на 22 % складаўся з літаратуры філалагічнага профілю. Але пры гэтым на пачатак 1952 г. у беларускіх ВНУ адсутнічалі падручнікі па беларускай мове і літаратуры [2, арк. 39]. Міністэрства асветы прымала дапамогу ад маскоўскіх ВНУ, але і само арганізоўвала (праўда, пад кантролем з Масквы) навукова-метадычныя распрацоўкі сваіх, беларускіх, падручнікаў і дапаможнікаў.

Відавочна, што адна АН БССР не была ў стане вырашыць усе задачы, якія ўскладаліся на навуку. З мэтай інтэнсіфікацыі навуковай работы ВНУ рэспублікі ў 1951 г. быў створаны Савет па каардынацыі навуковай дзейнасці пры АН БССР [3, арк. 84, 94]. Праз яго меркавалася арганізацыйна з’яднаць акадэмічных навукоўцаў і выкладчыкаў ВНУ. Хаця, як пра­віла, педагагічныя ВНУ дастаткова фармальна падыходзілі да стварэння неабходных умоў для творчай дзейнасці сваіх выкладчыкаў. Звычайна ставілася вузкае кола навуковых праблем, звязаных з пытаннямі дакладнай вобласці. Іх вырашэнне доўжылася некалькі гадоў.

Загад Міністра вышэйшай адукацыі СССР «О мерах улучшения научно-исследователь­ской работы в вузах» (1956 г., красавік) адзначаў, што падрыхтоўка спецыялістаў на ўзроўні патрабаванняў сучаснай навукі і тэхнікі не можа ажыццяўляцца без усебаковага развіцця навукова-даследчай работы ў вышэйшай школе. У 1956 г. адбылася 5-я рэспубліканская сесія па каардынацыі навуковых планаў ВНУ і даследчых інстытутаў БССР на шостую пя­цігодку (1956—1960), на якой не толькі была адзначана «вядучая роля рашэнняў XX з’езда КПСС» пры складанні навуковых планаў ВНУ на пяцігодку, але завострана ўвага на неабходнасці больш цеснага ўзаемадзеяння ВНУ з акадэмічнай навукай [4, арк. 114]. Беларуская філалагічная навука ўсё больш арыентавалася на тыя запатрабаванні, якія дыктавала педагагічная практыка (як ВНУ, так і школ). І перш за ўсё такая практыка-арыентаваная тэматыка была характэрнай для выкладчыкаў ВНУ. Так, у 1957 г. у абароненых дысертацыйных даследаваннях па лінгвістыцы выкладчыкі ВНУ раскрывалі блізкасць беларускай мовы з рускай, аналізавалі актуальныя праблемы лексікалогіі беларускай мовы («Роля рускай мовы ў абагачэнні лексікі сучаснай беларускай літаратурнай мовы», «Да пытання аб народна-дыялектнай аснове сучаснай беларускай нацыянальна-літаратурнай мовы», «Словаўтварэнне прыслоўя ў сучаснай беларускай літаратурнай мове» і інш.) [5, арк. 72].

У лютым 1959 г. выйшаў загад Міністра вышэйшай адукацыі СССР, у якім падкрэслівалася неабходнасць больш хуткага развіцця ўсіх галін навук, што забяспечваюць далейшы навукова-тэхнічны прагрэс. На яго падставе ўжо ў маі 1959 г. на чарговай VIII сесіі Савета па каардынацыі навуковай дзейнасці пры АН БССР ВНУ і НДУ ўзгаднілі свае планы на 1959 г. і на сямігодку [6, с. 122]. Адзначаліся недахопы ў навукова-даследчай дзейнасці па філалогіі: у БДУ, Брэсцкім, Гомельскім педінстытутах прысутнічала дубліраванне навуковай работы, а ў Віцебскім, Гродзенскім і Мазырскім педінстытутах па асобных тэмах мелі месца нерэальныя планы выканання, назіраўся фармальны падыход да планавання навуковых даследаванняў у Брэсцкім педінстытуце. Для ўсіх ВНУ была характэрна шматтэмнасць і размеркаванне сіл і сродкаў на выкананне вузкіх тэм. Савет, з улікам названых недахопаў, пастанавіў удакладніць вышэйшым школам і навукова-даследчым установам планы навуковай работы. Вызначаліся 30 асноўных накірункаў навуковай дзейнасці. Апошні нацэльваў на распрацоўку тэорыі савецкага мовазнаўства: марксісцкага вучэння аб мове як грамадскай з’яве і законах яе гістарычнага развіцця [7, арк. 65, 67]. Такім чынам, ідэалагічная састаўляючая ў чарговы раз дамінавала над неабходнасцю распрацоўкі праблем беларускай і рускай філалогіі ў дачыненні да практыкі выкладання ў ВНУ. Праблематыка філалагічнай навукі разглядалася праз набліжэнне беларускай філалогіі да рускай. Між тым у плане правядзення навукова-даследчай работы ў ВНУ на 1961 г. у галіне мовазнаўства прадугледжвалася вырашэнне па-сапраўднаму навуковых праблем: гісторыя і параўнальна-гістарычнае вывучэнне беларускай мовы ва ўзаемадзеянні з іншымі мовамі, заканамернасці развіцця народных размоўных і літаратурных моў, граматычны лад і слоўнікавы склад беларускай мовы [8, арк. 7—11].

Найбольш прадметна раскрываецца ўзаемасувязь ВНУ і НДУ ў распрацоўцы фундаментальных і практычных тэм у галіне мовазнаўства. Падчас чацвёртай пяцігодкі Інстытут літаратуры, мовы і мастацтва ў складзе чатырох сектараў (літаратуры, мастацтва, слоўнікавага, мовы) займаўся даследаваннем праблем, якія мелі важнае значэнне для «…сацыялістычнага культурна-нацыянальнага будаўніцтва ў БССР». Навуковая дзейнасць Інстытута развівалася ў накірунках распрацоўкі фундаментальных тэм па пытаннях беларускай літаратуры, беларускай лексікаграфіі і гісторыі беларускай мовы і літаратуры. Праца мела мэтай падрыхтаваць акадэмічнае выданне поўнага збору твораў класікаў беларускай літаратуры Я. Коласа і Я. Купалы, падручнік па гісторыі беларускай літаратуры, беларуска-рускі слоўнік, зборнік сістэматызаваных дыялектызмаў беларускай мовы [9, арк. 7]. У тыя гады савецкая філалогія (а значыць, перш-наперш у рамках ВНУ і НДУ) развівалася праз «новае вучэнне пра мову» акадэміка М. Я. Мара. «Новае вучэнне» падтрымлівалася ў процівагу буржуазным падыходам у філалогіі. У ВНУ рэспублікі на філалагічных факультэтах/аддзяленнях быў уведзены абавязковы факультатыўны курс «новае вучэнне Мара». Мовазнаўчыя дысцыпліны ў ВНУ павінны былі выкладацца зыходзячы з пазіцый гэтага акадэміка. У выкананні ўстановак «зверху» яднанне намаганняў выкладчыкаў ВНУ і навукоўцаў НДУ павінна было быць самым шчыльным. Напрыклад, аднымі з папулярных сумесных мерапрыемставаў некаторы час сталі юбілейныя і святочныя падзеі, так ці інакш звязаныя з самой асобай М. Я. Ма­ра і яго «вучэннем».

У той жа час працягвалася праца над праектам беларускага правапісу, які быў прадстаўлены на нараду Вучонага савета Інстытута мовазнаўства АН БССР толькі ў студзені 1952 г. Было адзначана, што «…блізкасць рускай і беларускай моў увесь час узрастае, таму трэба ісці па шляху ўсё большага збліжэння гэтых моў <…> Збліжэнне з рускай мовай павінна ісці на аснове агульнага для іх, а не на тым, што іх раз’ядноўвае <…> Трэба ўлічваць працы Леніна і Сталіна ў галіне мовазнаўства» [10, арк. 1, 28]. Работа па дакладным планаванні і каардынацыі дзейнасці навуковых устаноў АН БССР з інстытутамі АН СССР і саюзных рэспублік аб’яўлялася фактычна найбольш важнай. Перад беларускім мовазнаўствам ставіўся шэраг задач, якія патрабавалі неадкладнага вырашэння. Інстытут мовазнаўства імя Я. Коласа, утвораны ў 1952 г., павінен быў вырашыць тры задачы: падрыхтоўка кадраў спецыялістаў-мовазнаўцаў; забеспячэнне ВНУ рэспублікі падручнікамі і вучэбнымі дапаможнікамі; стварэнне абагульняючых тэарэтычных прац па розных раздзелах беларускага мовазнаўства, што са­дзейнічала б вырашэнню карэнных пытанняў мовазнаўчай тэорыі і стала б вызначальным у працы выкладчыкаў ВНУ.

У маі 1955 г. на пасяджэнні Вучонага савета Інстытута мовазнаўства былі падведзены вынікі дзейнасці. Супрацоўнікі шмат увагі надавалі складанню «Руска-беларускага» і «Беларуска-рускага» слоўнікаў, выпускалі «Працы Інстытута мовазнаўства АН БССР», дзе змяшчаліся артыкулы па актуальных пытаннях беларускай лінгвістыкі. Слоўнікі мелі вялікае практычнае значэнне для студэнтаў вышэйшай школы, настаўнікаў сярэдняй школы, грамадзян, што цікавіліся роднай мовай. Штогод вяліся практычныя даследаванні (экспедыцыі ў летні час) па вывучэнні гаворак на ўсёй тэрыторыі БССР з мэтай стварэння фундаментальнай працы — «Дыялекталагічнага атласа беларускай мовы».

У 1947—1960 гг. была праведзена важная і працаёмкая работа па збіранні матэрыялаў для складання «Дыялекталагічнага атласа беларускай мовы»: былі сабраны звесткі аб гаворках 1170 населеных пунктаў, складзена 250 лінгвістычных карт з адпаведнымі каментарыямі. У працы прымалі ўдзел Інстытут мовазнаўства імя Я. Коласа АН БССР, кафедры мовы БДУ імя У. І. Леніна і педагагічных інстытутаў рэспублікі пры актыўным удзеле Міністэрства асветы БССР [11, арк. 9]. У 1950-я гг. сумеснымі намаганнямі акадэмічных навукоўцаў і выкладчыкаў-філолагаў былі падрыхтаваны да друку (у першую чаргу для студэнтаў філалагічных факультэтаў) «Нарысы па гісторыі граматыкі беларускай мовы» і «Курс сучаснай беларускай літаратурнай мовы» [12, арк. 24].

Мовазнаўцы АН БССР у 1959 г. распрацоўвалі пяць навуковых праблем (тры з якіх былі на парадку дня яшчэ з пачатку 1950-х гг.: «Гісторыя беларускай мовы», «Беларуская дыялекталогія», «Сучасная беларуская мова»). Відавочна, што навукоўцы не маглі выканаць запланаваны аб’ём працы, бо сур’ёзныя распрацоўкі было складана падрыхтаваць ва ўмовах пастаяннага кантролю, абмежаваных тэрмінаў і абавязковай прапагандысцкай працы сярод насельніцтва. Тым больш што да ранейшых трох тэм былі дададзены дзве новыя: «Лексікалогія і лексікаграфія», «Беларуская навуковая тэрміналогія». І тым не менш, бадай, самым галоўным вынікам даследчай працы сталі падрыхтаваныя да выдання 3-я частка падручніка для ВНУ «Курс сучаснай беларускай мовы», дапаможнік «Практыкаванні па курсе сучасная беларуская літаратурная мова», «Хрэстаматыя па гісторыі беларускай мовы» (часткі 1, 2) і «Хрэстаматыя па беларускай дыялекталогіі» [11, арк. 8, 9]. Гэтыя напрацоўкі далі магчымасць значна павысіць якасць выкладання беларускай мовы ў ВНУ рэспублікі.

У канцы 1950-х гг. з’явіліся і іншыя грунтоўныя вынікі навукова-даследчай дзейнасці мовазнаўцаў АН БССР. Інстытут мовазнаўства імя Я. Коласа ў 1957 г. падрыхтаваў «Праект змен і ўдакладненняў у беларускім правапісе». Праект быў разгледжаны Саветам Міністраў БССР і зацверджаны ў маі 1957 г. [13, арк. 23]. На яго аснове былі распрацаваны і выдадзены ў 1959 г. «Правілы беларускай арфаграфіі і пунктуацыі», якія мелі практычны ўплыў на беларускі правапіс, фанетыку, маўленчыя аспекты, аптымізавалі працэс вывучэння беларускай мовы ў школе і ВНУ (хоць правілы так і не ахапілі ўсе спрэчныя моманты). З пачатку 1960-х гг. мовазнаўцы Інстытута пачалі работу па збору матэрыялаў для «Гістарычнага слоўніка беларускай мовы» (слоўнік лексікі мастацкіх, навуковых, публіцыстычных, рэлігійных, юрыдычных жанраў старажытнага беларускага пісьменства XIV—XVIII ст.), «Беларускай Савецкай Энцыклапедыі». Акрамя таго, працягвалася выпрацоўка асноўных правіл вымаўлення ў беларускай мове і падрыхтоўка да іх першых практычных рэкамендацый.

У адпаведнасці з пастановай ЦК КПСС «О задачах партийной пропаганды в современных условиях» (1960 г., сакавік) было вырашана неадкладна пачаць распрацоўку тэмы «Аб заканамернасцях развіцця блізкародных нацыянальных моў у перыяд пераходу ад сацыялізму да камунізму» не ў канцы сямігодкі, а з 1961 г. Як адзначана ў пратаколе пасяджэння Вучонага савета АН БССР: «…такі накірунак будзе садзейнічаць выпрацоўцы мэтанакіраванага падыходу да многіх з’яў моўнай практыкі і далейшаму развіццю і ўмацаванню інтэрнацыянальных сувязей паміж сацыялістычнымі нацыямі». Пастанавілі правесці ў маі 1960 г. шырокую нараду выкладчыкаў мовазнаўчых кафедраў і абмеркаваць задачы павышэння культуры беларускай вуснай і пісьмовай мовы. Было вырашана з мэтай усталявання больш цеснай сувязі навуковых супрацоўнікаў Інстытута са школай усіх ступеняў прачытаць у Мінску і абласных цэнтрах даклады на тэмы: «Паходжанне і развіццё мовы», «Гісторыя ўзнікнення пісьма», «Узаемадзеянне моў у працэсе іх гістарычнага развіцця», «Літаратурная мова і народныя гаворкі» [14, арк. 27, 28]. У выніку навуковыя супрацоўнікі не толькі яшчэ больш наблізіліся ў сваёй працы да праблем ВНУ, але актыўней сталі асвятляць сярод грамадскасці апошнія навуковыя падыходы ў галіне мовазнаўства і літаратуразнаўства.

Навукова-даследчая работа ў галіне літаратуразнаўства ажыццяўлялася праз Інстытут літаратуры і мастацтва (з 1957 г. — Інстытут літаратуры імя Я. Купалы) у цеснай сувязі з праблематыкай, што была характэрна для вышэйшай школы. Так, у другой палове 1940-х—сярэдзіне 1950-х гг. у справаздачах, даведках і іншых дакументах ВНУ адзначалася неабходнасць распрацоўкі чыста літаратуразнаўчых пытанняў (гісторыя беларускай літаратуры, беларуская літаратура і яе сувязь з літаратурамі замежных краін, пытанні крытычнага і сацыялістычнага рэалізму ў беларускай літаратуры і інш.), а таксама пытанняў метадычнага характару (методыка выкладання беларускай літаратуры ў ВНУ і сярэдняй школе, распрацоўка падручнікаў, дапаможнікаў, хрэстаматый па беларускай літаратуры для ВНУ).

Пасля 1956 г. праца ў галіне літаратуразнаўства зводзілася да паглыбленага вывучэння гісторыі беларускай савецкай і дакастрычніцкай літаратуры, найважнейшых праблем сацыялістычнага і крытычнага рэалізму, творчасці буйных беларускіх пісьменнікаў. Другім значным накірункам з’яўлялася падрыхтоўка навуковых каментарыяў да твораў класікаў беларускай літаратуры і помнікаў старажытнай пісьменнасці Беларусі (збор сачыненняў Я. Купалы ў сямі тамах, збор сачыненняў Я. Коласа ў 12 тамах, складанне бібліяграфіі па беларускай літаратуры, збіранне рукапісаў беларускіх пісьменнікаў і інш.). З 1956 па 1960 г. Інстытут даследаваў праблемы гісторыі беларускай савецкай літаратуры, гісторыі дакастрычніцкай беларускай літаратуры, рыхтаваў выданні твораў класікаў беларускай літаратуры [15, арк. 11].

Такім чынам, навукоўцы Інстытута даследавалі тры комплексныя праблемы: гісторыя дакастрычніцкай беларускай літаратуры (тэма «Праблема развіцця драматургічнага жанру ў беларускай літаратуры XIX ст.», канчаткова праца завершана ў 1957 г.); гісторыя беларускай савецкай літаратуры (ужо ў 1955 г. былі завершаны тэмы «Развіццё сацыялістычнага рэалізму ў беларускай літаратуры перыяду 1917—1932 гг.», «Мастацкі стыль К. Чорнага 20—30-х гг.», «Сустрэнемся на барыкадах» П. Пестрака як гісторыка-рэвалюцыйны раман»); творы кла­сікаў беларускай літаратуры (тэма завершана ў 1958 г.) [16, арк. 4, 19]. Можна канстатаваць, што распрацоўка гэтых тэм у галіне літаратуразнаўства аб’ектыўна спрыяла вырашэнню навукова-метадычных праблем філфакаў ВНУ.

Да сярэдзіны 1950-х гг. матэрыяльна-метадычная база ВНУ не спрыяла правядзенню даследчай работы на высокім узроўні. Між тым запатрабаванні да сучасных характарыстык навуковых даследаванняў узрасталі, што было абумоўлена зменамі ў грамадска-палітычным жыцці ў другой палове 1950-х гг., аднаўленнем і колькасным ростам сістэмы вышэйшай школы. Аднак Міністэрства вышэйшай адукацыі СССР неаднаразова канстатавала, што ў рэгіянальных ВНУ была характэрна шматтэмнасць і размеркаванне сіл і сродкаў на выкананне вузкіх тэм, а таксама нерэальныя планы выканання. Тым не менш фундаментальныя навуковыя даследаванні, якія праводзіліся ў Інстытутах мовазнаўства і літаратуры АН БССР у дастаткова цесным супрацоўніцтве з выкладчыкамі ВНУ, разам з падрыхтоўкай літаратуры вучэбна-метадычнага характару, спрыялі павышэнню якасці падрыхтоўкі спецыялістаў-філолагаў.

Літаратура

1.    Дзяржаўны архіў Віцебскай вобласці (далей — ДАВВ). Ф. 204. Воп. 10. Спр. 1.

2.    Нацыянальны архіў Рэспублікі Беларусь (далей — НАРБ). Ф. 4 п. Воп. 73. Спр. 18.

3.    ДАВВ. Ф.. 204. Воп. 10. Спр.4.

4.    Дзяржаўны архіў Магілёўскай вобласці (далей — ДАМВ). Ф. 927. Воп. 1. Спр. 211.

5.    НАРБ. Ф. 4 п. Воп. 73. Спр. 192.

6.    Народное образование в СССР. 1917—1967 гг. / Министерство просвещения СССР и Академия педагогических наук СССР / редкол.: М. А. Прокофьева [и др.]. М. : Просвещение, 1967. 544 с.

7.    ДАВВ. Ф. 204. Воп. 11. Спр. 54.

8.    ДАМВ. Ф. 927. Воп. 1. Спр. 313.

9.    Цэнтральны навуковы архіў Нацыянальнай акадэміі навук Беларусі (далей — ЦНА НАН Беларусі). Ф.  7. Воп. 1. Спр. 25.

10. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 8. Воп. 1. Спр. 8.

11. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 8. Воп. 1. Спр. 88.

12. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 8. Воп. 1. Спр. 60.

13. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 8. Воп. 1. Спр. 64.

14. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 8. Воп. 1. Спр. 99.

15. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 10. Воп. 1. Спр. 128.

16. ЦНА НАН Беларусі. Ф. 10. Воп. 1. Спр. 113.

SUMMARY

Research work is one of the main aspects of the activity of the professorial staff of the universities. AS BSSR defined the directions and co-ordinate with the scientific-research work of the university though the structural elements (The universities of Language and Literature). At the same time the demands of the state grew to the modern characteristics of research. The Universities of Language and Literature thoroughly were occupied with the fundamental problems of the Belorussian philology. The research which were conducted in the 1940s-the beginning of the 1960s answered a lot of questions in the oblast of the Belorussian philology. And besides they became theoretical and factological foundation of all the teaches literature of Belorussian language / literature for different levels of education proved minds of language practice.

В. А. Кахновіч

Кохнович Виктор Адамович — преподаватель кафедры истории России Белорусского государственного  университета

У новых гістарычных абставінах усё большая ўвага звяртаецца на прадпрымальнікаў —   купцоў і дваран — парэформеннага перыяду ў гісторыі Расійскай імперыі. Гэты перыяд звязваецца з такімі прозвішчамі, як Сава Марозаў, Іван Сыцін, Павел і Мікалай Рабушын­скія, Аляксей і Мікалай Пуцілавы, Карл Ярашынскі, Раман Сангушка і многія іншыя. З рамана В. Я. Шышкова «Угрум-рака» вядомы характэрны легендарны персанаж той бурхлівай капіталістычнай эпохі — купец і прамысловец Прохар Громаў. На фоне гэтых імёнаў не губляюцца і прадстаўнікі роду Цярэшчанкаў.

Апошнім часам ва ўкраінскай гістарыяграфіі шырока асветлена грамадская дзейнасць прадстаўнікоў роду Цярэшчанкаў: у працах А. М. Доніка і В. В. Кавалінскага. Значна менш даследавана эканамічнае жыццё ў іх маёнтках: закраналася ў працах К. Г. Воблага, А. А. Несцярэнкі, Л. Г. Мельнiка, Н. Р. Цяміравай, Т. І. Лазанскай, у дысертацыі Р. У. Бураўчанкі [1]. Базавым масівам крыніц для вывучэння жыцця і дзейнасці прадстаўнікоў роду з’яўляецца фамільны фонд 830 (Цярэшчанкі) у Цэнтральным дзяржаўным гістарычным архіве Украіны (г. Кіеў). Ён складаецца з двух вопісаў, што ўтрымоўваюць 2100 адзінак захоўвання. Варта адзначыць, што ў параўнанні з іншымі фамільнымі фондамі дадзенага архіва ён адрозніваецца выразнейшай асаблівасцю — цалкам належыць да парэформеннага перыяду. У той жа час іншыя фонды — звычайна тыя, што належаць дваранскім землеўласніцкім родам — пераважна асвятляюць дарэформенны перыяд у жыцці сваіх фондаўтваральнікаў і толькі каля 5 % адзінак захоўвання ў іх (па назве і архіўным апісанні) датычыцца парэформеннага перыяду 1. У фондзе ж Цярэшчанкаў усяго блізу 10 спраў датычаць перыяду 1870-х гг. і толькі асобныя справы — 1850—1860-х гг. Асноўны масіў дакументаў адносіцца да канца ХІХ і пачатку ХХ ст. Такім чынам, фонд Цярэшчанкаў асвятляе менавіта той перыяд (1870—1919 гг.), калі яны дзейнічалі як буйныя землеўласнікі і цукрапрамыслоўцы.

Заўважана, што прадстаўлена ў дакументах найперш грамадская, дабрачынная дзейнасць, свецкае жыццё Цярэшчанкаў, а гаспадарчая дзейнасць у іх маёнтках — у адносна малой ступені (каля 1/10 ад усяго масіву дакументаў). Магчыма, апошняе абумоўлівае сітуацыю, што гаспадаранню Цярэшчанкаў ва ўкраінскай гістарыяграфіі не прысвячалася асобных буйных даследаванняў. Разам з тым у канцы ХІХ — пачатку ХХ ст. існаваў вялікі інтарэс сучаснікаў да гаспадаркі ў маёнтках Цярэшчанкаў. Гэта адлюстравалася ў тым, што выходзілі друкаваныя апісанні маёнткаў Мікалая і Фёдара Арцем’евічаў Цярэшчанкаў у 1896 і 1900 гг., асобныя артыкулы ў спецыялізаваных часопісах таго часу («Русское сахарное дело», «Земледелие») [2, c. 10, 16].

Заснавальнікам заможнай сям’і цукразаводчыкаў Цярэшчанкаў быў купец Арцемій Якаўлевіч з с. Локаць Глухаўскага павета Чарнігаўскай губерні. Шырока бытавала легенда пра пачатак яго багаццяў: як быццам, пры пабудове дома блізу гарадской сцяны Глухава ён знайшоў скарб. Адсюль паходзіла і яго мянушка «Карбованец» [3, c. 15—16]. Займаўся Арцемій Цярэшчанка гандлем хлебам і лесам. Яго сын Мікалай разбагацеў падчас Крымскай вайны праз тое, што, не без дапамогі хабару, падрадзіўся на пастаўку чумацкімі павозкамі пораху з Шосткінскага завода ў армію. У наступным ён стаў маркітантам пры дзеючай арміі, што таксама прыносіла немалыя прыбыткі. Новыя магчымасці для іх адкрыліся пасля скасавання прыгоннага права. З 1861 г. Мікалай Цярэшчанка разам з братамі Фёдарам і Сямёнам пачалі скупляць вялікія маёнткі [4, c. 20, 24]. Спачатку яны арандавалі зямлю і цукровыя заводы ў Глухаўскім павеце, дзе, у асноўным дзякуючы нястомнай руплівасці Мікалая Цярэшчанкi, наладзілі эфектыўную вытворчасць. Затым пачалі набываць валоданні ў памешчыкаў, якія не здолелі адаптавацца да новых парэформенных умоў гаспадарання, будучы пазбаўленымі права на рабочую сілу сваіх сялян і не здолеўшы рацыяналізаваць свае выдаткі. Такім чынам, у рукі Цярэшчанкаў яшчэ да 1870-х гг. патрапілі маёнтак і цукровы завод князя Качубея ў с. Хутар Мікалаеўскі, графа Рыбап’ера ў с. Цёткіна, князя Баратынскага ў с. Крупцы і с. Шалыгіне, некаторыя іншыя валоданні [3, c. 38].

12 сакавіка 1870 г. пры актыўным удзеле Кіеўскага генерал-губернатара князя Дундукова-Карсакова Арцемію Цярэшчанку і яго нашчадкам было пажалавана спадчыннае дваранства «… для поощрения его благотворительности» (…) «… в ознаменование заслуг его, оказанных делу водворения в Юго-Западном крае русского землевладения» [3, c. 18; 4, c. 46]. У тым жа 1870 г. браты Цярэшчанкі заснавалі «Таварыства цукровых і рафінадных заводаў братоў Цярэшчанкаў» з капіталам у 3 млн руб. Да 1890 г. гадавы абарот гэтага Таварыства дасягнуў 12 млн руб., а справамі яго займаліся 14 кантор у розных гарадах Расійскай імперыі [3, c. 40; 4, c. 46].

Паводле А. А. Доніка, са спасылкай на Т. І. Лазанскую, сцвярджаецца, што ў канцы ХІХ ст. Цярэшчанкам належала 200 тыс. дзес. зямлі [4, c. 34]. Спіс землеўласнікаў з выдання «Вся Россия» 1900 г. паказвае, што 16 прадстаўнікам роду належала 61 465 дзес. зямлі ў 11 паветах 5 губерняў; таксама — 3 вадзяныя і 1 паравы млыны, 3 вінакурныя і 3 цукровыя заводы, 1 смалакурны і 1 цагельны заводы, рыбалоўныя ўгоддзі, сады і іншая маёмасць [5, c. 320]. Калі датычна землеўладання лічба ў 200 тыс. дзес. сумніўная, то лік прадпрыемстваў у спісе 1900 г. заніжаны. А. А. Донік адзначае, што ў 1873 г. Таварыства братоў Цярэшчанкаў мела 6 цукровых заводаў і 1 млын з 376,2 тыс. руб. прыбытку, у 1884 г. — з 738,8 тыс. руб. У пачатку ХХ ст. у Цярэшчанкаў было ўжо 11 цукровых заводаў, у тым ліку буйнейшыя ў Расіі рафінадныя заводы (Міхайлаўскі і Тульскі — 80 % рафінаду ў краіне), і яны кантралявалі вытворчасць 1/10 расійскага цукру (даход не меней 5 млн руб.). Цярэшчанкі былі найбагацейшымі людзьмі на Украіне [4, c. 30—33].

У пачатку 1880-х гг. Андрушэўскі і Чэрвонскі заводы ў Жытомірскім павеце, што належалі Фёдару Арцем’евічу Цярэшчанку, уваходзілі ў чацвёрку буйнейшых цукровых заводаў імперыі. Апрача таго, у Ноўгарад-Валынскім павеце быў буйны Андрушэўскі цукровы завод, які належаў Мікалаю Арцем’eвічу Цярэшчанку. На фоне іншых прадпрыемстваў «Таварыства братоў Цярэшчанкаў» гэтыя заводы адрозніваліся адноснай інтэнсіўнасцю. Разам з тым якасць сыравіны на Каравінецкім заводзе была мінімальная, што непасрэдна адбівалася на коштах цукру. Да прыкладу, гэты кошт на 1/10 перавышаў сярэдні паказчык па прадпрыемствах сям’і Цярэшчанкаў: 1,95 руб. за 1 пуд цукру ў сярэднім па 11 прадпрыемствах і 2,1 руб. на Каравінецкім, 2,08 руб. на Чэрвонскім заводах [6, л. 1 адв. — 4]. Адрознівалася сітуацыя на Андрушэўскім заводзе, дзе 1 пуд цукру каштаваў 1,88 руб. Апошняе тлумачылася высокай якасцю сыравіны і адносна нізкай энергаёмкасцю вытворчасці: калі на Андрушэўскім заво­дзе ішло 8,65 куб. сажняў дроў на апрацоўку 1000 беркаўцоў 2 буракоў, то, напрыклад, на Варонежскім цукровым заводзе — 11,5 куб. сажняў дроў. Сітуацыя тлумачылася размяшчэннем завода на спрыяльнай лесастэпавай паўднёвай ускраіне Ноўгарад-Валынскага павета, якую варта адрозніваць ад уласна Палесся: утрыманне цукру ў бураках тут было істотна вышэйшае. Таксама сітуацыю тлумачыць адносна больш высокі тэхналагічны ўзровень вытворчасці на Андрушэўскім заводзе.

Пацвярджаецца меркаванне аб выключнай ролі сыравіны ў фарміраванні кошту прадукцыі цукровых заводаў на падставе параўнаўчай ведамасці па выдатках цукровых заводаў Ф. А. Цярэшчанкі за 1890—1891 гг. Выяўлена, што менавіта выдаткі на сыравіну дамінавалі сярод усіх эканамічных расходаў на цукровых заводах (40 %), уплываючы, такім чынам, у найбольшай ступені на кошт прадукцыі. У той жа час выдаткі на рабочую сілу складалі ўсяго 2 % [7, л.1—2]. Забяспечвала эфектыўнасць, датычна Каравінецкага і, у меншай меры, Чэрвонскага заводаў, пры адносна дрэннай сыравіне, — наяўнасць уласнай паліўнай базы (дровы) у маёнтках, што складала 7—9 % эканамічных выдаткаў і саступала па значэнню толькі сыравіне, тэхнічнаму аснашчэнню (да 25 % выдаткаў) і акцызу на цукар (14 % выдаткаў).

Цукровыя заводы былі засяроджаннем гаспадарчага жыцця двух буйных маёнткаў Ф. А. Ця­рэшчанкі: Каравінецкага (16,6 тыс. дзес., 9 эканомій) і Чэрвонскага (16,2 тыс. дзес., 17 эканомій) [8, с. 4]. Маёнткі ўтвараліся паступова, па меры прыкупкі зямлі ў 1878—1889 гг. [8, с. 3]. Разам з германскімі падданымі Вільгельмам Рау (Сцепанскі маёнтак з 40 тыс. дзес.) і князем Фердынандам Радзівілам (блізу 30 тыс. дзес.) усе Цярэшчанкі з 45 тыс. дзес. былі буйнейшымі землеўласнікамі на Валынскім Палессі, саступаючы толькі латыфундыстам з беларускага Палесся: князю Ф. І. Паскевічу (84,5 тыс. дзес.), графу Ф. В. Пуслоўскаму (117 тыс. дзес.), графу К. К. Патоцкаму (137,3 тыс. дзес.) [9, с. 32, 41; 10, с. 65—66, 69—70]. Эканамічнае жыццё, што паказальна, засяроджвалася ў больш паўднёвым і спрыяльным Чэрвонскім маёнтку. У паўночным жа Каравінецкім маёнтку 59 % плошчы займаў лес, а з планаў валодання бачна, што сядзібы ў маёнтку былі аддалены ад раскіданых і церазпалосных угоддзяў, не хапала ворыва і пад яго засвойваліся сухадольныя сенакосы, а ў многіх эканоміях захоўвалася трохполле [8, с. 4, 17].

У маёнтках былі разнастайныя пабудовы, замежны і лепшы расійскі гаспадарчы інвентар (плугі Сака, Экерта, брабантскія і простыя бароны, сеялкі Эльворці і Мендэля, інш.) [8, с. 6—7]. У валоданні было 10 малацілак, з якіх 7 і спецыяльная майстэрня для інвентару засяроджваліся менавіта ў Чэрвонскім маёнтку. Таксама было да 1,5 тыс. валоў і 1 тыс. коней, існаваў конны завод з чыстакроўнымі рысакамі [8, с. 8]. Характэрна, што валы не вырошчваліся ў маёнтках, а набываліся ў суседніх губернях. За 4 гады іх рэсурс выпрацоўваўся, і яны год адкормліваліся на забой пры вінакурнях, што існавалі пры цукровых заводах.

Наяўныя дамовы на куплю зямлі паказваюць, што Ф. А. Цярэшчанка прыкупаў у свой час зямлю ў ваколіцах заводаў дзеля іх забеспячэння сыравінай і не лічыўся пры гэтым з выдаткамі. Так, з дамоў бачна, што ім праплочвалася запазычанасць па залогу памешчыкам, а сялянам пры размежаванні даваліся адступныя так, што тыя нават адмаўляліся на карысць новага ўласніка ад сваіх пасеваў [11, л. 1; 12, л. 2—12; 13, л. 1—4].

У той жа час ведамасць па паляводству за красавік — май 1889 г. паказвае, што ўласнік аддаваў перавагу іспольшчыне пры апрацоўцы палёў, бо яна патрабавала на 1/3 менш выдаткаў, чым арганізацыя працы эканоміяй (з прыцягненнем сеялак і іншага перадавога інвентару) [14, л. 1]. Выяўляецца, што, у цэлым, пры Ф. А. Цярэшчанку ў Каравінецкім маёнтку трохполле было распаўсюджана на 80 %, у Чэрвонскім — на 64 % поля [15, л. 43 адв.— 46]. Усё гэта кажа аб перавазе ў гаспадарчай практыцы маёнткаў менавіта апрацоўкі зямлі сялянамі з характэрнай для іх адсталай агракультурай. Апрача таго, заўважана, што агульная плошча паказана на 6,8 % меншая за наяўную па асобных эканоміях Каравінецкага маёнтка, і тое, што 68 % ворыва ў гэтым маёнтку здавалася ў арэнду сялянам. Характэрна, што датычна канкрэтных умоў Каравінецкага маёнтка цяжка ўстанавіць, што першасна: альбо церазпалосіца і раздробленасць угоддзяў у сілу спецыфікі палескіх ландшафтаў, альбо тое, што большая частка зямлі маёнтка знаходзілася ў карыстанні сялян. Мяркуем, што спецыфічныя ўмовы мясцовасці ўсё-такі мелі вызначальны ўплыў, інакш Ф. А. Цярэшчанка, які, як мы бачылі, не лічыўся з памерамі выдаткаў, паспрабаваў бы пашырыць землекарыстанне эканоміі ў рамках свайго землеўладання. Не аправяргае дадзенага меркавання і тая акалічнасць, што было выгадна з пункту гледжання максімалізацыі прыбытку здаваць зямлю ў арэнду сялянам, якія пакутавалі ад «зямельнага голаду». У такім разе, самі ўмовы мясцовасці стваралі вострую патрэбнасць ва ўгоддзях, фарміруючы высокі попыт і арэндныя кошты.

Арэндныя дамовы за 1880—1881 гг. паказваюць, што ў той час цукрапрамысловец імкнуўся заахвоціць сялян да вытворчасці цукровых буракоў: за кожную адданую пад буракі дзесяціну давалася прэмія ў 10 руб. як задатак. Разам з тым нарміравалася ўзнагарода ў 1,2 руб. за 12 пуд. здадзеных буракоў. Заўважана, што арандатары-пасэсары заахвочваліся лепш: прэмія за 1 дзес. складала 15 руб., а ўзнагарода за 12 пуд. — 1,25 руб. [16, л.1—33]. Ужо нашчадкі Ф. А. Цярэшчанкі (ён памер 15 чэрвеня 1894 г.) аддавалі перавагу дамовам менавіта з пасэсарамі ці памешчыкамі, асабліва з Бярдзічаўскага павета, дзе ўраджайнасць буракоў была вышэйшаю, чым у Жытомірскім павеце (130 і 108 ц./га) [17, л. 1—75 адв.]. Паказальна, што акцэнт у дамовах рабіўся на тое, каб падрадчыкі своечасова (да 20 кастрычніка) і менавіта Цярэшчанку, а не іншым скупшчыкам, прадавалі сыравіну па агавораных коштах. Яшчэ А. І. Ярашэвіч у пачатку ХХ ст. адзначаў, што на мяжы ХІХ—ХХ ст. адбылася «эмансіпацыя цукровых заводаў ад даўшых ім жыццё латыфундый». З-за ненадзейных паставак буракоў сялянамі па дамовах і аграрнага руху галоўную ролю ў забеспячэнні заводаў сыравінай пачалі адыгрываць менавіта плантацыі падрадчыкаў. Звычайна імі былі пасэсары [18, с. 5, 10, 20]. Было вядома, што па кантрактах Каравінецкага завода сяляне замест 1005 дзес. засеялі 580 дзес., ды і вырашчаны ўраджай, у абыход дамоваў, збывалі камісіянерам з суседніх заводаў, а не на «свой» завод, які выплочваў досыць малую ўзнагароду за буракі [18, с. 20]. Пры ненадзейнасці знешніх крыніц сыравіны Цярэшчанкі, між тым, не вырашыліся і не здолелі стварыць уласную сыравінную базу. Аднак вядома, што нават у абмежаваных маштабах (738 дзес. або 7,5 % ад 9834,5 дзес. пасяўной плошчы ў абодвух маёнтках у 1889 г.) плантацыі цукровых буракоў Ф. А. Цярэшчанкі, разам з зерневай гаспадаркай, былі важнейшым лакальным цэнтрам вытворчасці і прыцягнення рабочай сілы на Палессі (штогод болей 500 чал.) [8, с. 13, 17, 38; 19, с. 77]. Дадзеныя паказваюць скарачэнне ўраджайнасці і пасеваў цукровых буракоў, але прагрэс у вытворчасці пшаніцы (табл. 1).

Табліца 1

Гаспадаранне  ў  Каравінецкім  і  Чэрвонскім  маёнтках

Адзначана, што плошча ўгнойваемага поля ў маёнтках (1030 дзес.) суадносілася менавіта з пасевамі пшаніцы [8, с. 18]. Разам з тым ураджайнасць зерневых, што вырасла амаль удвая, заставалася досыць нізкай, асабліва аўсу. У той жа час прыбытковасць гаспадаркі зазнала рост у 1,4 раза і рост рэнтабельнасці на 1/3 (табл. 2) [8, с. 36].

Табліца 2

Даходы  Чэрвонскага  і  Каравінецкага  маёнткаў  у  1890-я гг.

Такім чынам, назіраўся ўжо ў 1880-я гг. крызіс росту ў цукровай галіне, які — на прыкла­дзе палескіх прадпрыемстваў Цярэшчанкі — не ў малой ступені залежаў ад крызісу паставак сыравіны. Па часе тое супала з крызісам перавытворчасці ў галіне ў рамках усёй Расійскай імперыі. Як вынік, у красавіку 1887 г. В. А. Бабрынскі, А. М. Патоцкі, І. М. і Ф. А. Цярэшчанкі, І. М. Бродскі — цукровыя магнаты Паўднёва-Заходняга краю — ініцыявалі стварэнне Саюза цукразаводчыкаў. Гэта была першая манаполія ў Расіі. Да 1895 г. яна ахапіла 227 цукровых заводаў, або 92,5 % прадпрыемстваў галіны. У аснове манаполіі ляжала жорсткае нарміраванне аб’ёмаў вытворчасці, увесь лішак павінен быў экспартавацца. Апошняе пры тым, што на сусветным рынку на той час кошты на прадукцыю былі ніжэйшыя, чым на ўнутраным расійскім рынку. Толькі з 1890 г. была ўведзена невялікая штогадовая норма прыросту да квотаў вытворчасці. «Дадатковая дамова» Саюза цукразаводчыкаў у 1888 г. гарантавала вядучым у той момант вытворцам захаванне заваёваных пазіцый у галіне, высокую норму прыбытку і закрывала доступ новым прадпрымальнікам. Таму выснова І. М. Камянецкай, што манаполія стала перашкодай у далейшым развіцці галіны, падаецца слушнай [20].

Можна гаварыць аб існаванні пэўнай мадэлі арганізацыі менеджменту ў маёнтках Ф. А. Ця­рэшчанкі. Выявілася, што ў Каравінецкім і Чэрвонскім маёнтках мелася агульная кантора ўпраўлення ў Чэрвонскім маёнтку, якая, у сваю чаргу, падпарадкоўвалася Галоўнай канторы ў Кіеве. Паводле апісання маёнткаў вялася строгая і разгалінаваная (табелі рабочых, падзёншчыкаў, нарад працам, прыходаў і расходаў, інш.) бухгалтарская справаздачнаць [8, с. 35—36]. Толькі мізэрная частка гэтага дакументаабароту захавалася. Якасць гэтага ўліку, на прыкладзе справаздачы бухгалтара Галоўнай канторы К. П. Кардаса 1882 г., была досыць сумніўная: лагічная непаслядоўнасць, рознасць і супярэчнасці ў рахунках, прыблізныя лічбы апошніх [21, л. 1—2]. Сам Фёдар Арцем’евіч унікаў у справы сваіх маёнткаў і прадпрыемстваў. Напрыклад, ён рэгламентаваў, як адбіраць племянных бычкоў і авёс для пасеву, якім павінен быць абед рабочых, як карміць жывёлу [15, л. 1—2, 31—32].

Толькі яго асабістымі якасцямі і руплівасцю гэты гіперцэнтралізаваны механізм працаваў дастаткова эфектыўна. Пункты яго «Правіл для Чэрвонскай Галоўнай канторы» патрабавалі ад служачых своечасовага, дакладнага і падрабязнейшага ўліку па гаспадарцы, а таксама строгай службовай субардынацыі: 1) першым абавязкам служачых з’яўляецца своечасовае і дакладнае вядзенне справаздачнасці і рахункаводства; 2) распараджэнне па справах у канторы і над служачымі прадстаўляецца галоўнаўпраўляючаму і бухгалтару; 3) прыём на працу адбываецца толькі па распараджэнню Галоўнай канторы і галоўнаўпраўляючага, звальненне — таксама, але па заяве бухгалтара; 4) штат служачых зацвярджаецца толькі Галоўнай канторай; 5)        служачыя абавязаны хадзіць у царкву; 6) галоўнаўпраўляючы можа пры неабходнасці прыцягнуць служачых да працы ў святочныя і выхадныя дні; 7) адзін раз у месяц галоўнаўпраўляючы павінен правяраць прыход і не меней двух разоў — расход; рахункі павінны правярацца бухгалтарам, які адказваў за ўвесь улік; усе выдаткі павінны зацвяр­джацца ў Галоўнай канторы ў Кіеве па прадстаўленню з месцаў [15, л. 18—18 адв.].

Болей таго, менавіта Галоўная кантора ў Кіеве павінна была санкцыянаваць продаж і пакупку ўсіх тавараў у маёнтках [6, л. 9]. Цікава, што падобныя ж «купецкія» рысы былі ўласцівы іншым паспяховым цукрапрамыслоўцам-украінцам таго часу — Яхненка і Семірэнка. Паводле В. Г. Сарбея, менавіта рэлігійная маральная працоўная этыка, цяга да перадавых тэхналогій, цяга да ведаў — забяспечылі поспех прадпрымальнікаў [22].

Тую ж тэндэнцыю да падрабязнага і ўзаемнага кантролю розных службаў вотчыннай адмі­ністрацыі адлюстроўваў і штат службы 1886—1887 гг. у маёнтках Цярэшчанкі, дзе не былі ўлічаны рабочыя на заводах, у эканоміях і Чэрвонскім цукровым заводзе [8, с. 35; 15, л. 12—17]. Усяго налічваецца 193 служачых. Разгалінаваная структура (упраўляючы і яго памочнік, касір, рахункаводы, «старшыя» па аб’ектах і справах, наглядчыкі, вартаўнікі) былі ва ўсіх маёнтках і заводах. Суадносячы лічбы, можна ацаніць агульны штат службы ў абодвух маёнтках у 250 чалавек. Заўважым малую ролю лясной службы — 18—23 % ад ліку служачых. Вядома, што ў Чэрвонскім маёнтку лес і хмызняк складаў 27,5 % плошчы, у Каравінецкім — 59 % [8, c. 4]. Такім чынам, лясная плошча ў абодвух маёнтках складала 43 % або 14,2 тыс. дзес. Значыць, на кожнага служачага лясной адміністрацыі прыходзілася да 320 дзес. або да 400 дзес. на кожнага ляснога вартаўніка. Вядома, што гэта ў 2,2 раза пераўзыходзіла сярэднія паказчыкі для еўрапейскай часткі Расіі таго часу (850 дзес. на лясны абход) [23, с. 54]. Таму зразумела, чаму ў апісанні маёнткаў і ў дакладзе ляснічага Клімашэўскага прадстаўлены дрэнны стан лясоў у Цярэшчанкаў [8, с.34; 24, л.1 адв. — 5].

Датычна ж нашчадкаў Ф. А. Цярэшчанкі заўважым, што магчымасці манапольна атрымоўваемага прыбытку спынілі прагрэс у палявой гаспадарцы іх маёнткаў. Бюджэтная ведамасць па Галоўнаму ўпраўленню за 1911 г. паказвае, што менавіта цукровыя заводы прыносілі ў Каравінецкім і Чэрвонскім маёнтках 1/2—3/4 даходаў уласнікам. Пры гэтым даходы ад арэнды зямлі сялянамі ў Чэрвонскім маёнтку (спадчына Ф. Ф. Цярэшчанкі) у 3 разы перавышалі даходы ад гаспадаркі эканоміі, а ў Каравінецкай эканоміі (уласнасць усіх 4 спадкаемцаў Ф. А. Цярэшчанкі) вотчынная гаспадарка зусім адсутнічала [25, л. 1 адв. — 10]. Падобным жа чынам характарызаваліся і іншыя маёнткі Цярэшчанкаў. Як вынік, можна гаварыць аб тым, што нашчадкі Ф. А. Цярэшчанкі згубілі той прадпрымальніцкі імпэт, што меў іх родзіч. Дабрабыт нашчадкаў Ф. А. Цярэшчанкі ў значнай меры следаваў з «інерцыі» гаспадарчага механізму, закладзенага іх папярэднікам. Той высокі ўзровень выдаткаў, які гэтыя спадкаемцы сабе дазвалялі, не мог мець іншай перспектывы, як крызіс і падзенне гаспадаркі.

1 Заўвага. Разлікі ажыццёўлены на падставе выбаркі з 18 вопісаў 17 фондаў, што датычацца землеўласніцкіх родаў з Правабярэжжа Украіны: ф. 48, 49, 236, 239, 240, 249, 241, 243, 257, 259, 741, 748, 960, 2216, 2217, 2219 ЦДІАК (Центральний державний історичний архів України у м. Київ).

2 Заўвага. 1 беркавец складаў 12 кг у Кіеўскай, Палтаўскай, Чарнігаўскай, Падольскай губернях на той час.

ЛІТАРАТУРА

1.    Буравченко, Р. В. Історични умови становлення та розвиток цукровоп промисловості в Украпні (ХІХ — початок ХХ ст.).: дис. … канд. істор. н.: 07.00.01 / Р. В. Буравченко; Черкаськй держ. технолог. ун-т. Черкаси, 2005. 200 арк.

2.    Указатель русской литературы по описанию отдельных русских частновладельческих хозяйств. 1765—1902 гг. / сост. П. Богданов. СПб. : Тип. В. Киршбаума, 1904. 116 с.

3.    Ковалинский, В. В. Семья Терещенко / В. В. Ковалинский. Киев : Пресса Україны, 2003. 388 с.

4.    Доник, О. М. Родина Терещенків в історії доброчинності / О. М. Доник. Київ : Інститут історії НАН України, 2004. 314 с.

5.    Вся Россия. Русская книга промышленности, торговли, сельского хозяйства и администрации. Адрес-календарь Российской империи: в 2 т. [СПб.] : Изд-во А. С. Суворина, 1900. Т. 2. Отдел VI. С. 163—350.

6.    Центральний державний історичний архів України у м. Кипв (ЦДІАК). Ф. 803. Воп. 1. Спр. 834. Описание заводов и имений Н. А. Терещенко и наследников Ф. А. Терещенко. 1894—1903 гг.

7.    ЦДІАК. Ф. 803. Воп. 1. Спр. 441. Сравнительная ведомость расходов на производство сахара сахарными заводами Ф. А. Терещенко за 1890—1891 гг.

8.    Описание имений наследников Ф. А. Терещенко. Киев : Тип. П. Барского, 1900. 91 с.

9.    Краткое описание части Западного Полесья / сост. капит. Забелиным. Киев : Тип. Окружного штаба Киевского военного округа, 1883. 67 с.

10. Минарик, Л. П. «Статистика землевладения 1905 г.» как источник по изучению крупного помещичьего землевладения в России в начале ХХ века / Л. П. Минарик // Малоисследованные источники по истории СССР XIX — начала ХХ в. (Источниковедческий анализ). М. : Наука, 1964. С. 56—73.

11. ЦДІАК. Ф. 803. Воп.1. Спр. 251. Копия приговора сельского схода временнообязанных крестьян м. Червонное Житомирского уезда Волынской губернии об отказе от дополнительной пахотной земли и пользования помещичьим лесом. 1862 г.

12. ЦДІАК. Ф. 830. Воп.1. Спр. 256. Дело о покупке имения в с. Большие Машковцы Житомирского уезда Волынской губернии. 1872 г.

13. ЦДІАК. Ф. 803. Воп.1. Спр. 286. Дело о покупке имения в с. Княжине Житомирского уезда Волынской губернии. 1881—1882 гг.

14. ЦДІАК. Ф. 830. Воп.1. Спр. 404. Сведения об обработке свекловичных полей и плантаций, пахоте земли и посеве зерновых культур. 1872 г.

15. ЦДІАК. Ф. 803. Воп.1. Спр. 370. Правила ведения делопроизводства и хозяйства в имениях и заводах Ф. А. Терещенко. 1886—1887 гг.

16. ЦДІАК. Ф. 803. Воп. 1. Спр. 280-а. Условия, заключаемые с помещиками и крестьянами о посеве сахарной свеклы Червонского сахарного завода Ф. А. Терещенко. 1880—1881 гг.

17. ЦДІАК. Ф. 803. Воп. 1. Спр. 710. Условия, заключенные с помещиками и крестьянами о посеве и поставке сахарной свеклы для сахарных заводов наследников Ф. А. Терещенко. 1894 г.

18. Ярошевич, А. И. Очерки экономической жизни Юго-Западного края: в 5 вып. Вып. 5 / А. И. Ярошевич. Крестьянские плантации сахарной свеклы. Киев : Печатня С. П. Яковлева, 1912. 42 с.

19. Мельник, Л. Г. Про розвиток капитализму у великих поміщицьких господарствах Правобережної України (60—90-ті роки ХІХ ст.) / Л. Г. Мельник // Український історичний журнал. 1988. №. 10. С. 73—78.

20. Каменецкая, И. М. Возникновение монополии в свеклосахарной промышленности / И. М. Ка­менецкая // История СССР. 1965. № 6. С. 110—121.

21. ЦДІАК. Ф.803. Воп.1. Спр. 300. Доклад бухгалтера Главной конторы Кардаса К. П. о стоимости производства сахарного песка на Коровинецком и Червонском сахарных заводах. 1881—1882 гг.

22. Сарбей, В. Г. Начало украинского производственно-коммерческого предпринимательства. Фирма «Братья Яхненко и Семиренко» / В. Г. Сарбей // Экономическая история России ХІХ—ХХ вв.: современный взгляд. М. : РОССПЭН, 2000. С. 417—432.

23. Денисов, В. И. Леса России, их эксплуатация и лесная торговля / В. И. Денисов. СПб. : Тип. В. Киршбаума, 1911. 168 с.

24. ЦДІАК. Ф. 830. Воп.1. Спр. 65. Доклады лесничего В. И. Климашевского о состоянии лесничеств А. Н. Терещенко. 1910 г.

25. ЦДІАК. Ф. 830. Воп.1. Спр. 978. Счет прибыли и убытка имений, заводов и контор наследников Ф. А. Терещенко за 1911 г.

Summary

In this article investigate economic activity in estates «Czervonskoje» and «Korovineckoje» of Fedor Artem Tereshzenko and his successors at 1870-s — begin. of 20th cent. Following particular qualities of the estates management and business, modifications at economical specialization. General resume about that off transformation in large landowner and creation sugary monopoly be observed bias to stagnation in economy. Gradually business activity descend, instead of hers by show of rentier.