Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Монография сербского историка Петара Драгишича «Югославско-болгарские отношения. 1944—1948» посвящена одному из ключевых периодов в истории отношений двух соседних стран. Данная проблема или отдельные ее аспекты неоднократно освещались марксистской историографией как в Болгарии [1; 2; 3, с. 52—74], так и, особенно, в Югославии [4; 5; 6; 7; 8; 9; 10]. Научные исследования социалистического периода заложили хорошую основу научной разработки вопроса, однако они отличались методологической однобокостью и относительно узкой источниковой базой.

Общественно-политические трансформации начала 1990-х гг. в Юго-Восточной Европе и сопутствовавшие им «архивные революции» вывели проблему на новый уровень исследования и обобщений. Наибольшие достижения на данном этапе имеются у болгарских историков. М. Лалков проанализировал генезис идеи федерирования Болгарии, Югославии и Албании в рамках советского блока, а также все варианты попыток практической реализации этой идеи [11]. Д. Мичев сконцентрировался на македонском вопросе как ключевой проблеме болгаро-югославских отношений, решение которого путем объединения двух государств наибольшим образом мотивировало их в высшей мере активное политическое взаимодействие [12]. В. Ангелов впервые комплексно осветил политику насильственной македонизации населения болгарской части исторической Македонии — Пиринского края, призванную создать предпосылки для объединения Пиринской Македонии с югославской Народной Республикой Македония (НРМ) в рамках болгаро-югославской федерации [13]. В монографии Е. Калиновой и И. Баевой попытки создания Балканской федерации прослежены на широком фоне болгарских общественно-политических трансформаций со времен Второй мировой войны до настоящего времени [14].

Новая македонская историография, развивая традиции разработки проблемы в «югославской» Македонии, пополнилась монографией Н. Вельяновского, посвященной ключевой роли македонского вопроса в болгаро-югославских отношениях. Причем автор не остановился на рубеже 1948 г., когда получивший публичный аспект советско-югославский конфликт прервал далеко зашедший процесс интеграции. Н. Вельянов­ский включил в свой анализ и «поздний сталинский период» — вплоть до 1953 г., показав роль македонского фактора в новом болгаро-югославском разрыве [15].

Российская историография проблемы представлена капитальной коллективной монографией, подготовленной в 2004 г. в Институте славяноведения РАН. Е. Ю. Гуськова на фоне общегосударственных особенностей национальной политики в Югославии в 1944—1948 гг. показала сложные и противоречивые национальные процессы в НРМ [16, с. 464—466]. Ю. Ф. Зудинов, говоря о межэтнических отношениях в Болгарии, особо остановился на их македонском аспекте, характеризовавшемся волной македонского национализма в югославской Вардарской Македонии и насильственной македонизации в болгарской Пиринской Македонии. После долгого лавирования София восприняла концепцию И. Б. Тито о «македонской нации» в югославской части Македонии и «македонском меньшинстве» — в болгар­ской. Именно это во многом определяло характер и этапность создания «южнославян­ского государства, включенного в орбиту Москвы и простиравшегося от Адриатики до Черного моря» [16, с. 489—495].

В белорусской исторической науке проблема затронута в статьях автора данной рецензии. Рассмотрены истоки, а также особенности затяжного болгаро-югославского территориального конфликта и в межвоенный период, и в годы Второй мировой войны, и в ходе попыток послевоенного строительства Балканской федерации. Особый упор делается на советской концепции урегулирования и стремлении одновременно и комплексно решить в своих интересах оба болгаро-югославских конфликта, связанных с Македонией и Западными покраинами [17; 18; 19].

Монография П. Драгишича, таким образом, ликвидирует «отставание» сербской историографии в новом освещении ключевых проблем югославско-болгарских отношений в первые послевоенные годы, богатые драматичными и судьбоносными событиями. Она выполнена на основе внушительного пласта документальных источников из сербских архивов — Архива Югославии, Дипломатического архива, Архива Сербии, Архива военно-исторического института, Архива Иосипа Броз Тито. Автор привлек материалы югославской периодики, широкий круг документальных публикаций, мемуарных источников, включил в свой научный анализ около 60 исследований по теме сербских, болгарских, македонских, хорватских, немецких историков. Обращает внимание полное отсутствие в списке источников богатейших российских документальных сборников — «Отношения России (СССР) с Югославией. 1941—1945» (М., 1998), «Русский архив: Великая Отечественная. Красная Армия в странах Центральной, Северной Европы и на Балканах. 1944—1945», «Восточная Европа в документах российских архивов. 1944—1953: в 2 т.» (М., 1997—1998), «Совет­ский фактор в Восточной Европе. 1944—1953: в 2 т.» (М., 1999—2002), «Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949» (М., 1998). Не использованы исследования видных российских историков-балканистов. Это несколько обеднило научное поле автора, затруднило показ адекватного участия СССР в становлении югославско-болгарских отношений, выработке идеи и попытках практической реализации Балканской федерации, в последовавшем разрыве отношений между Болгарией и Югославией.

Монография состоит из трех пространных глав. В первой «От оккупанта до союзника (1944—1945)» рассмотрены совместные военные действия болгарских войск и Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ) по окончательному освобождению югославских земель. Формально союзничество было закреплено соглашением Тито с болгарским министром без портфеля Добри Терпешевым и посланником Петром Тодоровым 5 октября 1944 г. в румынском городе Крайове. Автор акцентирует внимание на том, что югославское руководство, проинструктированное из Москвы, приняло такую модель участия болгарских войск в военных действиях, которая не предполагала их подчиненности командованию НОАЮ (с. 21—27). Это давало возможность хотя бы частичной реабилитации Болгарии, являвшейся участником фашистской «оси» с марта 1941 по сентябрь 1944 г., позволяло ей улучшить свой международный имидж. Вместе с тем ряд источников свидетельствует о трудностях для югославов принять трансформацию образа болгарского оккупанта в образ болгарского союзника, да еще и освободителя. По-разному оценивался и военный вклад болгар (с. 27—31).

Установление новых режимов в Югославии и Болгарии в конце Второй мировой войны открыло новую главу в отношениях двух стран. Идеологическое единство КПЮ и БРП(к), а также их фактическая подчиненность советскому центру давали возможность строительства двусторонних отношений на целиком новых основах, свободных от груза прошлых конфликтов. Однако этому зачастую мешали новые инциденты, сопутствовавшие болгарским военным операциям в Югославии. Тем не менее Болгария и сама вносила существенный вклад в преодоление своего имиджа неприятеля. Это выразилось в оказании различных видов материальной поддержки югославам — военным обмундированием, работами по восстановлению коммуникаций, организацией медицинской помощи, поставками товаров по специальным кредитам. В начале 1945 г. в Болгарии была развернута массовая кампания по сбору гуманитарной помощи освобожденным югославским районам, которая затронула все слои болгарского общества. Наиболее известной была акция помощи 11 тысячам югославских детей из социально необеспеченных слоев (с. 40—46). Были установлены экономические, культурные, спортивные связи, начался обмен делегациями.

Наиболее деликатной проблемой стало рассмотрение различных проектов будущего федерирования. Однако развитие переговоров к январю 1945 г. было свернуто (а точнее, отсрочено) из-за вмешательства западных союзников. Для Англии южнославянская федерация угрожала бы ее интересам в Греции, а для США — во всем Восточном Средиземноморье. Приостановлению переговоров послужила и другая, внутренняя, причина — расхождение во взглядах югославского и болгарского руководства в вопросе о способе установления федерации, и особенно ее структуре. Югославия видела Болгарию седьмым субъектом своей формирующейся федерации, Болгария же стремилась к паритетной модели объединения двух стран. На деле, как уверен автор монографии, кроме абстрактной решимости объединиться, во всех остальных вопросах компромисс был труднодостижим или даже вообще невозможен (с. 79—80).

Традиционным пунктом противоречий был македонский вопрос. Он предстал в новых исторических реалиях и обстоятельствах, но, пережив все политические перемены в обеих странах, не утратил своей остроты и сложности. Официальная София поспешно признала Вардарскую Македонию в качестве югославской федеральной единицы. Однако поток критики в адрес югославской политики в этом крае исходил от болгарских оппозиционных сил, которые не были связаны условностями политкорректности по отношению к коммунистическим властям Югославии. Новым аспектом македонского вопроса стало требование Белграда присоединить Пиринскую Македонию к НРМ. София его отклонила, но демонстрировала готовность пойти на «македонизацию» населения Пиринского края. К объединению же двух частей Македонии Болгария была готова лишь в случае создания болгаро-югославской федерации. Причем желала возвратить Западные покраины (Тимошко, Цариброд, Босилеград, Струмица) с преимущественно болгарским населением, перешедшие к Королевству СХС по Нёйискому мирному договору (1919). Югославия остро и болезненно реагировала на любые попытки усиления болгарского влияния в Царибродском и Босилеградском срезах (уездах), что выразилось в вытеснении болгарского языка из системы образования и исключении этих районов из программ болгарской продовольственной помощи (с. 100—108).

Вторая глава «К установлению прочных связей (1946 — весна 1948)» начинается с рассмотрения ключевого события в политических отношениях двух стран — их совместных инициатив на Парижской мирной конференции 1946 г. Болгарская делегация получила (несмотря на определенные расхождения в позициях) существенную помощь от югославской делегации, представлявшей стан стран-победителей (с. 112—116). София получила свободу рук в деле возобновления переговоров о федерации лишь после подписания 10 февраля 1947 г. мирного договора и признания своего правительства западными странами. Болгаро-югославские переговоры возобновились в начале августа на озере Блед и завершились в конце ноября 1947 г. в Евксинограде. Их результатом стало подписание Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, а также комплекса сопутствующих соглашений. Все документы принимались в помпезной атмосфере, обеспеченной пропагандистской поддержкой СМИ (с. 120—131, 136—141). По сообщениям югославского посольства в Софии, болгарское общество было подготовлено и ожидало образования Южнославянской федерации. Новый статус югославско-болгарских отношений рассматривался и как возможное начало формирования советского военно-политического блока на Балканах и во всей Восточной Европе.

Период 1946 — весны 1948 г. был плодотворным этапом в культурных и экономических связей. В мае 1947 г. была подписана конвенция о сотрудничестве в области культуры и образования. Амбициозные планы экономического сотрудничества были обсуждены еще в Бледе, что было особенно важно для Болгарии, отличавшейся более медленным ростом народного хозяйства. Экономическое соглашение было заключено 1 августа 1947 г. Смешанные комиссии стали разрабатывать планы сотрудничества в различных сферах. Особенно это касалось координации планирования, общего использования ресурсов и переработки сырья, научного сотрудничества, обмена специалистами.

Ради укрепления союзнических отношений с Югославией Болгария была вынуждена пойти на некоторые уступки в маке­дон­ском вопросе. Новую политику в Пиринском крае официально закрепили в августе 1946 г. решения X пленума ЦК БРП(к). София была не готова к воссоединению болгарской и югославской частей Македонии, но решительно пошла на укрепление македонского национального самосознания в крае, фактически отказавшись от традиционной политики непризнания македонского этноса. Здесь появилась македонская библиотека, македонская пресса (газета «Пиринско дело» начала печатать ряд текстов на македонском языке). Болгарские власти перестали препятствовать самоназванию «македонец» в ходе переписи населения. Однако югославская сторона, несмотря на эти болгарские уступки, сохранила критическое отношение к болгарской политике в Пирин­ской Македонии, в том числе и в период дискуссий по проекту новой конституции Болгарии. Политика «македонизации» болгар­ской части Македонии особенно усилилась после переговоров в Бледе. Была предпринята попытка ввести преподавание македонского языка в Пиринском крае, для чего туда прибыло около 100 учителей из НРМ, что явилось высшей точкой этой политики (с. 171—195).

Однако большие ожидания не оправдались. Вскоре выяснилось, что Евксиноград и договор о дружбе были высшей точкой сближения двух соседних государств. Поскольку вопрос о федерации не был решен, то было отложено и определение статуса Пиринской Македонии. В начале 1948 г. открылся последний этап двусторонних переговоров о федерации (на этот раз с присоединением к ней и Албании), инициированный Москвой. Однако «план Сталина», воспринятый Софией, не был принят Белградом. Югославское руководство существенно изменило свое отношение к идее федерации, усматривая в ней помеху югославской независимости и экономическим интересам.

Третья глава «Резолюция Коминформа — начало вражды» в двух своих параграфах «Государства в конфликте» и «Люди в конфликте» посвящена анализу причин и механизма болгаро-югославского разрыва. Еще с весны 1948 г. в Болгарии началось критическое переосмысление собственной политики в Пиринском крае, шедшей в ущерб национальным и государственным интересам. Антиюгославская же резолюция Коминформа от 28 июня 1948 г., которая придала публичный аспект советско-югославскому конфликту, оказала определяющее влияние на болгарское руководство. Она освободила Болгарию от необходимости ради сближения с Югославией идти на дальнейшие уступки в своей части Македонии.

Болгария, как и другие страны формирующегося советского блока, оказалась в этом конфликте на стороне СССР, что привело к стремительным изменениям в болгаро-югославских отношениях. Югославские надежды на возможную поддержку Софии рассеялись уже на этапе переписки между руководством КПЮ и ВКП (б). Хотя югославские источники говорят о различных точках зрения на развитие конфликта в болгарском руководстве, официальная София строго следовала политике Коминформа, а точнее — Советского Союза, по отношению к Тито и Югославии (с. 197—205). По инициативе Болгарии были прекращены экономические и культурные связи с Югославией. По решению XIV пленума ЦК БРП (к) в середине июля 1948 г. была прекращена политика «македонизации», македонские школы и библиотеки были закрыты.

В конце 1949 г. в ходе политического судебного процесса над Трайчо Костовым антиюгославская пропагандистская кампания в Болгарии достигла своего пика. Вскоре в ответную медийную войну включилась и Югославия. Резко обострилось положение на границе — обе стороны обвиняли друг друга в провокациях, объявлялось об аресте лазутчиков, преследовались граждане сопредельного государства, шли военные приготовления (с. 214—228). По согласованию с Москвой Болгария 1 октября 1949 г. денонсировала договор о дружбе с Югославией, чем лишь формально подтвердила существующее положение дел.

Урегулирование советско-югославских отношений после 1953 г. открыло дорогу и нормализации отношений между НРБ и ФНРЮ. Однако идея федерирования двух государств, которая не была реализована во второй половине 1940-х гг., больше никогда не ставилась в политическую повестку дня.

В целом следует отметить высокий уровень монографии П. Драгишича, отражающей сегодняшние достижения исторической славистики. Книга заслуживает высокой оценки по методу исследования, приведенной аргументации, сделанным выводам. Монография П. Драгишича в ряду других исследователей проблемы позволяет максимально полно осветить примечательную попытку объединения двух государств на основе общих идеологических ценностей, а также во имя урегулирования имевшегося между ними национально-территориального конфликта. Попытку тем более примечательную, что ни предшествующие, ни последующие опыты подобного свойства в новейшей истории Европы не были успешными.

Литература

1. Панайотов, Любомир. Македонският въпрос и българо-югославските отношения / Любомир Панайотов, Костадин Палешутски, Добрин Мичев. София : Издателство «Христо Ботев», 1987. 127 с.

2. Даскалов, Георги. Българско-югославски политически отношения, 1944—1945 г. / Георги Даскалов. София : Университетско издателство «Св. Кли­мент Охридский», 1989. 330 с.

3. Иисусов, Мито. Сталин и България / Мито Исусов. София : Университетско издателство «Св. Климент Охридский», 1991. 226 с.

4. Чинго, Никола. Политиката на БРП (к) спрема македонското прашање во периодот 1944—1948 / Никола Чинго. Скопје : Наша књига, 1976. 285 стр.

5. Mojsov, Lazo. BRP (k) i makedonsko nacionalno pitanje / Lazo Mojsov. Skopje : Naša kniga, 1978. 285 str.

6. Nešović, Slobodan. Bledski sporazumi: Tito — Dimitrov (1947) / Slobodan Nešović. Zagreb : Globus, 1979. 261 str.

7. Skakun, Milan. Jugoslovensko-bugarski odnosi / Milan Skakun. Beograd : Jugoštampa, 1979. 246 str.

8. Jugoslovensko-bugarski odnosi u XX veku: zbornik radova / urednik Živko Avramovski. Beograd : Institut za savremenu istoriju, 1980. 380 str.

9. Avramovski, Živko. Devet projekata ugovora o jugoslovensko-bugarskom savezu i federaciji (1944—1947) / Ћivko Avramovski // Istorija 20. veka. 1983. № 2.

10. Petranović, Branko. Balkanska federacija 1943—1948 / Branko Petranović. Beograd : Zaslon, 1991. 206 str.

11. Лалков, Милчо. От надежда към разочарование: Идеята за федерацията балканския югоисток (1944—1948 г.) / Милчо Лалков. София : Век, 1994. 304 с.

12. Мичев, Добрин. Македонският въпрос и българо-югославскитея отношения, 9 септембри 1944—1949 / Добрин Мичев. София : Университетско издателство «Св. Климент Охридский», 1994. 509 с.

13. Ангелов, Веселин. Хроника на едно национално предателство: Опитите за насилствено денационализиране на Пиринска Македония (1944—1949 г.) / Веселин Ангелов. Благоевград : Университетско издателство «Неофит Рилски», 1999. 314 с.

14. Калинова, Евгения. Българските преходы 1939—2005 / Евгения Калинова, Искра Баева. София : Парадигма, 2006. 542 с.

15. Велjановски, Новица. Македониjа во jугословенско-бугарските односи (1944—1953) / Новица Велjановски. Скопjе : Институт за национална историjа, 1998. 301 стр.

16. Национальная политика в странах формирующегося советского блока. 1944—1948 / В. В. Марьина (отв. ред.). М. : Наука, 2004. 551 с.

17. Салькоў А. П. Балгара-югаслаўскія тэрытарыяльныя супярэчнасці ў савецкай палітыцы на Балканах (1941—1945) / А. П. Салькоў // Веснік БДПУ. Серыя 2. 2007. № 3. С. 37—41.

18. Сальков, А. П. Болгаро-югославский территориальный конфликт в советской концепции послевоенного урегулирования (1945—1948) / А. П. Сальков // Веснік БДУ. Сер. 3. 2008. № 1. С. 21—24.

19. Сальков, А. П. Территориальная проблема в болгаро-югославских отношениях (1919—1949 гг.) / А. П. Сальков // Вопросы истории. М., 2008. № 5. С. 46—63.

А. П. Сальков, заведующий кафедрой истории южных и западных славян БГУ, кандидат исторических наук, доцент

Рыхлік Я.

Рыхлик Ян — профессор Института чешской истории философского факультета Карлова университета (Прага, Чехия), доктор исторических наук

Пра славацка-балгарскія ўзаемадачыненні існуе цэлы шэраг даследаванняў і навуковых прац рознай значнасці [1—6]. Мэтай наступнага даследавання з’яўляецца спроба паглыбіць нашы веды пра гэтыя дачыненні і разгледзець іх у больш шырокім кантэксце міжнародных стасункаў і славацкага ды балгарскага развіцця падчас Другой сусветнай вайны.

У 1918—1939 гг. славацка-балгарскія ўзаемадачыненні развіваліся ў межах дачыненняў чэхаславацка-балгарскіх. Хоць знешняя палітыка Чэхаславакіі вызначалася ў Празе і славакі мелі на яе толькі абмежаваны ўплыў, у канкрэтным выпадку трэба сказаць, што менавіта праз Славакію Балгарыя і Чэхаславакія апынуліся ў супрацьлеглых групоўках. Чэхаславакія была плодам Версальскай сістэмы і таму паслядоўна адмаўляла ўсе спробы перагляду сусветных дамоў. Таму ажно да наступлення нацыянал-сацыялісцкай дыктатуры ў Германіі ў 1933 г. для Чэхаславакіі і адначасова для Славакіі галоўнай праблемай быў венгерскі рэвізіянізм і спробы Будапешта змяніць славацка-венгерскую мяжу, усталяваную Трыянонскай мірнай дамовай у 1920 г. Відавочна, натуральнымі саюзнікамі Чэхаславакіі сталі тыя краіны, якія, прымаючы пад увагу вынікі Першай сусветнай вайны, таксама мусілі асцерагацца венгерскага рэвізіянізму, гэта значыць Румынія і Югаславія. З гэтымі дзяржавамі Чэхаславакія мела падпісаныя саюзніцкія дамовы, сістэма якіх увайшла ў гісторыю пад назвай «Малая канвенцыя» (Petit Entance).

Становішча Балгарыі было іншым. Нязменнай мэтай балгарскай палітыкі ўжо з ХІХ ст. было паступовае здабыванне тых земляў, якія паводле першапачатковай руска-турэцкай мірнай дамовы, падпісанай 3 сакавіка 1878 г.¹ ў Сан-Стэфана ², мусілі ўтварыць самастойную Балгарыю, але якія пастановай дзяржаў-гегемонаў на кангрэсе ў Берліне ўлетку таго ж года былі вернуты Асманскай імперыі. Перадусім мелася на ўвазе Македонія. Гэтую мэту атрымалася рэалізаваць толькі часткова. У 1912—1913 гг. Балгарыя разам з Сербіяй, Грэцыяй і Чарнагорыяй перамаглі туркаў у першай балканскай вайне і захапілі частку фракійскага ўзбярэжжа каля Эгейскага мора, але Македоніі не здабылі. Пасля гэтага ўзнік канфлікт паміж былымі саюзнікамі — Балгарыяй і Сербіяй з Грэцыяй, да якіх далучыліся таксама Румынія і Турцыя. Вынікам была нядоўгая другая балканская вайна ўлетку 1913 г., у якой Балгарыя пацярпела паражэнне. Паводле Бухарэсцкага міру 10 жніўня 1913 г.³ да Румыніі адышла Паўднёвая Добруджа, а ад Македоніі Балгарыя атрымала толькі невялікую частку ў горным масіве Пірын (так званая Пірынская Македонія). Самую значную частку атрымалі Сербія (Вардарская Македонія) і Грэцыя (Эгейская Македонія). Паколькі Сербія (а пазней і Грэцыя з Румыніяй) у Першай сусветнай вайне выступіла на баку Антанты, Балгарыя, кіруючыся жаданнем перагляду Бухарэсцкага міру, уступіла ў ваенны канфлікт на баку гегемонаў — Германіі, Аўстра-Венгрыі і Турцыі. Балгарская армія на пачатку 1915 г. брала ўдзел у паходзе супраць Сербіі, а пазней, у 1916, — супраць Румыніі і ўрэшце супраць Грэцыі. З гледзішча стратэгічнага рабіўся лёсавызначальны выбар і вялікая памылка балгарскай палітыкі. Аб’яднанне з нямецка-аўстрыйскім блокам дало магчымасць займець на некаторы час землі, страчаныя ў 1913 г., але тым большыя тэрытарыяльныя страты былі потым, у выніку паражэння дзяржаў-гегемонаў. Сусветным пагадненнем у Нёі-сюр-Сэн, падпісаным 27 лістапада 1919 г., былі не толькі пацверджаны межы Румыніі, усталяваныя Бухарэсцкім мірам, але да таго ж Балгарыя страціла яшчэ большую частку фракійскага ўзбярэжжа Эгейскага мора на карысць Грэцыі, а на карысць Сербіі, або будучай Югаславіі (тады Каралеўства СХС, г. зн. Kraljevina Srba, Hrvata i Slovinaca), — так званыя заходнія ўскраіны (вобласць паблізу Царыброда і Басілеграда) і ў Пірынскай Македоніі вобласць Струміца. У міжваенны перыяд балгарская палітыка была скіравана на выкарыстанне супярэчнасцей паміж дзяржавамі і дасягненне такім чынам прынамсі частковага перагляду Нёіскага міру. Гэта збліжала Балгарыю з Венгрыяй, якая таксама была зацікаўлена ў пераглядзе мірных пагадненняў і тагачасных межаў. У канцы міжваеннага перыяду Балгарыя паступова зблізілася з нацыянал-сацыялісцкай Германіяй, у якой бачыла галоўную рэвізіянісцкую сілу. Знешняя палітыка Чэхаславакіі ў дачыненні да Сафіі ў сувязі з гэтым мела выразны характар: Балгарыя мусіла адмовіцца ад патрабавання перагляду мірных дамоў і прызнаць статус-кво Македоніі. Унутранае палітычнае развіццё Балгарыі, дзе ў 1930-х гг. канчаткова ўсталявалася царская⁴ дыктатура Барыса III (1918—1943), названая «рэжымам без палітычных партый», нягледзячы на гэта, ва ўзаемадачыненнях паміж Прагай і Сафіяй адыгрывала нязначную ролю⁵.

Мюнхенскае пагадненне 30 верасня 1938 г. Балгарыя сустрэла як першую праяву перагляду версальскай сістэмы. Удзел Балгарыі ў яго падрыхтоўцы ў Мюнхене быў не толькі пасіўным: Барыс ІІІ наведаў 22 верасня Берлін, дзе меў размову з Гітлерам. 25 верасня Барыс звярнуўся з лістом да брытанскіх улад з «рэкамендацыяй» прымусіць Чэхаславакію ў мэтах «захавання міру» саступіць Германіі памежныя землі. З вялікай прыязнасцю быў сустрэты праз месяц венскі арбітраж, паводле якога другая Чэхаславацкая рэспубліка мусіла аддаць Венгрыі поўдзень Славакіі і Падкарпацкай Русі. Балгарская ўлада на чале з царскім чыноўнікам і дыпламатам Георгіем Кёсеіванавым не хавала сваёй упэўненасці, што з дапамогай Германіі зможа змяніць межы на Балканах на карысць Балгарыі [7, s. 392—396].

Але ўзнікненне Славацкай дзяржавы 14 сакавіка 1939 г. і далучэнне рэштак Чэхіі і Маравіі да Германіі ў форме так званага пратэктарату былі прыняты ў Сафіі без вялікага энтузіязму. У парушэнні Германіяй мюнхенскай дамовы балгарская ўлада бачыла небяспечны прэцэдэнт, які мог быць выкарыстаны і не на карысць Балгарыі. З іншага боку, Сафія не мела ні магчымасці, ні зацікаўленасці супрацьстаяць гэтаму кроку. Адразу ж пасля ўзнікнення пратэктарату Балгарыя змяніла сваю амбасаду ў Празе на генеральнае консульства, падначаленае амбасадзе ў Берліне, і папрасіла ў Auswärtigesamt (міністэрства замежных спраў імперыі) экзекватуру для свайго консула. Адначасова балгарскае Міністэрства замежных спраў паведаміла апошняму чэхаславацкаму амбасадару ў Сафіі Пракопу Максу, што царская ўлада не можа надалей прызнаваць яго дыпламатычны статус. Акрамя таго, кіраўнік сафійскай паліцыі палкоўнік Пантэў, вядомы як вялікі германафіл, даў зразумець Максу, што яго далейшае знаходжанне ў Балгарыіі наогул непажаданае. Невядома, ці была гэта асабістая ініцыятыва Пантэва, або кіраўнік паліцыі выконваў загад міністра ўнутраных спраў генерала Ніколы Нэдэва, а магчыма, і непасрэдны загад міністэрскага старшыні Кёсеіванава, які тады быў і міністрам замежных спраў. У любым выпадку Макса вырашыў пакінуць Сафію і з’ехаў у Парыж, дзе пазней стаў сябрам Чэхаславацкага народнага камітэта (ЧСНК). У выніковым рапарце чэхаславацкай тайнай службы пра абстаноўку ў Балгарыі для Эдварда Бэнэша адзначана, што балгарская ўлада не мае намеру памяркоўна ставіцца на сваёй тэрыторыі да любых дзеянняў, скіраваных на аднаўленне Чэхаславакіі, і што абстаноўка тут — у адрозненне ад Бялграда — неспрыяльная і для інфармацыйнай дзейнасці [8, c. 125—129].

Пытанне пра наладжванне дыпламатычных кантактаў паміж Славакіяй і Балгарыяй з’явілася ўжо ўвесну 1939 г. у сувязі з праблемай прызначэння балгарскага ганаровага консула ў Браціславе. Ганаровае консульства Балгарыі ў Браціславе было створана ў 1937 г. Пасаду ганаровага консула займаў павераны Францішак Міхера, прадпрымальнік чэшскага паходжання, родам з Костэлца-над-Лабай. Міхера валодаў фабрыкай у Старой Туры, дзе выраблялі цыстэрны, і меў шырокія гандлёвыя сувязі з Балгарыяй, куды, апрача сваіх вырабаў, пастаўляў таксама розныя машыны і тэхнічнае абсталяванне. Яго консульскі патэнт быў, зразумела, выдадзены яшчэ для чэхаславацкага ўрада, таму ў Славакіі ўзнікла пытанне, ці мае яшчэ гэты патэнт сілу. У існаванні консульства ў Славакіі, дзе жыло шмат балгарскіх садоўнікаў (градзінараў), балгарская ўлада была вельмі зацікаўлена. 2 жніўня 1939 г. балгарскае Міністэрства замежных спраў пастанавіла прызначыць Міхеру генеральным ганаровым консулам у Славацкай рэспубліцы са сталай сядзібай у Браціславе [9]. Таму Міхера 5 жніўня 1939 г. папрасіў міністра замежных спраў Фердынанда Дзюрчанскага аб прызнанні яго пасады балгарскага консула з умовай, што балгарская ўлада выдасць дадаткова новы консульскі патэнт [10]. Праз тры дні — 8 жніўня 1939 г. — Міхера паведаміў Дзюрчанскаму, што царская балгарская ўлада пастанавіла прызнаць Славацкую Рэспубліку дэ-факта і дэ-юрэ, пачынаючы ад 5 жніўня⁶ [11].

Відавочна, пастанову балгарскай улады Славакія прывітала. Некаторыя сумневы наконт прыдатнасці Міхеры да пасады ганаровага консула ў Славакіі на славацкім баку ўсё ж спараджала яго чэшская нацыянальнасць, пра якую ён адкрыта заяўляў. У сувязі з гэтым міністр замежных спраў Фердынанд Дзюрчанскі звярнуўся ў гандлёвую і прамысловую палату з просьбай выдаць інфармацыю пра Міхеру, а таксама ў паліцэйскую ўправу для высвятлення, ці прымальная гэтая асоба з пункту гледжання нацыянальных і дзяржаўных інтарэсаў Славацкай Рэспублікі. Адказ у гандлёвай і прамысловай палаце быў станоўчым, падкрэсліваліся найперш заслугі Міхеры ў экспарце славацкіх вырабаў на Балканы. У паліцэйскай управе таксама не мелі прынцыповых пярэчанняў [1, s. 21].

Аднак насуперак першапачатковаму абяцанню балгарскае Міністэрства замежных спраў урэшце адклала выдачу консульскага патэнту. Да таго ж сітуацыя ўскладнілася ў сувязі з пачаткам Другой сусветнай вайны. Славакія, звязаная з Германіяй так званай абарончай дамовай, уступіла ў вайну на баку Германіі і ўзяла ўдзел у ваеннай кампаніі супраць Польшчы. Таму месца Славакіі ў нямецкім блоку было відавочным і ніякіх сумненняў наконт яго быць не магло. Вялікабрытанія і Францыя, саюзнікі Польшчы, перапынілі ўсе сувязі са Славакіяй і адазвалі з Браціславы сваіх консулаў. Пазіцыя Балгарыі такой пэўнай не была. Спачатку, 15 верасня, Сафія абвясціла пра свой нейтралітэт у вайне паміж Германіяй і Польшчай, дакладней кажучы, паміж Германіяй і саюзнікамі Польшчы — Вялікабрытаніяй і Францыяй [14, c. 170]. Праз два дні СССР на падставе таемнай дамовы з нацыянал-сацыялісцкай Германіяй распачаў наступленне на Польшчу з усходу, вызначыўшы такім чынам яе лёс. Кіраўніцтва Балгарыі прыйшло да меркавання, што перавага на баку Германіі. У сувязі з гэтым у таемнай дырэктыве балгарскага Міністэрства замежных спраў ад 19 верасня адзначаецца, што, беручы пад увагу свае эканамічныя і палітычныя інтарэсы, Балгарыя не толькі не можа далучыцца да заходніх дэмакратычных дзяржаў у ваенных дзеяннях, але не будзе падтрымліваць іх палітычна ў балканскім пытанні. Балгарскі нейтралітэт, такім чынам, на будучыню выявіўся прыязным да Германіі. Гэтая дырэктыва мусіла ўмацаваць сувязі паміж Балгарыяй, Германіяй і яе саюзнікамі і, наадварот, абмежаваць балгарскія ўзаемадачыненні з англійска-французскім блокам, але так, каб Балгарыя мела магчымасць рэалізаваць свае даўнія мэты без непасрэднага ўдзелу ў вайне на нямецкім баку. Таму балгарская ўлада не толькі падтрымлівала дыпламатычныя кантакты з Лонданам і Парыжам, але, насуперак нямецкім пратэстам, пацвердзіла дыпламатычны статус польскага амбасадара ў Сафіі Адама Тарноўскага. З восені 1939 да пачатку 1941 г. ён узначальваў польскі эмігранцкі ўрад [15, p.185—186. 194]. Тут таксама варта шукаць тлумачэнне таго, што выдача консульскага патэнта была адкладзена. Паколькі консульскі патэнт не быў атрыманы, міністэрства Дзюрчанскага 9 лістапада 1939 г. паведаміла Міхеру, што ён будзе прызнаны толькі як часовы консул [16]. Для балгарскага міністэрства гэта сітуацыя была непрымальнай, і таму яно нарэшце згадзілася з прызначэннем Францішка Міхеры. 28 снежня 1939 г. ён нарэшце падаў консульскі патэнт з акрэдытацыяй для Славацкай рэспублікі і яму выдалі экзекватуру [17].

Адначасова з перамовамі наконт пасады Міхеры распачаліся і перамовы наконт наладжвання трывалых дыпламатычных кантактаў. 9 лістапада 1939 г. афіцыйная Сафія паведаміла, што ў будучым плануе заснаваць у Браціславе дыпламатычную місію [18]. Праз два тыдні — 23 лістапада — балгарскае міністэрства скіравала Дзюрчанскаму ноту, у якой паведамлялася пра намер стварыць у Браціславе балгарскую амбасаду. Але разам з тым у ноце звярталася ўвага на тое, што ў дзяржаўным бюджэце на 1940 г. не было вылучана ніякіх сродкаў на новае дыпламатычнае прадстаўніцтва, а паколькі менавіта ў той час у Балгарыі адбываліся парламенцкія выбары, меркаваць пра дадатковыя бюджэтныя змены не выпадала. Таму рэальнае адкрыццё амбасады было перанесена на больш спрыяльны час [19]. Пра магчымасць стварыць славацкае дыпламатычнае прадстаўніцтва ў Сафіі ў ноце не паведамлялася, таму славацкі бок успрыняў гэта як ціхую згоду. На пасаду славацкага амбасадара быў прызначаны д-р Ян Спіш’як, славацкі амбасадар у Будапешце. 25 лістапада балгарскі ўрад надаў Спіш’яку агрэман, і 9 снежня адбылася яго чарговая аўдыенцыя ў цара Барыса ІІІ. Пасля аўдыенцыі Спіш’як вярнуўся ў Будапешт. Правадзейным дыпламатычным прадстаўніком у Балгарыі 22 лютага 1940 г. стаў д-р Багуміл Піско, які заняў пасаду паверанага. Кар’еру дыпламата Багуміл Піско пачаў з 1932 г. ў пражскім Міністэрстве замежных спраў [1, s. 22—23]. Праз два месяцы — 12 красавіка 1940 г. — славацкая амбасада папрасіла экзекватуру для свайго ганаровага консула, якім быў Хрыста Ёкаў, балгарскі прадпрымальнік у Сафіі [20]. Балгарская ўлада задаволіла запыт і 16 мая 1940 г. выдала яму экзекватуру [21].

З балгарскага боку да прызначэння амбасадара не дайшло. Нягледзячы на тое, што Славакія і Балгарыя дыпламатычна прызнавалі адна адну, пасада балгарскага амбасадара ў Славакіі засталася вольнай. Балгарскія інтарэсы і надалей абараняў Міхера, які меў кантакты з балгарскай амбасадай у Будапешце і з генеральным консульствам у Празе. Толькі 22 жніўня ў Славакію прыбыў д-р Канстанцін Шышманаў, прафесійны дыпламат, які ў 1936—1938 гг. працаваў у балгарскай амбасадзе ў Празе і быў даволі добра знаёмы са славацкімі рэаліямі.Аднак на той час Шышманаў не меў дыпламатычнай пасады і фармальна быў прыватнай асобай. Пасаду консульскага сакратара заняў дыпламат д-р Кірыл Цонзараў⁷.

Летам 1940 г. ў Зальцбургу адбыліся славацка-германскія перамовы (28 ліпеня 1940 г.), якія прывялі да германскага ўмяшальніцтва ў славацкую палітыку. Прэм’ер-міністрам і міністрам замежных спраў Славакіі стаў Войцех Тука, прадстаўнік пранямецкай і нацысцкай палітычнай лініі. На яго думку, толькі беспярэчнае супрацоўніцтва з Германіяй было гарантыяй існавання Славацкай дзяржавы і абаронай ад далейшых тэрытарыяльных прэтэнзій з боку Венгрыі. Тука таксама быў упэўнены, што толькі нямецкая палітыка давала надзею на перагляд Венскага арбітражу і вяртанне прынамсі часткі паўднёвай Славакіі. Курс на супрацоўніцтва з Германіяй выявіўся таксама і ў далучэнні Славакіі да Пакта трох 24 лістапада 1940 г. Балгарыя таксама ў той час выразна схілялася на бок Германіі. Напрыканцы лета 1940 г. Сафія дасягнула першага вялікага поспеху. З дапамогай Германіі і СССР, пры ціхай згодзе заходніх саюзнікаў, 7 верасня 1940 г. у Краёве была падпісана дамова, паводле якой Балгарыі вярталася Паўднёвая Добруджа, страчаная пасля Бухарэсцкага міру ў 1913 г. Падчас перамоў паміж Балгарыяй і Румыніяй летам 1940 г. Румынія знаходзілася ў нявыгадным становішчы. 26 чэрвеня 1940 г. СССР змусіў Румынію саступіць Бесарабію і Букавіну, а 30 верасня арбітражнай пастановай Германіі і Італіі («другі венскі арбітраж») да Венгрыі адышла Паўночная Трансільванія. Хоць з фармальнага гледзішча Румынія аддавала Паўднёвую Добруджу добраахвотна, усё ж было зразумела, што гэтага не адбылося б без ціску Германіі. У балгарскай палітыцы дзякуючы гэтаму ўмацавалася пазіцыя германафільскіх колаў, набліжаных да прэм’ер-міністра прафесара Багдана Філава⁸, а таксама паглыбілася перакананне, што толькі з дапамогай Германіі магчыма рэалізаваць наступную частку рэвізіянісцкай праграмы — вяртанне выхаду да Эгейскага мора. Адначасова відавочна зблізіліся Балгарыя і Венгрыя, бо гэтыя краіны ў межах нямецкай сферы ўплыву дбалі пра вяртанне страчаных пасля Першай сусветнай вайны земляў, і гэта пры дапамозе Германіі часткова атрымалася. Славакія разам з Румыніяй, наадварот, у гэтай сферы належалі да пацярпелых краін, якія ў выніку падтрымкі Германіяй Балгарыі і Венгрыі страцілі частку сваёй тэрыторыі. Таму яны дбалі пра максімальна магчымае захаванне межаў часоў Першай сусветнай вайны, а там, дзе ўжо адбыліся змены ў выніку нямецкага ўмяшальніцтва, — пра «рэвізію гэтай рэвізіі», гэта значыць пра вяртанне страчанай тэрыторыі [3, s. 348]. Балгарыя, апрача таго, захоўвала яшчэ пэўную незалежнасць у дачыненні да Германіі. У той час як Венгрыя, Румынія і Славакія 20—24 лістапада 1940 г. далучыліся да Пакта трох, Балгарыя, якой быў прапанаваны ўдзел у ім яшчэ 16 кастрычніка, адмаўляла сваю непасрэдную прыналежнасць да гэтай дамовы. Балгарыя схілялася да далучэння да Пакта, але толькі пры спецыфічных умовах [14, с. 258].

Збліжэнне Балгарыі і Германіі пры захаванні пэўнай дыстанцыі выявілася і ў пазнейшых перамовах наконт адкрыцця балгарскай амбасады ў Браціславе. 10 снежня 1940 г. Сафія паведаміла, што Канстанцін Шышманаў будзе прызначаны на пасаду часовага ўпаўнаважанага з мэтай падрыхтаваць амбасаду да працы [22]. Аднак славацкае Міністэрства замежных спраў успрыняла балгарскую ноту ад 10 снежня як новую спробу Балгарыі не акрэсліваць выразна свайго стаўлення да Славакіі як да дзяржавы, якую не прызнаў англійска-французскі бок. Ацэнка была слушнай: гэта быў працяг тактыкі леташняга прызначэння Міхеры консулам. Славацкі адказ на балгарскую ноту ў сувязі з гэтым выражаў сумненне наконт таго, ці можна наогул, беручы пад увагу такія акалічнасці, прызнаваць Шышманава афіцыйным прадстаўніком і надаваць яму дыпламатычную недатыкальнасць. Таму Шышманаў і надалей уважаўся за прыватную асобу⁹. 3 студзеня 1941 г. Шышманаў прыбыў да Войцеха Тукі і паведаміў, што балгарскі ўрад пастанавіў высветліць яго статус. Шышманаў мусіў займаць пасаду часовага паверанага ў справах, што Тука акцэптаваў [23].

28 кастрычніка 1940 г. Італія з акупіраванай Албаніі ўступіла ў вайну супраць Грэцыі. Вайна не мела для Італіі паспяховага развіцця, бо грэцкія аддзелы перайшлі да контратакі. Германія, хоць і не ўхваляла авантуры Мусаліні, была вымушана прадставіць Італіі ваенную дапамогу. Для плённай вайны супраць Грэцыі, аднак, было неабходна стварыць базы ў Балгарыі. Ужо 18 лістапада 1940 г. цар Барыс ІІІ таемна наведаў Гітлера ў Бергофе ў Альпах, дзе папярэдне даў згоду на далучэнне Балгарыі да Пакта трох увесну 1941 г. і дазвол на ўступленне Вермахту на тэрыторыю Балгарыі, але пры ўмове, што Балгарыя не будзе змушана да ўступлення ў актыўную вайну і яе ўдзел будзе ўзнагароджаны выхадам да Эгейскага мора за кошт Грэцыі [14, с. 261]. Германія прыняла такія ўмовы. 1 сакавіка 1941 г. Філаў падпісаў у Вене пратакол аб далучэнні Балгарыі да Пакта трох. У той жа час нямецкая армія ўступіла на тэрыторыю Балгарыі. 8 сакавіка нямецкія войскі дасягнулі мяжы Грэцыі [14, с. 292—293]. Лондан 5 сакавіка адрэагаваў на гэта спыненнем дыпламатычных зносін. Адначасова было паведамлена, што, калі напад на Грэцыю будзе ажыццёўлены з тэрыторыі Балгарыі, Вялікабрытанія будзе ўважаць Балгарыю за варожую краіну [24, c. 212].

Першапачатковы нямецкі план быў разлічаны на тое, што Югаславія далучыцца да Пакта трох, як гэта зрабіла 1 сакавіка Балгарыя з аналагічных прычын. Германія гарантавала Югаславіі цэласнасць тэрыторыі, не патрабавала актыўнага ўдзелу ў ваенных дзеяннях, а пасля паражэння Грэцыі да Югаславіі мусіла адысці Салунь. Пратакол аб далучэнні Югаславіі да Пакта трох сапраўды быў падпісаны ў Вене 25 сакавіка, і, як паведамляў Шышманаў у Сафію, у Славакіі далучэнне Югаславіі было прынята «з сапраўднай палёгкай, бо меркавалася, што гэта забяспечыць мір на Балканах»[25, l. 11]. Але вестка пра далучэнне Югаславіі выклікала хвалю дэманстрацый пратэсту ў Сербіі, і ўночы з 26 на 27 сакавіка ў Бялградзе адбыўся дзяржаўны пераварот англафільскіх афіцэраў, а пры новым урадзе на чале з генералам Сімавічам удзел Югаславіі ў Пакце стаў практычна беспрадметным. Вынікам гэтага быў нямецка-венгерска-італьянскі напад на Югаславію 6 красавіка 1941 г. Нягледзячы на тое, што балгарская армія не брала непасрэднага ўдзелу ў ваенных дзеяннях, нямецкія войскі наступалі і з тэрыторыі Балгарыі, таму Югаславія спачатку разглядала яе як варожую дзяржаву. Пасля паражэння Югаславіі і Грэцыі зусім неспадзявана Балгарыя атрымала не толькі выхад да Эгейскага мора за кошт тэрыторыі Грэцыі, але і ўсходнюю частку сербскай (Вардарскай) Македоніі, у тым ліку Скоп’е. Гэта было вызначана на нямецка-італьянскіх перамовах на ўзроўні міністраў замежных спраў і замацавана ў выніковым пратаколе, падпісаным у Вене 24 красавіка 1941 г. Заходняя частка адыходзіла да Італіі, якая далучыла яе да свайго албанскага пратэктарату як так званую Вялікую Албанію [26, c. 295—296].

Пасля далучэння Балгарыі да Пакта трох Балгарыя і Славакія фактычна сталі саюзнікамі. Невялікая Славакія не мела ніякага ўплыву на вайну ў Югаславіі і не ўдзельнічала ў ёй, але з гэтага не вынікала, што славацкую палітыку не цікавіла тая праблема. У агрэсіі супраць Югаславіі была задзейнічана і Венгрыя, якая атрымала сербскую Ваяводзіну. Гэты крок быў успрыняты ў Славакіі з вялікім неспакоем. Такім чынам пад венгерскае панаванне траплялі ваяводзінскія славакі, але, акрамя гэтага, адбылося новае ўзбуйненне Венгрыі, абсалютна слушна зразуметае як наступны крок да аднаўлення ранейшай Вугоршчыны ў межах 1918 г. 10 красавіка 1941 г. нямецкія войскі ўступілі ў харвацкі Заграб, дзе ў гэты дзень усташоўскімінацыяналістамі была абвешчана незалежная харвацкая дзяржава (Nezavisna država Hrvatska — NDH: Незалежная дзяржава Харватыя — НДХ). Славакія перапыніла дыпламатычныя кантакты з Югаславіяй і выказала жаданне прызнаць Харватыю [27]. У гэты ж дзень Шышманаў наведаў Туку. Фармальнай нагодай была перадача асабістага ліста ад прэм’ера Філава, але насамрэч Шышманаў хацеў высветліць погляд славацкага боку на развіццё падзей у Югаславіі. Тука выказаў задавальненне ў сувязі з утварэннем харвацкай дзяржавы і сваё разуменне балгарскіх прэтэнзій на Македонію. Разам з тым ён патлумачыў, што Славакія павінна актыўна выступаць у Пакце трох на баку Германіі, бо ў адваротным выпадку Германія магла б прызнаць статус-кво як канчатковы. Шышманаў зразумеў з тлумачэння, што Тука асцерагаецца пацверджання венскай мяжы Паўднёвай Славакіі. У дакладзе аб размове з Тукам для міністра замежных спраў Івана Попава ён справядліва адзначаў, што Славакія хоча заслужыць удзячнасць Германіі, імкнучыся такім чынам вярнуць сабе частку страчанай тэрыторыі [25, l. 14; 5, s. 276]. У слушнасці свайго меркавання балгарскі дыпламат меў магчымасць пераканацца пасля таго, як 22 чэрвеня разгарэлася савецка-нямецкая вайна, у якую у адрозненне ад Славакіі Балгарыя не ўступіла. У паведамленні ад 19 ліпеня Шышманаў канстатаваў, што гэтая вайна не мела папулярнасці ў Славакіі і што славацкія палітыкі далучыліся да яе толькі таму, што разлічвалі як узнагароду за свой удзел займець падтрымку Германіі пры канчатковым зацверджанні межаў з Венгрыяй пасля вайны [25, l. 26—27; 5, s. 281].

Абодва назіранні Шышманава былі больш-менш слушнымі. Разгром Югаславіі, з аднаго боку, умацаваў пазіцыі Венгрыі, з іншага — да пакуль яшчэ толькі ўяўнага румынска-славацкага саюзу далучылася Харватыя, якая страціла на карысць Венгрыі тэрыторыю каля ракі Мура (Мур), так званае Міжмур’е. Славакія фармальна прызнала НДХ дэ-факта і дэ-юрэ 15 красавіка 1941 г. [28]. Былі абвешчаны планы пра больш цеснае супрацоўніцтва Славакіі, Румыніі і Харватыі, скіраванае супраць венгерскага рэвізіянізму. Аднак яны не былі рэалізаваны ні для адпору Германіі, якой венгры скардзіліся на «аднаўлене духу Малой антанты», ні для ўзмацнення НДХ [29—32], але антаганізм паміж славацка-румынскім і балгарска-венгерскім блокам выявіўся толькі ў 1941 г. Славакія была зацікаўлена таксама ў наладжванні больш шчыльных сувязей з Балгарыяй, бо меркавала, што такім чынам здолее парушыць венгерска-балгарскае супрацоўніцтва і ўмацаваць сваё становішча ў нямецкім блоку. Гэтыя спробы больш цеснага супрацоўніцтва не выходзілі па-за межы звычайных кантактаў паміж дзяржавамі, якія не маюць паміж сабой спрэчных пытанняў. Ініцыятыва амаль заўжды зыходзіла ад Славакіі, у той час як Балгарыя рэагавала на гэта стрымана. Спроба наладзіць больш шчыльнае славацка-балгарскае супрацоўніцтва ўпершыню была зроблена ў канцы мая 1941 г., калі ў Славакію прыбылі балгарскі цар Барыс ІІІ і яго брат князь Кірыл Прэслаўскі [33, 34]. Іх прыезд быў выключна прыватным: у Мурані і ў замку Святы Антол каля Зволена жыў у эміграцыі іх бацька Фердынанд І, які ў 1918 г. быў адхілены ад улады і высланы з Балгарыі. Афіцыйнай прычынай візіту Барыса былі імяніны яго бацькі, якія прыпадалі на 31 мая. Але калі візіт і быў прыватным, ён разам з тым паслужыў нагодай для абмеркавання пэўных спраў і супольных інтарэсаў. Ціса і Тука сустрэліся з Барысам у Мурані 30 мая [34]. Невядома ніякіх падрабязнасцей размовы цара і Ціса ў Мурані, але відавочна, што Ціса запрасіў Барыса на афіцыйную сустрэчу ў Славакіі. Гэтая сустрэча сапраўды адбылася, хоць фармальна і не мела афіцыйнага характару. Барыс прыехаў у Браціславу з Вены 19 чэрвеня ў суправаджэнні начальніка царскай канцылярыі амбасадара Георгія Ханджыева. Змест перамоў, у якіх бралі ўдзел таксама Тука, ад’ютант Ціса падпалкоўнік Бардань і часткова кіраўнік пратакола Бэлай, не быў паведамлены і ў мяне не атрымалася знайсці з яго пратакол. Паводле небагатай інфармацыі, атрыманай ад консульскага сакратара Кірыла Цонзарава, размова перадусім датычылася прызначэння сапраўднага паўнамоцнага балгарскага амбасадара і ратыфікацыі славацка-балгарскай гандлёвай дамовы¹⁰. Яе падпісаў кіраўнік консульскага і эканамічнага аддзела Міністэрства замежных спраў Ян Орсаг ужо 12 жніўня 1940 г., але між тым дэ-юрэ яна ў сілу не ўступіла [3, s. 351; 1, s. 32]. Напрыканцы сустрэчы Ціса ўзнагародзіў Барыса ІІІ ордэнам князя Прыбіны на залатым ланцужку, а Ханджыева Вялікім Славацкім Крыжам 1 ступені¹¹ [35—37].

У пытанні аб прызначэнні балгарскага амбасадара славацкая ініцыятыва мела поспех. Амбасадарам стаў Ёрдан Страціеў, прафесійны дыпламат. Яго ўступная аўдыенцыя ў прэзідэнта Ёзэфа Ціса праходзіла 29 жніўня ў прысутнасці Тукі. Пасля аўдыенцыі ў прэзідэнта адбыўся ўрачысты абед, на якім Тука разважаў пра нейтралітэт Турцыі, які нібыта быў нявыгадным для краін «восі». Ён выказаў спадзяванне на тое, што Германія запатрабуе ад Турцыі тлумачэння сваіх дзеянняў. Страціеў на гэты конт не выказваўся, бо Балгарыя была звязана з Турцыяй дамовай аб ненападзенні. Ціса закрануў эканамічныя пытанні. Ён выказаў надзею на ўмацаванне эканамічных сувязей і сфармуляваў канкрэтныя пажаданні наконт паставак кукурузы і вотруб’я. Страціеў паабяцаў разгледзець гэтыя пажаданні і ў паведамленні міністру Попаву раіў даць на іх станоўчы адказ [25, l. 30—31; 5, s. 282—283].

Апошні лёсавызначальны крок Балгарыя зрабіла 13 снежня 1941 г., калі фармальна абвясціла вайну ЗША і Вялікабрытаніі. Калі з Вялікабрытаніяй Балгарыя фактычна знаходзілася ў стане вайны яшчэ раней, то выступленне супраць ЗША цалкам было вынікам далучэння Балгарыі да Пакта трох. У фармальным абвяшчэнні вайны была зацікаўлена Германія, якая пасля нападу Японіі на Пёрл-Харбар абвясціла вайну ЗША і жадала, каб гэтак жа рэагавалі і яе саюзнікі — Румынія, Балгарыя, Венгрыя і Славакія¹². У інструкцыі балгарскага ўрада для амбасадара ў Вашынгтоне было адзначана, што ён пры перадачы ноты аб абвяшчэнні вайны мусіць падкрэсліць фармальны характар гэтай справы, але ЗША ўспрынялі ўсё вельмі сур’ёзна і не разглядалі ваеннае становішча як фармальнае¹³. Балгарыя, такім чынам, канчаткова падначалілася Германіі, але нягледзячы на гэта, пазней яна не абвясціла вайну СССР і падтрымлівала з ім дыпламатычныя кантакты. У будучым гэта магло паўплываць і на чэхаславацка-балгарскія ўзаемадачыненні. 16 снежня 1941 г. пытанне пра Балгарыю трапіла ў праграму абмеркавання 42-га пазачарговага пасяджэння эмігранцкага чэхаславацкага ўрада, дзе разглядалася пытанне абвяшчэння вайны краінам, якія ваявалі з саюзнікамі. У паседжанні браў удзел і прэзідэнт Эдвард Бэнэш. Ён прапанаваў праект пастановы, згодна з якой дзейнічаць у дачыненні да Германіі і Венгрыі трэба іначай, чым да астатніх краін «восі». У пастанове чэхаславацкі ўрад канстатаваў, што з Германіяй і Венгрыяй знаходзіцца ў стане вайны з моманту, калі гэтыя дзяржавы распачалі непрыяцельскія акцыі супраць ЧСР, у той час як з астатнімі краінамі «восі» пачаткам вайны прызнае час, калі яны ўступілі ў вайну з некаторымі Саюзнікамі. Разам з тым Бэнэш падкрэсліў, што гэта не датычыцца Славакіі і Харватыі, бо Саюзнікі наогул гэтых дзяржаў не прызнаюць, а таму немагчыма знаходзіцца з імі ў стане вайны. Праект быў абгрунтаваны міністрам Губэртам Рыпкам, які таксама патлумачыў, чаму ў пастанове канкрэтна не названы астатнія краіны: калі ў дачыненні да Германіі і Венгрыі існуе пытанне межаў, то з іншымі краінамі «восі» Чэхаславакія не мае ніякіх праблем. Абраная фармулёўка, такім чынам, з аднаго боку, дэманструе лаяльнасць і салідарнасць з Саюзнікамі, але з іншага, — не стварае лішніх перашкодаў для сяброўскіх зносін з былымі краінамі «восі» ў будучым. Бэнэш да гэтага яшчэ дадаў: «Мы ўступаем у вайну з тымі, хто ваюе сёння, калі б у вайну ўступіла Балгарыя, мы б мусілі выдаць новую пастанову» [39, s. 258—260]. У той час Бэнэш яшчэ не быў інфармаваны пра тое, што Балгарыя яшчэ 13 снежня абвясціла вайну ЗША і Вялікабрытаніі, што пазней толькі пасіўна было ўзята пад увагу. Пастанова 42-га пасяджэння была абвешчана саюзнікам [40, s. 466—473].

У 1939—1944 гг. балгарска-славацкія ўзаемадачыненні вельмі паспяхова развіваліся, хоць іх інтэнсіўнасць не апраўдвала спадзяванняў Славакіі. Перадусім яшчэ ў 1939 г. было створана часовае плацёжнае пагадненне [41], якое замяніла ранейшую чэхаславацка-балгарскую дамову 1938 г. [42]. Дамова дзейнічала да 1944 г. [43]. 2 верасня 1941 г. пачала дзейнічаць славацка-балгарская гандлёвая дамова, падпісаная ў Сафіі яшчэ 12 жніўня 1940 г. Гандаль адбываўся паводле прынцыпу бартэрнага кантракту, а дамова штогод абнаўлялася і дапаўняла належны кантынгент [1, s. 32—37]. Паводле гэтай дамовы грамадзяне адной краіны маглі займацца гандлёвай і прадпрымальніцкай дзейнасцю на тэрыторыі другой краіны на аднолькавых з айчыннымі грамадзянамі ўмовах, і пры гэтым ім гарантавалася права свабоднага перамяшчэння і права на ўвоз узораў тавараў¹⁴ [44]. 22 кастрычніка 1941 г. намеснік міністра замежных спраў дзяржаўны сакратар Штэфан Поляк і тагачасны міністр адукацыі і народнай асветы Багдан Філаў падпісалі ў Сафіі дамову ў сферы культуры, у якой Славакія была вельмі зацікаўлена, бо мела свае папулярызацыйныя матывы. У дамове было пастаноўлена заснаваць лектарат славацкай мовы ва універсітэце ў Сафіі і адпаведна балгарскі лектарат у Браціславе, прапагандаваць культуру другога народа і вылучаць дзве дзяржаўныя стыпендыі штогод для кожнага з бакоў¹⁵ [45; 1, s. 43—49]. 11 снежня 1942 г. міністр юстыцыі Гейза Фрыц са сваім ведамасным калегам Канстанцінам Партавым падпісаў дамову аб юрыдычнай дапамозе і грамадзянска-прававых справах [46]. Пазней Партаў наведаў Браціславу, дзе 2 сакавіка 1943 г. падпісаў дамову аб юрыдычнай дапамозе і справах пакарання [1, s. 40]. У 1940 г. было таксама створана славацка-балгарскае таварыства, мэтай якога было рупіцца пра лепшае ўзаемаспазнанне краін [1, s. 48—49].

З іншага боку, нельга не заўважыць, што ў сувязі з ваенным становішчам узаемадачыненні былі непазбежна абмежаваныя. Перадусім — даволі парадаксальна — менавіта славацкі бок, наколькі было магчыма, абмяжоўваў перамяшчэнне грамадзян паміж дзвюма краінамі. Піско было адназначна забаронена выдаваць славацкія візы на балгарскія пашпарты без папярэдняй згоды Міністэрства замежных спраў у Браціславе, прычым ён мусіў загадзя папярэджваць усіх заяўнікаў, што для звычайных выездаў з турыстычнымі або асабістымі мэтамі візы наогул выдавацца не будуць. Прычына гэтага палягала ў тым, што вялікая колькасць наведвальнікаў магла адмоўным чынам паўплываць на харчовыя запасы Славакіі, якія ў параўнанні з балгарскімі былі на даволі высокім узроўні. Насуперак умовам дагавору ў сферы культуры балгарскае Міністэрства адукацыі скараціла колькасць балгарскіх студэнтаў у славацкіх ВНУ. Гэта было звязана з тым, што Славакія разумела, што Балгарыя, дзе на той час не было магчымасці вывучаць некаторыя дысцыпліны, была зацікаўлена ў навучанні сваіх студэнтаў за мяжой. Афіцыйным абгрунтаваннем было тое, што славацкія ВНУ ўжо не маюць месцаў, а, апрача таго, немалая частка балгарскіх студэнтаў, схільная да камуністычных поглядаў, не вучыцца належным чынам і таму не з’яўляецца пажаданай у Славакіі. Са Славакіі былі адкліканы непаспяховыя студэнты, але супраць гэтага пратэставала Балгарыя, і такім чынам урэшце ўся справа не была рэалізавана [1, s. 51]. Праз два гады выявілася, што магчымасці славацка-балгарскага супрацоўніцтва параўнальна абмежаваныя.

У 1943 г. адбылася змена амбасадараў. 25 сакавіка 1943 г. з Браціславы быў адкліканы Ёрдан Страціеў [47, 48], а 2 красавіка на яго месца быў прызначаны Ілья Белінаў [49]. 10 верасня 1943 г., праз два тыдні пасля смерці цара Барыса ІІІ (28.08.1943¹⁶), з Сафіі быў адкліканы і Піско, які ад’ехаў 28 верасня і стаў славацкім консулам у Стакгольме [50—52]. На яго месца ў Сафію быў пасланы д-р Багуслаў Галванек [53]. Уступная аўдыенцыя ў рэгенцкай радзе, якая часова кіравала дзяржавай замест малалетняга цара Сімяона ІІ¹⁷, адбылася 3 снежня 1943 г. На аўдыенцыі Галванека прыняў старшыня рэгенцкай рады князь Кірыл Прэслаўскі [1, s. 27]. Аднак рэальна дзейнасць Галванека працягвалася нядоўга. З пачатку 1944 г. Сафія ў шэрагу іншых гарадоў стала мішэнню працяглага бамбардзіравання саюзніцкай авіяцыяй, таму царскі двор і некаторыя ўстановы былі эвакуіраваныя ў горны курорт Чамт-Курыя (сённяшні Боравец) у горным масіве Рыла. У Чамт-Курыю ад’ехаў і Галванек, які такім чынам часова страціў магчымасць сачыць за падзеямі ў Сафіі [54].

З 1943 г. паступова рабілася зразумелым, што Германія не зможа перамагчы ў вайне, і таму нямецкія саюзнікі паволі пачыналі праводзіць палітыку дыстанцыравання ад Германіі. Гэта імкненне заўважалася яшчэ пры ўладзе Добры Бажылава (1943—1944), але асабліва відавочным зрабілася пры кабінеце Івана Багранава, які прыняў паўнамоцтвы 1 ліпеня 1944 г. [55, c. 75—77]. У Славакіі таксама ўсім было зразумела, што саюз з Германіяй абяцае катастрофу. Галванек занепакоена чакаў, ці не мае Балгарыя намеру «саскочыць» з нямецкага цягніка. У рапарце ад 15 жніўня 1944 г. ён мусіў канстатаваць, што «балгары нібыта паслалі ў Анкару да балгарскага амбасадара Балабанава нейкую асобу для перамоў з Саюзнікамі» [56]. Інфармацыя была слушнай, бо ў Анкару з таемнай згоды некаторых міністраў і сапраўды быў выпраўлены прадстаўнік так званай легальнай апазіцыі Стойча Мушанаў, які праз Балабанава мусіў выйсці на сувязь з англічанамі і амерыканцамі [57]. Але і ў Славакіі, на думку балгарскіх дыпламатаў, сітуацыя не была спрыяльнай. Ужо 23 студзеня 1944 г. Белінаў паведамляў у Сафію пра рэакцыю на бамбардзіраванне Сафіі: «Шырокія масы славацкага грамадства, якія маюць славянафільскія і англа-чэхафільскія настроі, не толькі не спачуваюць нашаму болю, але, наадварот, выказваюць сапраўднае задавальненне, а некаторыя — перапрашаю за моцнае слова — злараднасць з таго, што найлепшыя сябры Германіі перажылі атаку саюзнікаў» [58, л. 1; 6, s. 518]. У наступных паведамленнях таксама гаворыцца пра тое, што ў перамогу Германіі ў Славакіі ўжо практычна ніхто не верыць: немцаў славацкае насельніцтва ненавідзіць, адкрыта пашыраецца панславізм і русафільства. Частка інтэлігенцыі чакае аднаўлення Чэхаславакіі, іншыя з надзеяй чакаюць прыходу рускіх, а некаторыя нават бачаць сваю будучыню ў бальшавізме [58, л. 3—6, 37—40; 6, s. 532].

Становішча Балгарыі і Славакіі летам 1944 г. было, тым не менш, адрозным. У той час як Балгарыя без сумнення заставалася фармальна самастойнай дзяржавай і пасля вайны, хоць, зразумела, страціўшы ўсе тэрытарыяльныя набыткі і стаўшы залежнай ад СССР, Славакія, якая перад вайной не існавала, па заканчэнні вайны павінна была знікнуць і зноў стаць часткай Чэхаславакіі. Гэта, у адрозненне ад балгарскай сітуацыі, не дазваляла славацкім урадавым палітыкам шукаць шлях да саюзнікаў¹⁸. Выразны сігнал таго, што з самастойнай Славакіяй саюзнікі ва ўсялякім выпадку лічыцца не будуць, прыйшоў у Славакію ад былога балгарскага прэм’ер-міністра Кёсэіванава, які ў пачатку 1940 г. быў прызначаны балгарскім амбасадарам у Швейцарыі і ў Берне пасябраваў з павераным у справах Славакіі Ёзэфам М. Кіршбаўмам. Магчыма, іх зблізіў агульны лёс, бо абодва мусілі адысці ад вялікай палітыкі на радзіме дзеля таго, каб вызваліць месца радыкальным германафілам. Кёсэіванаў меў добрыя сувязі сярод дыпламатычных прадстаўнікоў заходніх саюзнікаў і інфармаваў Кіршбаўма пра іх настроі¹⁹. Пра размову з Кёсэінавым (а таксама з іншымі дыпламатамі) Кіршбаўм 4 жніўня 1944 г. асабіста інфармаваў Ціса [59, p. 81, 84]. Аднак гэтая дыпламатычная місія не мела ніякага выніку, бо Ціса не ведаў, як яму належыць рэагаваць.

Спыненне славацка-балгарскіх узаемадачыненняў было непасрэдна звязана з падзеямі, што адбыліся ў абедзвюх краінах у канцы жніўня — пачатку верасня 1944 г. У Славакіі 29 жніўня разгарэлася паўстанне. Славацкая народная рада ў Банскай Быстрыцы прызнавала чэхаславцкі эмігранцкі ўрад у Лондане і ўжо з гэтай прычыны не магла падтрымліваць ніякіх зносін з балгарскім урадам. Не захаваліся таксама кантакты са славацкім урадам у Браціславе, які з 5 верасня ўзначальваў стрыечны брат прэзідэнта Штэфан Ціса. 2 верасня ў Балгарыі таксама быў абвешчаны новы кааліцыйны ўрад так званай легальнай апазіцыі на чале з Канстанцінам Муравіевым. Імкнучыся як мага хутчэй заключыць мірнае пагадненне з саюзнікамі, яна перапыніла ўсе дыпламатычныя кантакты з Германіяй і пастанавіла абвясціць ёй вайну. Адначасова былі перапынены дыпламатычныя кантакты і з былымі саюзнікамі Германіі, што пашыралася і на Славакію. Дыпламатычныя дачыненні паміж Сафіяй і Браціславай фармальна былі спынены 7 верасня. Белінаў склаў свае паўнамоцтвы і адмовіўся надалей браць удзел у падзеях. Галванек ад’ехаў з Балгарыі прыкладна ў гэты ж час з нямецкай місіяй і пазней стаў славацкім амбасадарам у Берліне²⁰.

5 верасня Савецкі Саюз абвясціў вайну Балгарыі. Масква пастанавіла абапірацца ў будучым на Патрыятычны фронт, нелегальную арганізацыю, якой кіравалі камуністы і якая ўжо доўгі час рыхтавала дзяржаўны пераварот. 8 верасня Савецкая армія пачала наступленне з Румыніі на Балгарыю і на наступны дзень — 9 верасня — Муравіеў быў скінуты ў выніку перавароту Патрыятычнага фронту. Новы ўрад Кімана Геаргіева²¹ быў зацікаўлены — таксама як і Муравіеў да таго — у хуткім прымірэнні і прызнанні з боку саюзнікаў вернутага з Лондана эмігранцкага чэхаславацкага ўрада. Балгарская дэлегацыя, якая ў Маскве вяла перамовы аб міры, наладзіла сувязь з чэхаславацкім амбасадарам у Маскве Здэнькам Фэрлінгерам, які мусіў патлумачыць Бэнэшу пра зацікаўленасць новай балгарскай улады ў хуткім наладжванні нармальных узаемадачыненняў [61, s. 21]. Адначасова ў Вене пад апекай немцаў Аляксандр Цанкаў стварыў эмігранцкі балгарскі ўрад пад нямецкай абаронай. Яму быў падначалены сакратар балгарскай амбасады Крум Куцараў. Фармальна, такім чынам, у далейшым існавалі кантакты паміж Славацкай Рэспублікай і эмігранцкім балгарскім урадам. Аднак гэта толькі фармальная справа. Пасля вайны балгарская амбасада ў Браціславе была заменена на балгарскае генеральнае консульства.

Ацэнка славацка-балгарскіх узаемадачыненняў у 1939—1945 гг. даволі складаная. Абедзве краіны ў гэты перыяд трапілі пад магутны ўплыў Германіі, што пэўным чынам іх збліжала. Разам з тым кожная з дзвюх дзяржаў мела свае інтарэсы, якія часта былі цяжка спалучальнымі. Зразумела таксама, што падчас вайны ўзаемадачыненні не былі такімі інтэнсіўнымі, якімі маглі б быць у мірны час.

¹ Сёння 3 сакавіка з’яўляецца балгарскім дзяржаўным святам — Днём Незалежнасці. Маецца на ўвазе дата паводле сучаснага (грыгарыянскага) календара. Да 1916 г. у Балгарыі выкарыстоўваўся юліянскі (так званы стары) каляндар. Розніца паміж грыгарыянскім і юліянскім календарамі ў XIX ст. складала 12 дзён, у XX ст. — 13. Паводле юліянскага календара Сан-стэфанская мірная дамова была падпісана 19 лютага 1878 г.
² Сан-Стэфана — пашыраная ў Еўропе назва для турэцкай вёскі Ешылькёй (Iesilkцy). Цяпер яна знаходзіцца на ўскраіне Стамбула.
³ Паводле юліянскага календара Бухарэсцкі мір быў падпісаны 28 ліпеня 1913 г.
⁴ 5 кастрычніка 1908 г. (паводле юліянскага календара 22 верасня 1908 г.) Барысаў бацька Фердынанд I (1887—1918) прызнаў фармальную васальскую залежнасць ад султана Абдулхаміда II і прыняў тытул «Цара ўсіх балгараў» (Цар на българите). Назва дзяржавы была зменена з «Балгарскага княства» на «Балгарскае царства» (Царство България). У дачыненнях з замежнымі краінамі Фердынанд (а пасля яго і Барыс) выкарыстоўваў тытул «кароль» (le roi, the king), а дзяржава называлася каралеўствам. У гэтым даследаванні я выкарыстоўваю балгарскі тытул цар.
⁵ 19 мая 1934 г. група афіцэраў з так званай Ваеннай лігі, звязаных з палітычнай групай «Звяно», ажыццявіла дзяржаўны пераварот. Дзеянне канстытуцыі было спынена, Народны сход распушчаны, а ўсе палітычныя партыі забаронены. Барыс ІІІ у 1935 г. выкарыстаў гэту сітуацыю, разагнаў Ваенную лігу і «Звяно» і ўсталяваў асабістую ўладу. Міністры падначальваліся толькі цару, які прызначаў і адклікаў іх па сваёй волі. У 1938 г. было ўзноўлена толькі фармальнае дзеянне канстытуцыі, але палітычныя партыі не аднавіліся і вырашальная сіла па-ранейшаму заставалася ў руках цара.
⁶ Мілан С. Дзюрыка адзначае, што Балгарыя прызнала славацкую дзяржаву толькі 16.09.1939. Дзюрыка не ўказвае, з якой крыніцы ўзяў гэтую дату. Верагодна, гэта памылка [11; 12, p. 172; 13, s. 151].
⁷ Д-р Кірыл Конзараў пасля вайны (1947) сышоў з дыпламатычнай службы і застаўся ў Браціславе, дзе і жыў па стану на 2002 г.
⁸ Багдана Філава на пасаду прэм’ер-міністра прызначыў цар 22.02.1940. Таксама 11.04.1942 Філаў стаў міністрам замежных спраў. Непасрэдным прадстаўніком нямецкага нацызму ў балгарскім урадзе быў міністр унутраных спраў Пэтэр Габроўскі, сябра краёвага балгарскага фашысцкага і антысеміцкага руху так званых ратнікаў (Ратници за напредака на българштината), гэта значыць «Змагары за развіццё балгарызму»).
⁹ Размова аўтара з Кірылам Цонзаравым у 1999 г.
¹⁰ Размова аўтара з Кірылам Цонзаравым у 1999 г. Цонзараў быў часткова паінфармаваны Белаем, з якім меў добрыя зносіны.
¹¹ Барыс ІІІ 03.10.1942 узнагародзіў Цісо Ордэнам крыжа Св. Кірыла і Мяфодзія, які яму асабіста перадаў Хаджыеў як асабісты пасланец цара. Апрача таго, 05.10.1942 цар узнагародзіў старшыню парламента Марціна Сокала Вялікім крыжом Св. Аляксандра.
¹² Абвяшчэнне вайны Славакіяй часам ставіцца пад сумненне, але яно сапраўды мела месца. Адрозна ад Венгрыі, Румыніі і Балгарыі Славацкую рэспубліку ЗША не прызнавалі, а таму не прынялі ад яе абвяшчэння вайны наогул. Чыста юрыдычная праблема, ці могуць дэ-юрэ знаходзіцца ў стане вайны дзяржавы, якія не прызнаюць адна адну, — справа зусім іншая.
¹³ З тэксту інструкцыі: «Зразумела, гаворка ідзе не пра сапраўдную вайну, а толькі пра фармальнае выкананне абавязкаў, што вынікаюць з артыкула 3 Пакта трох». Гэткім жа чынам абгрунтавала ў прэсе абвяшчэнне вайны ЗША і Вялікабрытаніі і славацкая ўлада [38, l. 59]. ¹⁴ Дзеянне было толькі часовым, бо дамова не была ратыфікавана. Канчаткова дамова пачала дзейнічаць толькі пасля ратыфікацыі ў 1943 г.
¹⁵ Ратыфікацыя гэтай дамовы доўжылася ажно да 1943 г.
¹⁶ На пахаванні прысутнічаў прадстаўнік славацкага ўрада — міністр д-р Гейза Фрытз, які адначасова з’яўляўся старшынёй Славацка-балгарскага таварыства.
¹⁷ Рэгенцкую раду складалі брат Барыса ІІІ князь Кірыл Прэслаўскі, былы прэм’ер-міністр праф. Багдан Філаў і генерал Міхаў. Сімяон ІІ (нар. у 1937 г.) фармальна быў царом аж да абвяшчэння рэспублікі ў 1946 г. Пасля выбараў у 2001 г. ён стаў прэм’ер-міністрам Балгарскай рэспублікі як Сімяон Сакс-Кабургоцкі.
¹⁸ Адзіную спробу, як вядома, зрабіў міністр абароны генерал Фердынанд Чатлаш.
¹⁹ Аднаўляю на аснове размовы з Ё. М. Кіршбаўмам у 1993 г.
²⁰ Указанне Мікуша на тое, што Галванек быў амбасадарам у Рыме, адначасова акрэдытаваным для Сафіі, падобна як і яго сцверджанне, што першапачаткова для Сафіі быў акрэдытаваны славацкі амбасадар Іван Мілеч, няправільныя [60, c. 129].
²¹ Патрыятычны фронт першапачаткова быў параўнальна неаднароднай арганізацыяй, у аснове якой было закладзена супрацьстаянне германафільскай палітыцы Багдана Філава. Кіман Геаргіеў быў старшынём клуба «Звяно», які і арганізаваў правы фашысцкі пераварот 19.05.1934. Яшчэ да гэтага Геаргіеў быў актыўным удзельнікам правага дзяржаўнага перавароту 09.06.1923, на чале якога стаяў фашысцкі палітык Аляксандр Цанкаў.

Литература

1. Baráth, M. Vzţahy Slovenska a Bulharska v rokoch 1939—1944. Diplomová práca, strojopis / M. Baráth. Bratislava : FiF UK, 1998.
2. Bystrický, V. V spoločnom boji: revolučná činnost’ bulharských s’tudentov na Slovensku v období druhej svetovej vojny / V. Bystrický, J. Hrozienčík. Bratislava, 1978. 160 s.
3. Amort, Č. Dějiny československo-bulharských vztahů / Č. Amort, V. Bystrický, R. Havránková, J. Hrozienčík, J. Kolář, M. Kudělka. Praha : Academia, 1980. 394 s.
4. Rychlík, J. Politický vývoj na Slovensku v rokoch 1940—1941 v správach bulharského diplomata Konstantina Űižmanova / J. Rychlík // Historický časopis. 43. 1995. Č. 3. S. 540—559.
5. Rychlík, J. Politická situácia v Eurуpe a na Slovensku v rokoch 1943—1943 v správach bulharských diplomatov / J. Rychlík // Historický časopis. 47. 1999. Č. 2. S. 265—305.
6. Rychlík, J. Obdobie pred Slovenským národným povstaním v správach bulharských diplomatov / J. Rychlík // Historický časopis. 49. 2001. Č. 3. S. 515—534.
7. Rychlík, J. Dějiny Bulharska / J. Rychlík. 2. vyd. Praha : Lidové noviny, 2002. 516 s.
8. Рихлик, Я. България от 1939 г. в информаците на чехословашките тайни служби / Я. Рихлик // Чехи в България — история и типология на една цивилизаторска роля / Съст. В. С. Тодоров. София : Унив. изд. Св. Климент Охридски, 1995. Ч. 1. Кн. 3.
9. Slovenský národní archiv (SNA). F. MZV SR. K. 219. Č. 1286/39.
10. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 13454/39, Michera Ďučianskému Č. 1114/39.
11. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 1118/39.
12. Ďurica, M. S. Slovakia during World War II. The Slovak Republic / M. S. Ďurica // Slovakia in the 19th and 20th Centuries / ed. J. M. Kirschbaum. Toronto : Slovak World Congress, 1973. 368 p.
13. Ďurica, M. S. Dejiny Slovenska a Slovákov / M. S. Ďurica. 2. vyd. Bratislava : Slovenské pedagogické nakladateĺstvo, 1996. 274 s.
14. Сирков, Д. Външна политика на България 1938—1941 / Д. Сирков. София : Наука и изкуство, 1979. 343 c.
15. Rendel, G. The Sword and the Olive. Recollection of Diplomacy and the Foreign Service 1913—1954 / G. Rendel. London: John Murray, 1957. 348 p.
16. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 14.093/39.
17. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 1375/39.
18. SNA. F. MZV SR. K. 219. Fasc. 14706/39.
19. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 27325—14-II.
20. Централен Държавен Архив (ЦДA). F. 176. Op. 19. A.E. 1466. Verbálna nóta č. 125/40.
21. ЦДA. F. 176. Op. 19. A.E. 1508.
22. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 122/41, nóta bulh. č. 1593/40.
23. SNA. F. MZV SR. K. 219. Č. 13169/41.
24. Димитров, И. Англия и България 1938—1941 / И. Димитров. 2-е. изд. София, 1996.
25. ЦДA. F. 176. Op. 8. A. E. 1029.
26. Документи за борбата на македонскиот народ за самостатност и за национална държава. Скопие 1981. Т. 2.
27. SNA. F. MZV SR. K. 340. Č. 3452/41.
28. Slovák. 16.04.1941. S. 1.
29. Rychlík, J. Slovensko-chorvatské vztahy v letech 1941—1945 / J. Rychlík // Slovanské historické studie. 2000. Č. 26. S. 265—283.
30. Tkáč, J. Slovensko-chorvátske vzţahy počas druhej svetovej vojny. Diplomová práca / J. Tkáč. Bratislava : FiF UK, 1995.
31. Lipták, Ĺ. Maďarsko v slovenskej politike za druhej svetovej vojny / Ĺ. Lipták // Príspevky k dejinám fažizmu v Československu a v Maďarsku. Bratislava, 1969. S. 189—283.
32. Tejchman, M. Slovensko-rumunsko-chorvatská spolupráce v letech druhé světové války / M. Tejchman // Slovanský přehled. 1992. Č. 2. S. 158—170.
33. ЦДA. F. 176. Op. 8. A. E. 859, Č. 14480.
34. Slovák. 31.05.1941. S. 1.
35. Slovák. 21.06.1941. S. 1.
36. Slovák. 04.10.1941. S. 1 a.
37. Slovák. 06.10.1942. S. 2.
38. ЦДA. F. 176. Op. 21. A. E. 2614.
39. Dokumenty z historie československé politiky / ed. L. Otáhalová, M. Červinková. Praha : Academia, 1966. Díl 1. S. 1—416.
40. Benež, E. Űest let exilu a druhé světové války / E. Benež. Praha : Orbis, 1946. 493 s.
41. Opatrenie Slovenskej národnej banky (SNB) č. 13 zo dтa 15. 11. 1939, uverejnené vyhlážkou ministerstva financií č. 290/1939 Sl. z.
42. Opatření Národní banky československé (NBČS) z 31. 3. 1938 uveřejněné vyhlážkou ministra financí č. 95 (text pozri pod č. 64/1938 Zb.)
43. Opatrenie SNB č. 48 zo dтa 30. 12. 1943 uverejnené vyhlážkou ministerstva financií č. 6/1944 Sl. z. z 12. 1. 1944.
44. Vyhlážka č. 193/1942 Sl. z.; vyhl. MZV č. 23/1943 Sl. z.
45. Vyhl. č. 101/1943 Sl. z. z 30. 6. 1943.
46. Slovák. 18.12.1942. S. 3.
47. Slovák. 24.03.1943. S. 3.
48. Slovák. 26.03.1943. S. 3.
49. Slovák. 03.04.1943. S. 3.
50. SNA. F. MZV SR. K. 207. Telegram 8829-90 z 28. 9. 1943.
51. Слово (Сафія). 25.09.1943.
52. Днес (Сафія). 29.09.1943.
53. SNA. F. MZV SR. K. 207. Č. 4215/43.
54. SNA. F. MZV SR. K. 206. Pol. 1/44.
55. Димитров, И. Иван Багрянов — царедворец, политик, държавник. Исторический очерк / И. Димитров. София: Акад. изд-во «Проф. Марин Дринов», 1995. 88 с.
56. SNA. F. MZV SR. K. 206. Pol. 3/44.
57. Мушанов, С. Моято мисия в Кайро / C. Мушанов. Софиа, 1995.
58. Дипломатиически архив на Министерство на ваншните работи (ДА МВнР). Oп. 1 а-п. A. Е. 511. Д. 37.
59. Kirschbaum, J. M. My last diplomatic report to the President of Slovakia / J. M. Kirschbaum // Furdek, Jednota Annual, 1972.
60. Mikuž, J. A. Pamдti slovenského diplomata / J. A. Mikuž. 2 vyd. Martin : Matica slovenská, 1998. 294 s.
61. Amortová, B. Českoslovesko-bulharské vztahy 1944/5—1948. Nepublikovaná doktorská disertace. Strojopis / B. Amortová. Praha, [bez data].

Наверх

Евдокимович А.Л.

Евдокимович Андрей Леонидович — старший преподаватель кафедры истории мировой цивилизации Международного гуманитарно-экономического института (Минск), кандидат исторических наук

Политика Коминтерна в македонском вопросе, степень влияния советских структур (НКИД, ГПУ—ОГПУ) и македонских организаций на методы, тактику, способы реализации революционных устремлений Коминтерна на Балканах в 1920-е гг. продолжает оставаться актуальной и малоисследованной проблемой. Можно отметить монографии И. Катарциева, К. Палешутского, Д. Пачемской и Б. Ристовского, в которых отражен балканский вектор политики Коминтерна, показано его влияние на компартии Болгарии, Югославии и Греции. Монографии написаны на основе документальных источников и воспоминаний участников прошедших событий. Вместе с тем в них недостаточно исследовано развитие отношений Коминтерна с такими македонскими структурами, как Внутренняя македонская революционная организация (объединенная) — ВМРО (об) и Внутренняя македонская федеративная революционная организация (ВМФРО), а также преувеличено влияние компартий на македонское национальное движение [1; 2; 3; 4; 5].

Особый интерес представляют научные изыскания Р. П. Гришиной, которая ввела в научный оборот ранее неизвестные архивные материалы, открывшие новые страницы истории Коминтерна и македонского движения [6]. В коллективной монографии «Болгария в XX веке: Очерки политической истории» дана оценка влияния македонских организаций на внутриполитические процессы Болгарии. Авторам удалось освободиться от идеологем и мифов, насыщавших советскую историографию [7].

Важнейшие материалы по теме выявлены в Архиве внешней политики РФ (АВП РФ) и Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). В АВПРФ — это документы фондов 04 «Секретариат Г. В. Чичерина» и 0144 «Референтура по Югославии». В РГАСПИ в фондах 495, 509 «Исполнительный комитет Коминтерна (ИККИ) 1919—1943» и «Исполнительное бюро Балканской коммунистической федерации ИККИ (Исполбюро БКФ) 1920—1934» собраны документы Президиума ИККИ (1919—1941), Секретариата секретаря Исполкома Коминтерна И. А. Пятницкого (1920—1935), Бюро секретариата ИККИ (1919—1941), протоколы заседаний ИККИ (1919—1929) и македонских организаций. Эти материалы позволили определить роль и место НКИД в революционных планах советской подпольной дипломатии, осуществлявшейся через структуры Коминтерна, Разведывательное управление РККА и органы ГПУ—ОГПУ.

По итогам Первой мировой войны Македония оказалась разделенной между Болгарией, Королевством СХС (КСХС) и Грецией. Македонские национальные организации стали важным элементом внутриполитической жизни этих государств-метрополий. ВМРО, ВМФРО и Македонская революционная организация (МРО) федералистов имели своих представителей в государственных структурах этих стран.

Македонские национально-освободительные организации и Коминтерн (январь 1920 г. — май 1924 г.). В 1920-е гг. политика Коминтерна в балканских странах была направлена на свержение правящих буржуазных режимов с целью образования Балканской СФСР. Проводником революционной политики Москвы на Балканах выступал Венский центр Коминтерна во главе с В. П. Милютиным. Деятельность центра была ориентирована на материальную поддержку балканского коммунистического движения, подготовку вооруженных восстаний в Болгарии, КСХС и Греции. Коминтерн решил создать единый революционный фронт из прокоммунистических балканских партий и национально-общественных организаций, рассматривая не без оснований македонские организации в качестве основной движущей силы и стремясь привлечь их на свою сторону. Для этого Коминтерну требовалось в своих программных документах закрепить право наций на самоопределение. Впервые национальный вопрос был рассмотрен в июле — августе 1920 г. на II конгрессе Коминтерна, который разработал базовые программные установки, в основе которых лежал постулат о праве каждого народа на самоопределение.

Коминтерн вновь обратился к этой проблеме в связи с тем, что 20 марта 1923 г. советское полпредство в Риме посетил представитель ВМРО Т. Карайовов, целью которого было выяснение позиции СССР по вопросу насильственной смены власти в Болгарии. Карайовов сообщил, что премьер-министр А. Стамболийский пытается усилить свое влияние в стране, ссылаясь на дружбу с СССР. 6 апреля 1923 г. НКИД СССР заявил, что советское руководство не поддерживает режим А. Стамболийского, но при этом не потерпит его замену «старыми министрами». В ответ ЦК ВМРО заверил НКИД в лояльности македонцев к болгарскому правительству [8, л. 1—6].

Однако 9 июня 1923 г. в Болгарии произошел государственный переворот, свергнувший режим А. Стамболийского, премьер-министром стал А. Цанков. Стараясь сохранить отношения с СССР, Т. Карайовов уверял Венский центр в пассивности ВМРО в ходе переворота [8, л. 15, 18]. Однако руководство Коминтерна было осведомлено об активном участии македонцев в перевороте на стороне «Военной лиги» и угрозах лидера ВМРО Т. Александрова в адрес ЦК БКП (тесных социалистов — т. с.). Приход к власти Цанкова укрепил позиции ВМРО и усилил ее влияние в государственных структурах Болгарии. Коминтерн сделал заключение, что «в современной истории Болгарии крупную роль играет македонский вопрос» и одновременно высказал критическую оценку позиции БКП (т. с.) по национальному вопросу [9, с. 309].

Июньский переворот в Болгарии активизировал развитие отношений Коминтерна с ВМРО, что позволяло СССР расширить влияние в балканском регионе. Однако македонское движение имело сложный состав, что затрудняло идентификацию сторонников Коминтерна. Его условно можно было разделить на два основных политических течения — автономистов и федералистов. Автономисты — выразители правых буржуазных взглядов, выступали за образование автономной Македонии в составе Болгарии. Федералисты — приверженцы левых позиций, выступавшие за тесное сотрудничество с Коминтерном и образование самостоятельной Македонии в составе Балканской СФСР. Поэтому нарком НКИД Г. В. Чичерин 6 июля 1923 г. в письме к начальнику Иностранного отдела (ИНО) ГПУ М. А. Трилиссеру обращал внимание, что «следует одинаково, притом в высшей степени осторожно относиться к федералистам и к автономистам, стараясь добиваться их объединения» [10, л. 58].

7 августа 1923 г. В. П. Милютин на очередном заседании ИККИ предложил активизировать деятельность Коминтерна в Болгарии и направить усилия тесняков на захват власти в стране. Причем успех революции в Болгарии он связывал с признанием коммунистами права македонцев на самоопределение [11, с. 90]. 22—24 августа 1923 г. Исполком БКФ утвердил решение о тактике единого революционного фронта, поставил задачу создания Балканской СФСР, поддержки македонского движения и его инициатив по образованию самостоятельной Македонии [12, л. 4—6].

По линии советской внешней разведки в Москву поступали сведения об активной подготовке ВМРО к вооруженному восстанию в Пиринской (болгарской) части Македонии. Поэтому Коминтерн был заинтересован в скорейшем заключении соглашения БКП (т. с.) с ВМРО о совместном участии в готовящемся восстании. Летом 1923 г. делегаты ВМРО Д. Влахов и М. Монев посетили СССР, где имели встречи с Г. В. Чичериным, М. А. Трилиссером, секретарем ИККИ К. Б. Радеком. В ходе 45-дневного визита македонцы остались удовлетворены увиденным в СССР. 1 октября 1923 г. по агентурным каналам Коминтерну удалось установить ухудшение взаимоотношений ВМРО с Софией. На этом основании в Москве был сделан вывод о том, что «македонский вопрос в ближайшее время явиться центральным вопросом для правительства А. Цанкова в смысле существования его кабинета» [13, л. 29].

В ноябре 1923 г. в Москве состоялась VI конференция БКФ, которая связала политическую линию Коминтерна на Балканах с использованием национальных конфликтов в целях революции. Ее решения определили тактическую линию балканских компартий в македонском вопросе [16, с. 309; 17, с. 134—136]. Тем самым Коминтерн форсировал сближение компартий и македонских организаций.

Деятельность македонских организаций на территории Болгарии, КСХС и Греции позволяла Коминтерну расширить рамки единого революционного фронта. Сотрудничество с Коминтерном позволяло македонцам рассчитывать на материальную поддержку и образование самостоятельной Македонии в составе Балканской СФСР. Однако ВМРО находила неприемлемой тактику создания революционного единого фронта. Лидер автономистов Т. Александров понимал значение ВМРО и выступал против создания коалиционного рабоче-крестьянского правительства.

17—18 декабря 1923 г. в Болгарии состоялась встреча советского разведчика Б. Я. Шпака с Т. Александровым. Шпак выдвинул ряд условий для развития сотрудничества ВМРО и Коминтерна: создать «Комитет действий», отправить делегата ВМРО в Вену для разработки совместного соглашения, допустить советского представителя в ЦК ВМРО с правом вмешательства в работу организации, заявить о поддержке СССР. Александров согласился с условиями и рассказал Шпаку о контактах организации с Францией, Италией, Албанией, Хорватией и Черногорией. Кроме того, он предложил при посредничестве СССР осуществить объединение ВМРО и МРО и обязался противодействовать антисоветской пропаганде в Болгарии. При этом Александров категорически отказался от шпионажа в пользу СССР и высказался против открытой поддержки революционных инициатив БКП (т. с.) [9, с. 244—246].

В результате встречи с Александровым Шпак сделал выводы о том, что ВМРО является важным военно-политическим фактором на Балканах, обладает сложной развитой инфраструктурой и разветвленными международными контактами. Он также установил наличие сильной зависимости кабинета Цанкова от ВМРО, симпатии части членов к СССР, которые одновременно выражали недовольство Александровым. Однако советский разведчик утверждал, что ликвидация Александрова приведет к развалу организации [9, с. 250—256; 16, с. 192—193].

Сотрудничество ВМРО с советскими структурами привело к формированию внутри организации левой оппозиции, готовой заключить соглашение с компартиями Болгарии, Югославии (КПЮ) и Греции (КПГ). Напряженные отношения ВМРО с правительством Цанкова и усиливавшееся влияние левого крыла, заставили Александрова пойти на уступки Коминтерну по вопросу поддержки революционных инициатив балканских компартий. В свою очередь, Коминтерн трансформировал программные взгляды БКП (т. с.), КПЮ и КПГ, которые были вынуждены признать факт существования македонского движения и оказать ему поддержку в духе постановлений и резолюций БКФ. 30 декабря 1923 г. Александров направил в Москву «Проект соглашения между ВМРО и Русской Советской республикой», в котором ЦК ВМРО обязывался работать совместно с другими революционными организациями Балкан в пользу федерирования балканских государств [9, с. 270—272].

Особое значение в условиях подготовки тесняками вооруженного восстания, приобретали сведения о структуре и военном потенциале македонских организаций. Советской внешней разведкой были установлены успехи ВМРО «в смысле укрепления организации технически и захвата 3-х складов с оружием (до 50 000 винтовок)» [13, л. 29]. Федералисты сообщали в НКИД, что численность македонских военных формирований достигала 60—80 тыс. человек. МРО предлагала Москве профинансировать подготовку этих отрядов и создать совместную военную базу в Восточной Фракии. Кроме того, лидер МРО Т. Паница пригласил балканские компартии в руководящие органы федералистов [10, л. 55].

Для выработки тактической линии Коминтерна в отношении ВМРО 11 января 1924 г. по инициативе ГПУ было созвано специальное «Совещание по Македонии», на котором присутствовали М. А. Трилиссер, Г. В. Чичерин, член Постоянной военной комиссии ИККИ И. С. Уншлихт, генеральный секретарь ИККИ В. П. Коларов и секретарь ИККИ И. А. Пятницкий. В связи с подготовкой вооруженного восстания в Болгарии этот орган был преобразован в Болгарскую комиссию Политбюро ЦК, которая в сентябре 1924 г была переименована в Балканскую комиссию ЦК РКП (б). В ноябре 1924 г. ей был присвоен статус структуры при ИККИ.

Балканская комиссия ИККИ — ЦК РКП (б) стала играть важную роль в принятии решений, связанных с македонским вопросом [10, л. 27—28]. Балканская комиссия не смогла прийти к единому мнению в выборе тактики развертывания революции в балканских странах, использовании военного опыта македонцев, взаимодействии БКП (т. с.), КПЮ и КПГ с ВМРО, выработки требований к ЦК ВМРО в рамках создания единого фронта. Главная роль в выработке тактики взаимодействия с македонскими организациями принадлежала ИНО ГПУ. НКИД СССР запрещалось вмешиваться в работу органов ГПУ и Коминтерна. Нарком В. Г. Чичерин, являясь членом Балканской комиссии ИККИ—ЦК РКП (б), все решения по македонскому вопросу был обязан согласовывать с М. А. Трилиссером [10, л. 22, 41, 58, 68].

Венский центр выступил посредником в переговорах между автономистами и федералистами. 11 апреля 1924 г. был подписан «Протокол соглашения между ВМФРО и ВМРО», которым объединялись ранее враждовавшие организации. 16—18 апреля 1924 г. Исполком БКФ, принял резолюцию по национальному вопросу, которая направляла работу компартии. В частности БКП (т. с.) согласно решению БКФ была обязана оказывать поддержку македонскому движению [9, с. 396, 400, 406].

Коминтерн и проблема объединения левых сил македонского движения (май 1924 г. — октябрь 1929 г.) 6 мая 1924 г. в Вене представителями Коминтерна и ЦК ВМРО было заключено соглашение, результатом которого стало подписание значимых документов — «Декларации ЦК ВМРО», «Протокола об объединении македонского движения» и «Манифеста» [1, с. 282, 284; 17, с. 783—785; 9, с. 438—447, 470—486]. В Протоколе и Декларации говорилось, что борьба македонцев за образование самостоятельной Македонии в составе Балканской СФСР будет вестись при всемерной поддержке СССР [18, л. 1—4, 9]. «Манифест», получивший название Майского, провозглашал и закреплял право македонского народа на создание независимого государства [13, л. 44—51]. Венское соглашение явилось основой для консолидации революционных усилий македонского движения. Балканские компартии под давлением Коминтерна программно закрепили право македонского народа на самоопределение. Коминтерн приветствовал стремление ВМРО создать единый революционный фронт и наладить контакт с балканскими компартиями. Москва настаивала, чтобы эти намерения ЦК ВМРО были реализованы на практике [10, л. 41; 9, с. 538—540].

7 июня 1924 г. Балканская комиссия постановила наладить тайные связи с левой оппозицией в ВМРО и скрытно оказывать ей материальную поддержку. Поэтому 19 июня Политбюро ЦК РКП (б) решило опубликовать «Манифест», что противоречило ранее достигнутому соглашению с македонцами об огласке Венского соглашения только с ведома Т. Александрова. Документ появился 22 июля 1924 г. в первом номере журнала «Балканской федерации» под заголовком «Новая ориентация македонского революционного движения» [9, с. 488; 19, с. 31; 20, с. 259]. Этот шаг спровоцировал начало вооруженного противостояния Софии и ВМРО. 9 августа Т. Александров и А. Протогеров выступили с заявлением в газете «Независимая Македония», где оспаривали подлинность Майского манифеста [10, л. 66; 13, л. 52—53]. Сторонники сближения с Коминтерном Д. Влахов и П. Чаулев заявили, что «Манифест» был выработан при участии всех трех членов ЦК ВМРО (Т. Александров, А. Протогеров, П. Чаулев) и высказались за создание самостоятельной Македонии, единого фронта и борьбу против правительства А. Цанкова [13, л. 56—58; 21, c. 313].

Венское соглашение стало основой для сближения БКП (т. с.) и левого крыла македонского движения. Их контакты позволяли советской разведке своевременно получать закрытую информацию из правительства Болгарии. Чичерин был уверен, что под влиянием Коминтерна «происходит сближение ВМРО с болгарскими коммунистами» [22, л. 1]. Одновременно Иностранный отдел РосТА сообщал об ухудшении взаимоотношений ВМРО с правительством Цанкова [23, л. 19—24].

31 августа 1924 г. неожиданно был убит Т. Александров. В сербской прессе писали, что его смерть «повлечет за собой последствия неизмеримой важности», что имеет «огромное значение не только для Болгарии, но и для всех балканских стран». Это политическое убийство развязало междоусобную борьбу в македонском движении [24, л. 96].

В сентябре 1924 г. Балканская комиссия приняла решение о создании нового ЦК ВМРО во главе с П. Чаулевым. Коминтерн распространил «Обращение к македонским революционерам и македонскому народу» П. Чаулева, в котором тот призвал македонцев не подчиняться распоряжениям А. Протогерова и высказался за консолидацию левых сил на базе Майского манифеста [25, л. 10]. Москва была уверена в скорой победе левого крыла ВМРО и считала, что «результат процедуры взаимной стрельбы будет, конечно, неблагоприятным для правого крыла» [10, л. 69].

Уже в октябре 1924 г. большая часть сторонников Коминтерна была уничтожена. БКФ призвала балканские компартии «помочь левому крылу, восстановить ВМРО и объединить все подлинно революционные македонские силы на почве Манифеста 6 мая» [26, л. 19]. Вместе с тем возникли серьезные разногласия между БКП (т. с.) и Венским центром по македонскому вопросу. Тесняки обвиняли Милютина в том, что переговоры с ВМРО велись в тайне от руководства их партии [10, л. 7—8]. Поэтому В. Коларов был вынужден признать, что «наше отношение к македонской организации нуждается, сообразно новосоздавшейся обстановке, в пересмотре» [16, с. 209]. Кроме того, советской разведкой было перехвачено письмо члена ВМРО Станчева, адресованное в болгарское посольство в Италии, где он излагал план покушения на Д. Влахова, секретаря Президиума БКФ Г. Димитрова и полпреда СССР в Великобритании Х. Раковского [25, л. 42].

22—23 октября 1924 г. состоялось заседание Президиума БКФ, которое было призвано уладить разногласия. БКФ признала, что после раскола ВМРО уже «не является той мощной вооруженной организацией, которая располагала большим авторитетом и политическим влиянием на правительство» и потребовало от БКП (т. с.) «перестать относиться к македонскому вопросу как чисто к болгарскому» [27, л. 45—48]. ЦК БКП был обязан посылать в БКФ регулярные доклады о событиях в македонском движении [10, л. 88]. 31 октября 1924 г. ИККИ постановил, что ЦК БКП (т. с.) получает право самостоятельно принимать решения по взаимодействию с ВМРО. При этом БКФ должна была выступать арбитром в разрешении конфликтов между балканскими компартиями и македонскими организациями [16, с. 237].

Однако 23 декабря 1924 г. в Вене был убит П. Чаулев. 7 марта 1925 г. в болгарской газете «Народ» появилась «Декларация ЦК ВМРО», которую подписали А. Протогеров, И. Михайлов и Г. Поп Христов. В ней критиковалась деятельность Коминтерна и говорилось об отказе ВМРО от революционных методов борьбы [25, л. 15—16]. Документ оформил раскол ВМРО, что затруднило ее участия в создании революционного единого фронта. Междоусобная борьба в ВМРО внесла коррективы в планы Коминтерна по подготовке общебалканского вооруженного восстания [10, л. 4]. Стараясь сохранить влияние в ВМРО, Президиум БКФ поручил представителю КПЮ Д. Цвиичу восстановить ВМРО в Вардарской (сербской) Македонии, обязав всех македонских коммунистов войти в нее. Так, публикация Майского манифеста, которая должна была «способствовать оформлению и образованию левицы» ВМРО, вызвала противоположный эффект. ВМРО прекратила свое существование как целостная структурированная организация [10, л. 10].

Однако Коминтерн продолжал работу по объединению левых македонских сил. 19 июля 1925 г. в Вене состоялось собрание македонских национально-революционных групп, которое поддержало идею Македонии в составе Балканской СФСР и решило созвать объединительный съезд. До съезда руководство всеми македонскими организациями поручалось Временному организационному комитету в составе представителей Серской революционной группы, МРО в Вардарской Македонии и левого крыла ВМРО [28, л. 46]. 24 июля Балканская комиссия прекратила субсидирование ВМРО и решила создать комиссию (Пятницкий, Димитров и Трилиссер) для выработки программы и устава новой македонской организации [16, с. 506].

30 сентября — 12 октября 1925 г. в Вене состоялась учредительная конференция ВМРО (об). Ее учредителями стали представители Эмигрантского коммунистического союза, Серской группы, ВМФРО, левого крыла ВМРО и Ильинденской организации. Были утверждены проект устава и резолюция о задачах ВМРО (об). Главной целью провозглашалось создание независимой Македонии и «обособление ее в самостоятельную политическую единицу, входящую в качестве равноправного члена в будущую Балканскую федерацию». Руководящим органом организации стал ЦК в составе пяти человек, избираемый съездом раз в два года [28, л. 107].

В 1927 г. в руководстве ВМРО (об) возникли разногласия о способах решения македонского вопроса. Часть актива во главе с Г. Занковым выступила за образование автономной Македонии в составе Югославии. В ноябре 1927 г. они сформировали комитет (Занков, Ф. Атанасов, С. Иванов, Х. Цветков), который попытался начать переговоры с Белградом и вскоре объявил о планах создания Национал-федералистской организации. Внутри ВМРО (об) национал-федералисты образовали фракцию [4, с. 109]. 18 февраля 1928 г. Димитров направил письма в ОГПУ и Разведуправление РККА, сообщая об усилении этого течения [20, с. 590—592]. Несмотря на это, Коминтерн отмечал, что «ВМРО (об) достаточно окрепла, чтобы стать важным политическим и революционным фактором» и определял ее «как прекрасный инструмент для установления крепких связей между угнетенными народами Югославии, так и между их революционными организациями и компартией» [29, л. 4—5].

8 апреля 1928 г. состоялось заседание Балканской комиссии ИККИ—ЦК ВКП (б), где была рассмотрена политика ВМРО (об) в отношении балканских организаций. Однако 26 апреля Политбюро ЦК ВКП (б) обсудило вопрос о перспективности дальнейшей работы Балканской комиссии. 3 мая было принято решение о ее роспуске и прекращении активной работы советских органов на Балканах. С возражениями выступили Димитров и Чичерин. Димитров направил в Политбюро ВКП (б) записку, в которой высказал мнение о том, что расформирование Балканской комиссии приведет к ослаблению работы Коминтерна в национально-революционном движении на Балканах и просил пересмотреть ранее принятое решение [30, л. 47—48].

В июле 1929 г. в Берлине состоялась Первая конференция ВМРО (об). В основу оргструктуры ВМРО (об) был положен принцип демократического централизма. Главной целью конференция провозгласила борьбу за образование объединенной Македонии в составе Балканской СФСР. При этом основной задачей организации на первом этапе борьбы утверждалось достижение массовости македонского движения. Вторым этапом борьбы должна была стать подготовка и проведение вооруженных восстаний в балканских странах. Особое внимание было уделено организации агитационно-пропагандистской работы среди македонского крестьянства, беженцев, ремесленников и табачников. Для этого предполагалось активизировать просветительскую и спортивную деятельность ВМРО (об) [1, с. 147—153; 21, с. 652—678].

28 июля 1929 г. Ф. Атанасов и Г. Занков выпустили декларацию, в которой заявили, что македонский вопрос может быть разрешен путем создания автономии в составе Югославии. Кроме того, национал-федералисты планировали созвать съезд представителей Вардарской, Пиринской и Эгейской (греческой) Македонии, который изберет ЦК, сформирует загранпредставительство, разработает и примет необходимые программные документы [14, с. 109—113].

В сентябре 1929 г. советское руководство официально признало проблему антикоминтерновской оппозиции в ВМРО (об) и превращение организации в дублера БКП (т. с.) [31, л. 40—42]. Вместе с тем Коминтерн принял решение допустить ВМРО (об) в «Комитет по борьбе с белым террором» и предложил в газете «Ажано де Балкан» открыть специальный отдел по Македонии и ВМРО (об). Кроме того, в октябре 1929 г. с ведома ОГПУ были предприняты «некоторые дела легального и торгового характера с целью выручки средств на содержание ВМРО (об)» [32, л. 216—220].

Таким образом, политика Коминтерна в отношении македонского национально-освободительного движения 1920-х гг. имела ряд особенностей, выразившихся в признании факта существования македонского народа, его права на самоопределение, поддержке македонских организаций и включении их в свои революционные планы. Влияние македонских организаций на внутриполитическую жизнь Болгарии, Югославии и Греции, предопределило ориентацию Коминтерна на установление с ними союза и создание просоветской ВМРО (об), ориентированной на свержение буржуазных режимов на Балканах. Коминтерн был заинтересован в реализации идеи образования независимого македонского государства в его этнических границах и использовании структур БКФ, Балканской комиссии, Венского центра, института уполномоченных ИККИ, а также различных советских органов (Разведуправление РККА, Иностранный отдел ГПУ—ОГПУ, дипломатический корпус) в интересах формирования македонской государственности. Однако попытки Москвы объединить разные течения в македонском национальном движении привели к взаимоистребительной междоусобной борьбе и деструкции ВМРО как целостной организации и влиятельной политической и военной силы.

Литература

1. Катарциев, И. Борба до победа: в 3 т. / И. Катарциев. Т. 2: Време на зрсенье македонското национално прашанье мегу двете светски воjни (1919—1930). Скопjе : Мисла, 1983. 565 с.
2. Катарциев, И. Борба до победа: в 3 т. / И. Катарциев. Т. 3: Време на зрсенье македонското национално прашанье мегу двете светски воjни (1919—1930). Скопjе : Мисла, 1983. 443 с.
3. Палешутски, К. Макеноският въпрос в буржоазна Югославия 1918—1941 / К. Палешутски. София : Изд-во на Българската академия на науката, 1983. 224 с.
4. Пачемска, Д. Внатрешната македонска револуционарна организациjа (обединета) / Д. Пачемска. Скопjе : Студентски зборник, 1985. 216 с.
5. Ристовски, Б. Македониjа и македонската нациjа / Б. Ристовски. Скопjе : Детска радост, 1995. 414 с.
6. Гришина, Р. П. Возникновение фашизма в Болгарии, 1919—1925 гг. / Р. П. Гришина. София : Изд-во Болгарской академии наук, 1976. 344 с.
7. Болгария в XX веке: Очерки политической истории / Е. Л. Валева [и др.]; под общ. ред. Е. Л. Валевой. М. : Наука, 2003. 463 с.
8. Архив внешней политики РФ (АВП РФ). Ф. 04. Оп. 7. П. 61. Д. 833. Дневник советского полпредства в Риме.
9. Македонското прашанье во документите на Коминтерната 1923—1925: в 2 т. / сост.: Л. Жила, В. Поповски. Скопjе : Гурга, 1999. Т. 1. Ч. 1. 751 с.
10. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 7. П. 61. Д. 831. Протоколы заседаний, донесения, доклады НКИД, ЦК БКП и Президиума БКФ.
11. Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах и материалах российских архивов начала — середины 1920-х годов): в 2 ч. / сост.: Р. П. Гришина. М. : Эдиториал УРСС, 2000. Ч. 1. 301 с.
12. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 509. Оп. 1. Д. 27. Материалы заседаний Исполкома Коминтерна.
13. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 7. П. 61. Д. 834. Подборка материалов по Македонии.
14. Документы о борьбе македонского народа за самостоятельность и национальное государство: в 2 т. Скопье : Култура: Македонска книга, 1985. Т. 2: С конца Первой мировой войны и до создания национального государства. 930 с.
15. Коминтернът и България (март 1919 — септемвр 1944): в 2 т. Т. 1. Документи. София : Главное управление на архивите при министерския съвет, 2005. 656 с.
16. Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции: В документах центральных российских архивов начала-середины 1920-х годов: в 2 ч. / сост.: Р. П. Гришина. М. : РОССПЭН, 2003. Ч. 2: Июнь 1924 г. декабрь 1926 г. 686 с.
17. Македония. Сб. документов и материалов. София : БАН Институт истории, 1980. 830 с.
18. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 56. Материалы ЦК ВМРО.
19. Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б) и Европа: Решения «Особой папки». 1923—1939. М. : РОССПЭН, 2001. 400 с.
20. Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП (б) и Коминтерн: 1919—1943 гг. Документы. М. : РОССПЭН, 2004. 960 с.
21. БКП, Коминтернът и македонският въпрос. 1917—1946. В 2 т. Т. 1. София : Главно управление на архивите при министерския съвет, 1998. 688 с.
22. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 15. П. 102. Д. 50493. Переписка НКИД.
23. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 9. П. 65. Д. 902. Дневник советского полпредства в Греции.
24. АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7. П. 102. Д. 6. Обзор прессы по Югославии.
25. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 7. П. 61. Д. 832. Декларации, воззвания, резолюции по Македонии.
26. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 44-а. Материалы ВМРО.
27. АВП РФ. Ф. 04. Оп. 9. П. 65. Д. 908. Обзор печати, донесения, письма по Македонии.
28. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 70. Материал ВМРО 1925 г.
29. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 149. Сборник решений, принятых органами ИККИ по Македонии. 1929 г.
30. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 110. Переписка Президиума БКФ.
31. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 126. Переписка ЦК ВМРО с разными инстанциями 1929 г.
32. РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 102. Материал ВМРО 1927 г.

Наверх

Александрович С.С.

Александрович Сергей Сергеевич — доцент кафедры истории южных и западных славян БГУ, кандидат исторических наук

Русско-турецкая война 1877—1878 гг. завершилась освобождением Болгарии от османского ига. На болгарских землях установилась временная власть русского гражданского управления (администрации). Срок деятельности русской администрации Сан-Стефанский мирный договор определял двумя годами. Берлинский трактат 1 июня 1878 г. изменил характер и условия деятельности русского гражданского управления в Южной Болгарии. Сама область изменила название. Появился искусственный политико-географический термин «Восточная Румелия». Область отходила к Турции с определенными автономными правами. Срок пребывания гражданского управления и русских войск в Восточной Румелии ограничивался 9 месяцами [1, c. 201]. В своих действиях русское управление оказалось скованным многими статьями трактата. Для проведения российской политики и продолжения начатых реформ в этом регионе, гражданской администрации пришлось пойти на перестройку своей деятельности. Если на первом этапе (до Берлинского трактата) русская администрация в Южной Болгарии проводила преобразования, единые с северными территориями, то на втором этапе деятельность русских властей в Восточной Румелии проходила автономно от центра. Преобразования второго этапа качественным образом отличались от реформ в Южной Болгарии первого периода. До Берлинского трактата русское управление занималось в Южной Болгарии почтовым, финансовым, военным, полицейским, судебным, школьным и церковным обустройством, решением аграрного вопроса, расселением беженцев. После Берлинского трактата деятельность русской администрации в Восточной Румелии было направлено на ликвидацию пограничных конфликтов и мусульманских мятежей. Из старых реформ сохранились обустройство беженцев и решение аграрного вопроса, хотя вторая реформа обрела несколько иную сущность. Преобразования стали носить негласный, завуалированный характер, чтобы формально не нарушать положения Берлинского трактата.

Аграрная политика. Точка зрения русского правительства на турецкое землевладение в Болгарии не изменилась и во время заключения Берлинского трактата. Статья XII трактата воспроизводила статью XI Сан-Стефанского договора. Мусульмане сохраняли право владения землями в Болгарии. Берлинский трактат спровоцировал претензии Турции на земельный фонд Болгарии. Реставрация турецкого господства в Восточной Румелии вырисовывалась все более очевидно. Русский императорский комиссар в Болгарии Дондуков-Корсаков после подписания Берлинского договора предупредил МИД России о возможных претензиях Порты не только на земли турецких помещиков и крестьян, но и на всю территорию Болгарии, или как определил Берлинский трактат, государственные земли Порты в Болгарии [1, c. 204]. Императорский комиссар высказал свои сомнения по статье XII Берлинского договора: «…что разумеет она [Турция] под имуществами государственными?» [2, c. 283]. И сам дал ответ, что Турция будет расшифровывать понятие государственных земель на основании земельного закона 21 апреля 1858 г. По закону частными землями являлись мюльки — земли под частными постройками и приусадебные участки. Остальные земли в Османской империи считались мирийскими, т. е. государственными, отданными в пользование частным лицам на основе документов — тапий [2, c. 284]. «Если турецкое правительство,— предположил Дондуков-Корсаков, — земли государственные, упоминаемые в статье XII трактата, будет понимать в смысле закона 21 апреля 1858 г., то Болгарское княжество лишится главного источника доходов» [2, c. 284]. В Болгарии « … останется собственник — Турция, которая будет влиять на экономическое, политическое и моральное развитие народа» [2, c. 284—285]. Статья VIII Берлинского договора оставляла в силе соглашения Порты с иностранными державами о предоставлении иностранцам права приобретения недвижимости в Турции наравне с турецкими подданными. «Если бы Порта продала и государственные и вакуфные земли Англии,— писал Дондуков-Корсаков,— в каком положении было бы будущее Болгарское княжество?» [2, c. 288]. В такой ситуации, боясь турецкого проникновения в Болгарию, русская администрация предложила безвозмездную передачу всех государственных земель болгарскому государству: «Вопрос этот должен быть разрешен в пользу Болгарского княжества, которое должно сделаться собственником всех государственных земель Турции в Болгарии» [2, c. 287]. Деньги за землю предлагалось давать только владельцам мюльков. Выполнение предложений русской власти означало бы национализацию земельного фонда Болгарского княжества. МИД России скептически отнесся к предложениям Дондукова-Корсакова. В «Возражениях на замечания князя Дондукова-Корсакова» Азиатский департамент МИД России не рассматривал понятие государственных земель согласно закона 1858 г. МИД указывал, что под этим термином «разумелось понятие о государственном имуществе с европейской точки зрения» [2, c. 294].

Вскоре, оставляя Шумлу и Варну, турки продемонстрировали свое понятие государственного имущества именно в том смысле, каком предполагал Дондуков-Корсаков. Турки объявили об аренде и продаже казарм и земель в этих городах. Гражданское управление объявило сделки недействительными. МИД России признал правоту Дондукова-Корсакова и дал согласие на его предложение об огосударствлении турецких земель в Болгарии. Болгарские земли, считавшиеся Портой государственными по закону 21 апреля 1858 г., стали собственностью болгарского государства. Русская администрация запретила продажу турецких наделов в Болгарии. Разрешалось сдавать эти земли в аренду. Примечательно, что речь идет о периоде с лета 1878 — по весну 1879 г., когда шло не бегство турок, а их выселение из Болгарии. Таким образом, русское гражданское управление рассматривало земельный фонд Болгарии как собственность болгарского государства [3, c. 203].

Русская администрация отстаивала весь земельный фонд Болгарии как княжества, так и Восточной Румелии. Специфической проблемой последней был наплыв на ее территории турецких беженцев. После Берлинского конгресса Англия, Австро-Венгрия и Германия настаивали на допуске в Болгарию турок, и на возврате им собственности. Российское правительство усмотрело в этом антирусский акцент. Увеличение турок в Восточной Румелии укрепило бы там позиции Османской империи. «Настойчивость, с которою требуют возвращения в Румелию беженцев или, мусульманского наплыва, среди которого появится масса турок, не скрывает ли желания при устройстве Румелии усилить мусульманский элемент против преобладающего здесь христианского племени?» — замечал Дондуков-Корсаков [2, c. 190]. Возможность возврата турок с негодованием и страхом восприняли болгары. Это стало официальной причиной, по которой русские власти отказали туркам возврате их земель. Политика русской администрации по отношению к турецким беженцам предполагала: препятствовать возвращению турок в Болгарию; не отдавать возвратившимся туркам их бывшее имущество.

Эти тенденции политики русских властей отразились в одном из важных документов — в постановлении Совета императорского российского комиссара от 2 августа 1878 г., т. н. «Журнальном постановлении». Постановление означало разрыв с решениями Сан-Стефанского и Берлинского договоров. Оно изменило условия возвращения турецких беженцев, передачи им собственности. Формально постановление запрещало возвращение черкесов, а остальным беженцам возвращение разрешалось. Реально было объявлено, что мусульмане, участвовавшие в убийстве, разбое, поджогах, разорении населенных пунктов и изнасилованиях, будут арестованы и преданы военному суду. До «Журнального постановления» возвращением имущества туркам ведали болгаро-турецкие комиссии. Постановление передало эти вопросы судам. Вернувшийся турецкий владелец был обязан доказать в суде свои права на землю [2, c. 314]. «Что же касается недвижимого имущества, — отмечал И. Иванов, губернатор Сливенского, затем Рущукского санджаков, — принадлежащего туркам, то оно возвращалось им только по представлении документальных доказательств о его принадлежности, как, например, мельницы, поместья с постройками, виноградные сады, дома и прочее. Возвращение этого имущества представляло немало затруднений потому, что турки владели недвижимыми имуществами без всяких документов, и когда пришлось разбирать процесс, то оказывалось, что эти имущества были захвачены у болгар» [4, c. 189—190]. Постановление положило начало официальной конфискации турецких земель в Болгарии. Конфискованные земли раздавались болгарским беженцам. После Берлинского конгресса в Болгарию хлынул поток беженцев из Македонии и Фракии, оставшихся под властью осман. На родину прибыли эмигранты из Румынии, Австро-Венгии, России, Сербии и других стран. Распределением земли занимались местные органы самоуправления (окружные комитеты) и русское гражданское управление. В основном землей наделяли болгарских беженцев из Македонии и Фракии, в меньшей степени беженцев из районов Болгарии. Деятельность русской администрации в Болгарии по земельному вопросу получила критику европейских государств, особенно Великобритании. Английский посол в Стамбуле пытался оспорить у русской администрации право конфисковывать турецкие земели в Болгарии. Англичане предлагали создание комиссий для урегулирования аграрной проблемы, куда бы входили по одному русскому и турецкому представителю и английский, австрийский, германский, французский и итальянский консулы. Создание комиссий было отклонено русским правительством, т. к. их деятельность была бы направлена на реставрацию турецкого землевладения в Болгарии [3, c. 205]. Следовательно, деятельность русской администрации в Восточной Румелии по аграрному вопросу шла вразрез со ст. ХI Сан-Стефанского и ст. XII Берлинского договоров. Решение аграрного вопроса в Восточной Румелии, с подачи русского гражданского управления, происходило в четырех формах: 1) захват земель турок болгарскими крестьянами; 2) ликвидация всяких форм личной и поземельной зависимости болгар от турецких землевладельцев; 3) огосударствление части турецких казенных земель; 4) раздача гражданской администрацией турецких земель болгарским беженцам и местным крестьянам.

Решение пограничных конфликтов и предотвращение мусульманских мятежей в Восточной Румелии. Русская администрация участвовала в разрешении конфликтов на границах Восточной Румелии. Здесь зимой 1878 г. скопились десятки тысяч солдат и офицеров разбитой турецкой армии, башибузуков и черкесов. С конца февраля 1878 г. они начали нападать на болгарскую территорию. Их действия поддержало турецкое правительство. Турки требовали возвращения мусульманских беженцев в Восточную Румелию, наделения их землей, возвращения им поместий, создания турецкой администрации и полиции. Требования турок поддержала Великобритания, стремившаяся ослабить влияние русских в регионе. С одобрения англичан была создана т. н. «национальная армия Родопа» из турок и черкесов с задачей вытеснить русских и болгар из южных районов Восточной Румелии [3, c. 84].

Гражданская администрация края и русская армия не смогли мирно урегулировать конфликт. Против турок и черкесов были отправлены воинские части и болгарское ополчение. Объединенные силы оттеснили турок за демаркационную линию. Для решения проблемы турецких нападений на Восточную Румелию Берлинским конгрессом была создана международная комиссия из представителей европейских держав, куда вошел и русский делегат. Перед комиссией стояла задача разработать проект устройства турецких беженцев, скопившихся в Родопах. Среди членов комиссии было много англичан, поэтому ее работа носила антироссийский и антиболгарский характер, на что указывал русский посол в Стамбуле Лобанов-Ростовский императорскому комиссару Болгарии Дондукову-Корсакову: «Вы не должны заблуждаться относительно чувства, побудившее конгресс послать Европейскую комиссию в Родоп; это чувство недоброжелательное к нам; если его освободить от филантропических фраз, то мы увидим, что оно заключается в желании предъявить нам обвинительный акт» [2, c. 159—160]. Местом работы комиссии была избрана столица Восточной Румелии, г. Пловдив. Целью комиссии было возвращение в Румелию турецких беженцев, усиление турецкого влияния в крае [2, c. 86].

Русское гражданское управление Восточной Румелии не возражало против возвращения турок на их земли, но только тех, которые не совершили преступлений против болгар. Английские члены комиссии предложили объявить от имени европейских держав амнистию туркам, участвовавшим в злодеяниях в Болгарии. Русские власти возражали, считая, что против амнистии выступят болгары. Гражданская администрация предупредила комиссию, что лица, совершившие преступления, на болгарской территории будут осуждены. Турецкие беженцы, не запятнанные преступлениями, могли вернуться в Болгарию в случае предоставления Турцией денег для восстановления болгарских городов и сел [2, c. 86]. Таким образом, все попытки Порты и Англии возвратить в Болгарию турецких беженцев были пресечены русским гражданским управлением. Некоторое число турецких крестьян, не участвовавших в преступлениях против болгар, вернулось в Восточную Румелию. Дондуков-Корсаков доносил 12 июля 1878 г. русскому послу в Константинополе, что из Родоп прибыло 500 турецких крестьян, о которых «болгары удостоверяют, что они не принимали участия в убийствах и волнениях» [2, c. 167—168]. За один день в Болгарию прибывало около 30 турецких семейств [2, c. 168]. На 28 июля 1878 г. из Родоп возвратилось около 10 тыс. крестьян, а на 1 декабря 1878 г. в Пловдивский санджак вернулось 18754 турецких крестьян и горожан, а в Сливенский — 5630 человек. Русский представитель в европейской комиссии лично объехал турецкие селения в Родопах и беседовал с турецкими крестьянами об их возвращении в Болгарию [3, c. 88].

Русским гражданским управлением в Восточной Румелии издало постановление, по которому турки, участники преступлений в Болгарии, при появлении их на болгарских землях, предавались суду. Примечательно, что два турецких помещика не побоялись этого постановления, или же не знали о нем, и вернулись в Пловдив. Как преступников, их приговорили к смертной казни. Вмешательство западных стран спасло турок. Помещиков выслали из Болгарии. Для остальных турок это стало уроком. Поток мусульман в Болгарию сократился.

Турецким правительством готовились вооруженные восстания мусульман на территории Восточной Румелии. Центрами мятежа были намечены два района со значительным процентом мусульманского населения: Айдосский и Бургасский округа Сливенского санджака. Цель мятежа заключалась в том, чтобы по уходу русских войск поднять восстание мусульман Болгарии и возвратить болгарские земли Порте. При неудаче мятежа планировалось опустошить Болгарию и уйти в Турцию. Мятеж должен был начаться после вывода из Болгарии русских войск и занятия границы между княжеством и Восточной Румелией турецкими гарнизонами. Следовательно, русская армия и русская администрация была своеобразным гарантом мира в Восточной Румелии. До вывода войск России из Болгарии турки так и не подняли мятежей. Восстания начались сразу после вывода российской армии: в июне 1879 г. и в начале 1880 г. Мусульманские выступления были подавлены болгарскими вооруженными отрядами [3, c. 99].

Таким образом, политика русского гражданского управления в Восточной Румелии после Берлинского конгресса была направлена на то, чтобы, не нарушая постановлений Берлинского трактата, сделать зависимость Южной Болгарии от Турции номинальной, не допустить разрыва экономических, политических и культурных связей между двумя частями Болгарии, создать условия для воссоединения страны. России для сохранения и расширения своих позиций на Балканах была нужна целостная и независимая Болгария.

Разработка и принятие Органического устава Восточной Румелии. В октябре 1878 г. в Пловдив из Стамбула прибыла Европейская комиссия, которая должна была за три месяца выработать Органический статут автономной области и принять от русского гражданского управления заведование финансами Восточной Румелии. В состав комиссии от России вошли полковник Шепелев и князь Церетелев. Перед ними российское правительство поставило задачу добиться для Восточной Румелии максимальной самостоятельности и поддержать при разработке Органического статута те постановления, которые были бы направлены на сохранение единства области с Северной Болгарией. По прибытию в Пловдив, Европейская комиссия сразу же попыталась поставить под свой контроль румелийские финансы. Директором финансов Восточной Румелии комиссия назначила немца Шмидта. Шмидт сразу же развернул ревизию казначейства Восточной Румелии. Появление директора финансов в Пловдиве, Новой Загоре, Сливене и других городах Южной Болгарии вызвало демонстрации протеста населения, которое считало Шмидта турецким чиновником. Ревизия казначейства была сорвана [5, c. 52—53].

В апреле 1879 г. Европейская комиссия закончила выработку документа. 14 апреля 1879 г. турецкий султан утвердил Органический статут Восточной Румелии. Документ состоял из 15 глав и 495 статей, содержавших основные законы области. По предложению русской администрации Статут был приближен к Органическому уставу Северной Болгарии. Документ подтверждал положения Берлинского трактата [6, c. 369—370]. Восточная Румелия объявлялась автономной провинцией в составе Турции. Там действовали турецкие законы и размещались турецкие войска. Восточная Румелия не имела права самостоятельных сношений с иностранными государствами. Провинция сама решала административные вопросы, издавала свои местные нормативные акты. Восточная Румелия делилась на 6 департаментов и 28 кантонов. Департаменты возглавляли назначаемые главным управляющим префекты, за их деятельностью следили главные советы — представительные органы с членами по выбору, по назначению и по должности. Во главе кантонов стояли выборные мэры. В городах действовали городские советы. Судебная власть находилась под контролем центральной администрации. Судьи назначались и смещались губернатором. Столицей Восточной Румелии стал г. Пловдив. Официальными языками области признавались турецкий, болгарский и греческий. Именно русские представители Европейской комиссии добились признания болгарского языка государственным языком Восточной Румелии, наравне с турецким и греческим языками. По настоянию России органы местного самоуправления Восточной Румелии обязывались использовать язык большинства подчиненного им населения. Рабочим языком области повсеместно стал болгарский. Во главе Восточной Румелии назначался генерал-губернатор из христиан, назначаемый на 5 лет султаном с согласия великих европейских держав, подписавших Берлинский трактат. Генерал-губернатор сосредотачивал в своих руках всю исполнительную власть в области [6, c. 369—372].

Пост губернатора-христианина давал России возможность влиять на события в Восточной Румелии. Первым генерал-губернатором Восточной Румелии был князь Александр Богориди (полуболгарин-полугрек), по-турецки Алеко-паша, много лет занимавший высокие посты в турецкой администрации Болгарии. До назначения в Восточную Румелию он был послом Турции в Вене. В мае 1879 г. Богориди прибыл в Пловдив, пообещав проводить в Восточной Румелии проболгарскую политику. Исполнительная власть генерал-губернатора ограничивалась однопалатным парламентом — Областным собранием. Оно состояло из 10 депутатов по праву (пожизненных), 36 депутатов, избранных населением, и 10 депутатов, назначаемых генерал-губернатором. Законы, принятые Областным собранием, подлежали утверждению султаном. Распорядительные функции исполнял Постоянный комитет Областного собрания. Комитет, в количестве 10 человек, избирался Областным собранием из числа своих членов. Комитет рассматривал указы султана, и они имели силу на территории Восточной Румелии только при согласии большинства членов комитета.

Правительство (Дирректория) Восточной Румелии назначалось генерал-губернатором и утверждалось султаном. Оно состояло из 7 человек — генерал-губернатора (премьер-министр) и 6 членов: директоров внутренней политики, правосудия, финансов, торговли, народного просвещения, начальника милиции (народного ополчения) и жандармерии. Из этих шести директоров при генерал-губернаторе составлялся частный совет. Деятельность правительства контролировал Постоянный комитет Областного собрания [6, c. 371].

Органическим уставом Восточной Румелии устанавливались неприкосновенность частной собственности, свобода ее продажи. Статутом закреплялись буржуазные свободы слова, совести, печати, собраний. Вместе с тем Органический статут Восточной Румелии являлся менее либеральным, чем Тырновская конституция Северного Болгарского княжества. Это выражалось в значительной роли, отводившейся султану в управлении Восточной Румелией, в ограничении народного представительства в Областном собрании (члены по праву и назначению составляли 36 % от общего числа депутатов). Статут вводил в действие довольно жесткое избирательное право. Для участия в выборах устанавливался имущественный ценз, от которого освобождались лишь чиновники и интеллигенция [6, c. 372]. На практике Органический статут был превращен в конституцию Восточной Румелии. Также, статут Восточной Румелии явился компромиссом между европейскими державами и Россией, а также попыткой европейских стран примирить Болгарию и Турцию. В июне 1879 г. русские войска и гражданская администрация покинули Болгарию.

Литература

1. Берлинский трактат // Сборник договоров России с другими государствами. 1856—1917. М., 1952. С. 159—175; 181—206.
2. Сборник материалов по гражданскому управлению и оккупации в Болгарии в 1877—1879 гг. Вып. 5. СПб., 1906.
3. Конобеев, В. Борьба болгарского народа за национальную независимость в период русско-турецкой войны 1877—1878 годов и против решений Берлинского конгресса / В. Конобеев // Освобождение Болгарии от турецкого ига: сб. ст. М., 1953. С. 71—138.
4. Иванов, Н. Спомени 1861—1918. Книга първа / Н. Иванов. София : издателство на министерството на отбраната «Св. Георги Победоносец», 1996.
5. Овсяный, Н. Болгария / Н. Овсяный // История Болгарии. М., 2002. С. 52—53.
6. Органический устав Восточной Румелии // Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVIII—XIX вв. М., 1957. С. 369—370.

Наверх