Исторический журнал "Российские и славянские исследования" – история южных и западных славян, история России, Беларуси и Украины

Г. Ф. Матвеев

Матвеев Геннадий Филиппович — заведующий кафедрой истории южных и западных славян МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор исторических наук, профессор

Юзеф Клеменс Пилсудский (1867—1935) — один из немногих политиков, чье имя знает
не только каждый поляк, но и многие в сопредельных с Польшей странах. Первые описания его жизни и деяний появились уже в годы Первой мировой войны, когда он еще только шел к власти и бессмертию, и с тех пор не редеют ряды профессиональных исследователей и любителей истории, желающих поделиться с читателями своим пониманием этого, несомненно, недюжинного человека. Свою лепту в это внес и автор данной статьи, опубликовав в 2008 г. в серии «Жизнь замечательных людей» его биографию [1].

Юзеф Пилсудский родился 5 декабря 1867 г. в поместье Зулув Виленской губернии, в богатой помещичьей семье, имевшей более 10 тыс. десятин земли. Хотя отец будущего первого главы польского государства был привержен новым веяниям в ведении сельского хозяйства и выписывал из-за рубежа современные машины и инвентарь, но основную работу в хозяйстве вели местные крестьяне-белорусы. Поэтому маленький Зюк (так его ласково звали в семье, а затем соратники по ранней истории Польской социалистической партии, образовав это ласковое прозвище от принятого в тех краях уменьшительного имени Юзюк) с детства научился понимать местный говор, представлявший собой причудливую смесь белорусского, польского, еврейского, русского и литовского языков. Конечно, его знания в этой области не вышли за пределы бытовой лексики, потому что крестьяне только ей и пользовались. Молодого панича учили другим языкам, которые могли ему пригодиться во взрослой жизни: польскому, чтобы знал, из какого он племени, русскому, чтобы можно было получить среднее образование, без которого для него были бы закрыты двери не только российских, но и зарубежных университетов, немецкому и, конечно же, французскому. Помимо польского, он хорошо знал русский язык, на французском, по свидетельству французского посла в Варшаве Ж. Лароша, говорил с трудом, «но если ему удавалось подобрать слова, то ему удается высказываться весьма ясно…» [2, s. 150].

Желание отца шагать в ногу с прогрессом, оказавшееся слишком разорительным, а также стихийное бедствие (сильнейший пожар в имении) подорвали материальное благополучие семьи, заставили сменить родовое гнездо на съемную квартиру в Вильно. В этом городе со стотысячным смешанным польско-еврейско-белорусско-литовско-русским населением и прошли лучшие детские и юношеские годы Пилсудского, сформировалась особая ментальность поляко-литовцо-белоруса. Маршал до конца жизни помнил о своем своеобразно понимаемом (не по крови, а по исторической территории) литовском происхождении, гордился этим и считал, что «литваки» в большей степени сохранили польскость, чем «крулевяки» (уроженцы Царства Польского), галичане или «познаняки» [см. 3, s. 64].

Уже в эти годы сформировались две, пожалуй, главные черты его характера: глубокий патриотизм и вера в свое высокое предназначение воскресителя польской государственности (этими качествами, по его собственному признанию, он был обязан матери, Марии, горячей польской патриотке и необычайно мужественной женщине, всю жизнь вынужденной бороться с тяжелым недугом), а также полное безразличие к занятию сельским хозяйством. Даже обзаведясь в 1923 г. собственным домом с садом в Сулеювеке под Варшавой, он не проявлял ни малейшего желания копаться в земле (скорее даже в песке), предпочитая любоваться цветами. Поэтому у него не оставалось иного выбора, как получить одну из интеллигентских профессий, чтобы иметь надежный источник доходов.

Из всех возможных университетских дисциплин Пилсудский избрал медицину, записавшись в 1885 г. на соответствующий факультет Харьковского императорского университета. Однако жизнь вдали от родного Вильно, в преимущественно русско-украинском окружении, тяготила его, и, успешно сдав экзамены за первый курс, он решил перевестись в Дерптский (Юрьевский, Тартуский) университет, который за четыре года до этого был переведен с немецкого на русский язык преподавания. Пока он ждал дома рассмотрения своего прошения в ректорате этого старейшего на тот момент в Северо-Западном крае университета, случилось событие, решительно изменившее ход его жизни. Пилсудский косвенным образом оказался причастным к подготовке покушения на императора Александра III петербургской народовольческой организацией, в которую входил и старший брат В. И. Ленина Александр Ульянов. Расплатой за невольное прегрешение стала пятилетняя административная ссылка в Иркутскую губернию, во время которой он из юноши, ненавидевшего русское господство над его родиной, превратился в убежденного противника самодержавия и сторонника независимости Царства Польского вкупе с его любимым Вильно 1. То есть эффект оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывали виленские власти, отправляя его в далекую Восточную Сибирь.

Вернувшись через пять лет в родные пенаты, повзрослевший (что должна была подчеркивать густая борода), привыкший к свободному времяпрепровождению, Пилсудский еще подумывал о получении высшего образования. И даже стал готовиться к экзаменам экстерном за юридический факультет (продолжать занятия медициной он не мог, поскольку ему запретили селиться в столицах и университетских городах империи). Однако право показалось ему слишком скучным занятием. И будущий почетный доктор права Ягеллонского университета откладывает учебники в сторону, с головой уходит в политику.

Заниматься политикой в России людям, не одобрявшим самодержавия, можно было на кухне, в нелегальном кружке или в эмиграции. Пилсудский выбрал вторую возможность. Вариантов, к какому из политических направлений примкнуть, в начале 1890-х гг. было немного. Можно было установить контакты с формирующимся национально-демократиче­ским течением, собиравшимся заняться национальным просвещением простых поляков, чтобы воспрепятствовать их ассимиляции и подготовить в перспективе возрождение национальной государственности. Единственной серьезной альтернативой ему было социалистическое движение, ориентирующееся на свержение существующего общественного строя и объединение Европы на принципах социальной справедливости и всеобщего равенства. Шляхетский революционаризм, доминировавший в обществе Царства Польского до середины 1860-х гг., к этому времени полностью исчерпал свой мобилизационный потенциал и популярностью у передовой молодежи не пользовался.

Вчерашний ссыльный сделал социалистический выбор. И будет ему верен до первой революции в империи Романовых в 1905—1907 гг. Вряд ли можно безоговорочно соглашаться с теми биографами Пилсудского, кто рисует его романтиком, человеком XIX ст., эпигоном шляхетского революционаризма. Нет, он, как и его будущий вечный антагонист Р. Дмовский, отец польского «современного национализма», сделал ставку не на уходящий с исторической сцены класс, не на самый многочисленный, сильно за прошедшие сто лет обедневший и деградировавший в социальной иерархии, а на массу соплеменников, точнее, на ту ее часть, которая жила продажей своих рабочих рук или, как любил выражаться детектив Пуаро, «серых клеточек». В этих людях, численность которых росла так быстро, что, казалось, скоро не будет никого, кроме пролетариев и работодателей, он увидел силу, которая единственно может свергнуть царизм и освободить родину. Пилсудский и его единомышленники весь путь к социализму делили на два этапа. Сначала надлежало освободить Царство Польское от деспотии самодержавия и построить польское демократическое государство, а уж затем приступать к решению собственно пролетарской задачи — борьбе за создание общества социальной справедливости 2. В связи с этим польские социалисты были против сотрудничества с российскими почитателями К. Маркса, которые, как и их европейские единомышленники, не признавали важности национального вопроса. Зато они выражали готовность взаимодействовать с любыми сепаратистскими движениями в империи, которые, правда, в то время переживали инкубационную стадию развития.

Ю. Пилсудский оказался чуть ли не у истоков Польской социалистической партии (ППС), очень скоро вошел в состав ее узкого руководства — Центральный рабочий комитет (ЦРК), с 1894 г. отвечая за издание и распространение центрального партийного органа газеты «Роботник», а также других печатных материалов ППС 3. Человек, сознательно выбиравший судьбу подпольщика, должен был считаться с весьма высокой вероятностью провала. Пилсудскому везло долго, он настолько уверовал в собственное везение, что в 1899 г. связал себя узами Гименея с М. Юшкевич, красивой молодой женщиной, вращавшейся в левых виленских кругах. Однако в феврале 1900 г. не по его вине типография, к тому времени передислоцированная в 300-тысячную Лодзь, была провалена, а он с супругой — арестованы.

Пилсудскому вменяли серьезные преступления, в том числе и причастность к убийству провокаторов, внедренных охранным отделением в ППС. Ему грозило от 10 лет ссылки до смертной казни. Совместными усилиями товарищей по партии и отдельных русских «оккупантов», находившихся на государственной службе в Варшаве, удалось убедить местное жандармское начальство в наличии у Пилсудского симптомов душевной болезни. Для постановки окончательного диагноза узник X павильона варшавской Цитадели был переведен в лечебницу для душевнобольных в Петербурге. В ночь с 14 на 15 мая по новому стилю (с 1 на 2 мая ст. ст.) 1901 г., когда в России отмечали государственный Народный праздник, установленный властями для того, чтобы отвлечь людей от празднования Дня солидарности трудящихся, пациенту больницы св. Николая был организован побег. Спустя месяц он уже без опаски ходил по улицам Лемберга (Львова), столицы австрийской провинции Галиция.

Отдохнув и восстановив подорванные в заключении силы, Пилсудский с головой окунается в партийную работу. Он стал больше внимания уделять зарубежной организации ППС, часто бывал в Великобритании, Швейцарии, не забывал и Россию. Но в основном жил в Кракове. В это время Пилсудский начинает обдумывать новую тактику борьбы за освобождение Царства Польского. Несмотря на то что ППС с момента основания в 1893 г. прочно закрепилась на политической сцене русской Польши, она, по его мнению, не превратилась в спаянную жесткой дисциплиной организацию, способную повести за собой широкие слои польского общества на борьбу за независимость, а не за улучшение социального положения. Как вспоминал участник социалистического движения З. Шимановский, «Пилсудский всю жизнь был бланкистом, верил только в небольшую, сплоченную, успешно действующую организацию, которой ее руководство могло бы распоряжаться по своему усмотрению. Он был принципиальным противником не столько массовости движения, сколько растворения организации в движении» [4, л. 45]. Пилсудский все более явственно ощущал потребность, пользуясь ленинскими определениями, в «партии нового типа». В России все отчетливее наблюдались признаки приближения глубокого политического кризиса. Окостеневший каркас самодержавия со все большим трудом сдерживал нарастающую активность общества, желавшего участвовать в распоряжении собственной судьбой. Дополнительной пробой на прочность для царизма стала русско-японская война, и он оказался к ней не готов.

Ю. Пилсудский был уверен, что Россия эту войну не выиграет, но не верил в то, что Япония в одиночку сможет разгромить огромную империю. Помочь ей в этом могло восстание в Царстве Польском, которое должна была подготовить и возглавить ППС. Средства на вооружение Пилсудский рассчитывал получить у японцев, которые, начиная с 1902 г., осуществляли секретную операцию по поддержке сепаратистских движений в России.

Помимо денег Пилсудский надеялся получить от Японии помощь в реанимации польского вопроса как международного. Однако переговоры его доверенного лица с японскими дипломатами в Лондоне и личная поездка в Токио в июне — июле 1904 г. так и не завершились заключением политического договора, которому он придавал стратегическое значение 4. Японцы согласились только на ежемесячную выплату в размере 90 фунтов стерлингов за получаемые от людей Пилсудского разведывательные сведения, а также выразили готовность дать польским партнерам 10 тыс. фунтов на создание разветвленной разведывательной сети в Европейской России и Западной Сибири.

Из операции «Вечер» (такое название получили контакты Пилсудского с японскими военными) Пилсудский как политик сделал несколько важных выводов. Во-первых, партию без ведома ее руководящих коллегиальных органов вполне можно использовать для достижения собственных целей. Во-вторых, эта задача облегчается, если есть неподконтрольные партийным органам финансовые средства 5. В-третьих, наибольшего успеха можно добиться с помощью сплоченной группы единомышленников, действующей в рамках более широкой структуры. В-четвертых, в определенных условиях высокопоставленные официальные лица готовы вести переговоры с нелегалами, если последние представляются эмиссарами некоей мощной структуры. Этот опыт пригодится Пилсудскому позже, при налаживании контактов с австро-венгерской военной разведкой.

Неудачная для царизма война с Японией привела в движение общественные силы в невиданных прежде масштабах и потребовала от действовавших пока еще нелегально политических партий неотложного уточнения своих стратегических и тактических установок. Ответ Пилсудского на этот вызов был следующий: создать при ППС боевую организацию, способную стать организующим ядром будущей повстанческой армии. С этого времени центр активности Пилсудского стал смещаться с партии, служению которой он посвятил десять лет жизни, на более узкую группу людей, не столько думающих, сколько исполняющих команды вождя. Теперь он трактовал ППС, по сути дела, лишь как своего рода вербовочную структуру, привлекающую в свои ряды идейную молодежь. Именно из ее рядов он будет рекрутировать членов своей боевой организации, а они станут его преданными адептами, с гордостью носившими имя «пилсудчики» 6. Ради новой стратегической линии Пилсудский был готов на все. Даже на раскол в 1907 г. собственного детища — ППС, существенно ослабивший партию в очень сложной ситуации начавшегося спада революционной волны, лишь бы освободиться от оппонентов, сторонников социальной революции. С этого времени его политической опорой стала ППС-революционная фракция, сохранившая верность прежним представлениям об иерархии национальных и социальных целей.

Боевая организация ППС наряду с проведением диверсий и покушений на представителей русской администрации занималась и так называемыми «экспроприациями» (эксами) —нападениями на уездные кассы, почтовые отделения, а также фургоны и поезда, перевозившие деньги. Добытые средства шли на содержание партийного руководства и боевиков, покупку оружия, оказание помощи арестованным соратникам и их семьям, оплату адвокатов, подкуп судейских чинов, издательскую деятельность и т. д. «Эксы» нередко сопровождались гибелью людей, в том числе и ни в чем не повинных. Суды жестоко, вплоть до вынесения смертных приговоров, карали схваченных боевиков, а они, стараниями пропаганды ППС, преподносились обществу в качестве мучеников и образцов для подражания.

Расчет Пилсудского парализовать с помощью боевых групп работу аппарата власти в Царстве Польском не оправдался. Пролетариат отдавал предпочтение борьбе за социальные и политические права, а не за независимость. В борьбу с боевиками включились и сторонники национальных демократов, желавшие не допустить новой трагедии польского народа, как это всегда было после национальных восстаний, и воспользоваться не столь уж и ничтожными политическими завоеваниями революции.

Анализ причин неудачи избранной тактики борьбы за свободу с помощью небольшой группы боевиков привел Пилсудского к заключению, что все дело в отсутствии хорошо, по-военному подготовленного ядра будущего национально-освободительного восстания 7. Его создание должно было способствовать использованию следующей оказии, в появлении которой он не сомневался. И дело не в какой-то его особой политической интуиции, о которой пишут многие знавшие его люди, а в правильном анализе международной политики. От его внимания не ускользнули развивавшийся именно в это время процесс оформления Антанты и возникновение уникальной ситуации разведения угнетавших поляков империй по противостоящим военно-политическим блокам с трудно согласуемыми интересами. Кстати, к аналогичным выводам пришел тогда же, например, и Р. Дмовский.

Союзником в борьбе за освобождение Царства Польского Пилсудский выбрал Австро-Венгерскую империю. Показательна его первая попытка наладить сотрудничество с австрийским Генеральным штабом 29 сентября 1906 г., когда он представился своему собеседнику полковнику Ф. Канику представителем политической партии, якобы имеющей 70 тыс. вооруженных членов и способной в случае войны Австрии с Россией утроить это число [9, s. 443] 8. Но поскольку война с Россией была в то время далекой перспективой, австрийцы не спешили с ответом.

Свидетельством продолжающегося расхождения путей Пилсудского и ППС было то, что задуманная военизированная формация должна была иметь не классовый, а общенациональный характер. Создавать ее Пилсудский решил в Галиции, где поляки имели существенно больше свобод, нежели их соплеменники в России и Германии. Ее ряды предполагалось формировать как из российских подданных, так и местных добровольцев [9, s. 443] 9.

Главную трудность в реализации своего проекта Пилсудский видел в отсутствии «монеты», то есть денег 10. Поступления «проклятой монеты» из Царства Польского были недостаточны для реализации его проекта. Три удачных «экса» с октября 1907 по февраль 1908 г. дали только около 40 тыс. рублей. Власти научились охранять финансовые учреждения. Поэтому Пилсудский решает проводить «эксы» в других областях империи, где его боевики прежде не действовали. Летом 1907 г. он планировал ограбить филиал Государственного банка в Киеве, но, в конечном счете, от операции отказался. Зато успехом закончилось нападение 29 сентября 1908 г. на курьерский поезд на станции Безданы (в 25 км от Вильно), которым Пилсудский руководил лично. Добыча составила 200 800 руб. 61 коп. Хотя она была меньше той, о которой он мечтал, но ее хватило на погашение партийных долгов, помощь арестованным боевикам, а также начало реализации нового проекта, основные положения которого он в 1909—1910 гг. изложил в брошюрах «Практические задачи революции в русском захвате» и «Военная география Королевства Польского».

Проект предусматривал решение двух задач: политической и военной. Первая — организация массового восстания (революции по его терминологии) в Царстве Польском, чем должна была заняться не только ППС, но и другие партии, стоящие на платформе независимости, а также подготовка кадров для организации жизни на освобожденных территориях и будущего революционного правительства. Вторая — создание до начала революции армии. Для решения этой задачи была предназначена тайная военизированная организация Союз активной борьбы (САБ), созданная в конце июня 1908 г. во Львове.

Создание САБ совпало по времени с Боснийским кризисом. Австрийский Генштаб, активизируя подготовку к эвентуальной войне с Россией, рассматривал различные возможности ослабления противника, в том числе и поддержку в ней сепаратистских движений. В связи с этим вспомнили о предложениях Пилсудского о сотрудничестве. С конца 1908 г. начинается многолетнее сотрудничество Пилсудского с разведывательной группой Учетного отдела Генерального штаба австро-венгерской армии. Взамен за поддержку движения сторонников независимости Царства Польского Пилсудский организовал сбор сведений разведывательного характера для австрийской стороны. Для этой цели Пилсудский использовал организации ППС, доверенных лиц, обучавшихся в России и за рубежом студентов, деятелей САБ, направляемых с инспекционными целями в Царство Польское. Добытая ими информация поступала к Пилсудскому, обобщалась и передавалась австрийским кураторам. Не менее активным было участие польской стороны в разоблачении русской агентуры в Галиции 11.

Пилсудскому по подсказке австрийских кураторов удалось найти оптимальную организационную форму, позволяющую приступить к созданию явной массовой военизированной структуры. Такую возможность давало императорско-королевское «Распоряжение о поддержке добровольческого стрелкового движения» от 6 мая 1909 г., изданное в интересах тирольских стрелков. В течение 1910 г. польские стрелковые союзы были созданы во Львове и Кракове, а затем и в других населенных пунктах Галиции. Со стороны властей деятельность союзов контролировали львовский и краковский разведцентры. С их молчаливого согласия в стрелковые организации вступали как галичане, так и эмигранты из русской Польши, хотя это и противоречило их уставу. Теперь австрийские военные могли более свободно оказывать движению необходимую помощь, например, безвозмездно предоставлять оружие для занятий строевой и огневой подготовкой, патроны, армейские стрельбища, организовывать стажировки в войсках.

Помимо САБ и стрелковых союзов в Галиции возникли другие организации сторонников освобождения Царства Польского из-под власти России. Общность целей Пилсудского и этих организаций способствовала их взаимодействию и помогала ему позиционировать свой проект как общенациональный, а не социалистический. Все годы до начала Великой войны были заполнены у Пилсудского привлечением в движение за освобождение Царства Польского новых людей, обеспечением ему широкой поддержки польских партий Галиции, изысканием финансовых средств, в том числе и на собственное содержание. Успешно развивалось сотрудничество с австрийцами по линии разведки, без их поддержки нечего было думать о налаживании военной подготовки молодых людей обоих полов, жаждавших сразиться с русскими за свободу Царства Польского, о получении оружия. На работу в руководстве ППС, членом которой он был все эти годы, оставалось все меньше времени. От разрыва с партией его удерживало то, что, покинув ее, он превратился бы в частное лицо, потерял бы канал поступления разведывательной информации и пополнения стрелкового движения, важный инструмент подготовки восстания в Царстве Польском. Совершенно очевидно, что в это время он трактовал ППС сугубо инструментально, как только перечисленные выше обстоятельства в августе 1914 г. перестали для него что-то значить, он навсегда с ней расстался. Это, пожалуй, самое веское доказательство того, что он никогда не был социалистом в точном смысле этого слова. Партия для него всегда была только инструментом для достижения главной жизненной цели — освобождения Царства Польского из-под русского господства.

Пилсудский усиленно готовил себя к роли командующего армией будущего свободного Царства Польского. Он был первым и единственным Главным комендантом стрелковых союзов и дружин, много занимался самообразованием, изучал, в частности, стратегическое искусство Наполеона, труды Клаузевица и Мольтке, опыт англо-бурской и русско-японской войн, действий повстанцев 1863—1864 гг. Конечно, это не могло заменить специального профессионального образования, но давало кое-какие знания, чтобы не чувствовать себя полным профаном в военном деле. Тогда же происходят изменения в его ближайшем окружении. Наряду со старшими товарищами по партии, которые были с ним на «ты», называли по-домашнему «Зюком», в нем появляется все больше новых, молодых лиц, будущих майоров, полковников и генералов польской армии, а пока что его горячих адептов, испытывающих к нему глубокое почтение. И не из-за разницы в возрасте, но потому, что он придал высокий смысл их существованию, реализовал их «сон о шпаге». Для них он навсегда останется «комендантом» 12.

Большие надежды Пилсудский связывал с балканским кризисом 1912 г. Взрывоопасную ситуацию в Юго-Восточной Европе он расценил как преддверие скорой войны между Австро-Венгрией и Россией [8, s. 158—159]. Он даже начал подготовку к созданию революционного правительства, наладил в Комиссии конфедерированных партий (ККП) взаимодействие нескольких польских политических организаций из русской и австрийской Польши, сторонниц освобождения Царства Польского из-под власти Романовых. Однако конфликт с Россией на этот раз не входил в планы Австро-Венгрии, а без нее нечего было думать о восстании 13.

В начале лета 1914 г. казалось, что будущее проекта Пилсудского под большим вопросом. Две ничем не завершившиеся предшествующие военные тревоги в Европе притупили остроту восприятия происходящих событий [12, л. 7]. На этот раз действия Пилсудского ничем не напоминали ту лихорадочную активность, которую он проявлял в 1908 и 1912 гг. Серьезность ситуации стала понятна ему, видимо, лишь в середине июля 1914 г., когда австрийцы потребовали от него незамедлительно начать подготовку к проведению диверсий на территории Царства Польского.

Наконец-то он мог приступить к осуществлению главной цели своей жизни. Пилсудский объявил мобилизацию стрелков. Охваченный нетерпением, он непрерывно разъезжал по Кракову в автомобиле, предоставленном в его распоряжение одним из почитателей. В ночь с 1 на 2 августа начал работу его импровизированный штаб. 2 августа военное министерство выделило в распоряжение стрелков 3 тыс. однозарядных винтовок Верндла и 300 тыс. патронов (с дымным порохом) к ним. Это оружие было предназначено им еще в 1912 г. и с того времени хранилось на армейских складах 14.

В тот же день находившийся на связи с Пилсудским капитан Ю. Рыбак разрешил ему начать мобилизацию своих подчиненных, а также сообщил, что стрелки будут наступать в направлении не Домбровского бассейна, который вошел в полосу наступления германской армии, а губернского города Кельце, где он не мог рассчитывать на поддержку многочисленного пролетариата. То есть события изначально стали складываться не по сценарию коменданта. Но это его не обескуражило, ведь в основу своего жизненного кредо Пилсудский положил наполеоновский принцип: «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим» [8, s. 10].

3 августа было сформировано подразделение из 144 человек (1-я кадровая рота), которое Пилсудский предполагал развернуть после перехода границы в крупную воинскую часть. То есть техническая подготовка к началу реализации его плана проходила успешно. Хуже обстояли дела в политической области. Не дала результата попытка делегации Комиссии конфедерированных партий получить от Вены твердое обещание создать самостоятельное государство в Царстве Польском. Галицийские национальные демократы, консерваторы и крестьянская партия отказались войти в состав блока поддерживавших Пилсудского партий, узнав от высокопоставленных австрийских государственных и военных руководителей, что движение «независимовцев» нужно им только для организации восстания на тылах русской армии и снабжения разведывательной информацией.

6 августа 1914 г. Австро-Венгрия объявила войну России. Теперь успех проекта Пилсуд­ского зависел только от одного: найдет ли он поддержку у жителей Царства Польского, откликнутся ли они на призыв «К оружию!» и вольются ли в ряды повстанческой армии. Ранним утром того же дня 1-я кадровая рота выступила в поход на Кельце. Поскольку русская армия была заблаговременно отведена от границы, то никаких боев не было.

А остававшийся в Кракове Пилсудский, не получив от австрийцев благословения на политическую составляющую своего проекта и так и не сумев создать общенациональное представительство на базе ККП, решил добиться своего с помощью мистификации. Для начала он попытался освободить себя и стрелков от присяги Комиссии конфедерированных партий и получить неограниченную свободу дальнейших политических действий. На заседании ККП 6 августа комендант огорошил присутствующих известием, что в Варшаве 3 августа якобы создано Национальное правительство, которое потребовало, чтобы Главная комендатура ему подчинилась, и он с этим согласился. Комиссии, заявил Пилсудский, следует признать этот свершившийся факт. Австрийцам же суть мистификации объяснил желанием придать своей организационной деятельности политический характер, чтобы облегчить им создание в Царстве Польском гражданской администрации и его использование в своих интересах [9, s. 626]. В это время он еще верил, что Царство Польское восстанет, ему удастся освободиться от австрийской опеки и создать польскую армию под своим командованием, которая стала бы решающим аргументом в торге с Веной о будущем русской Польши.

Пилсудский нуждался в восстании, как в воздухе. Казалось бы, для восстания были все предпосылки: война как детонатор освободительного движения, ненависть поляков к России, их патриотизм и жертвенность, многолетняя пропаганда восстания, наличие ячеек Союза активной борьбы, наконец, известный ему от австрийцев русский план военных действий, предусматривающий вывод армии из левобережной Польши. Восстание должны были стимулировать вторгшиеся в Царство Польское стрелки, а также направляемые туда же специальные эмиссары, которым помимо пропагандистской деятельности предписывалось исполнять на местах обязанности представителей мифического Национального правительства и создавать военные комиссариаты. Эти административно-политические органы должны были играть в отношении вторгшихся на территорию Царства Польского немецких и австро-венгерских армий роль учреждений польской государственной власти и представителей местного населения.

А огонь восстания не то что не вспыхнул, но даже не затлел. Население Царства Польского в основной своей массе сохраняло верность Романовым вплоть до Февральской революции 1917 г. Не подтвердилось и предвидение Пилсудского о ходе военной кампании. Русское командование, спасая французов, отказалось от оставления Левобережья и Варшавы. К тому же эти территории нужны были как плацдарм для готовившегося наступления в Галиции. Проект Пилсудского, как выяснилось, базировался на ложных основаниях. Его оглушительный провал буквально шокировал коменданта. В 1939 г. Шимановский вспоминал об этих днях: «Тот, кто видел Пилсудского в Кельце так, как видел его я, тот должен был заметить у него следы большого разочарования и подавленность…Пилсудский был в страшном настроении и под впечатлением общего провала» [4, л. 50].

В свете произошедшего мистификация Пилсудского оказалась ненужной. Более того, он потерял возможность распоряжаться судьбой даже стрелковых организаций, командиром которых был официально назначен австрийцами. Австро-венгерское командование не могло долго терпеть в рядах армии некомбатантское формирование. Русские войска, в полном соответствии с международными нормами ведения войны, расстреливали попавших в их руки польских стрелков 15. Если бы австрийцы просто расформировали стрелковые части Пилсудского, то нанесли бы смертельный удар по его проекту. К счастью, этого не случилось, поскольку им было нужно движение «независимовцев». Выход нашел В. Сикорский, активист САБ и стрелкового движения, которого Пилсудский 10 августа 1914 г. назначил военным комиссаром (т. е. своим уполномоченным) для Галиции. Он предложил австро-венгерскому Главному командованию создать на базе стрелковых и сокольих формирований Польский добровольческий корпус.

Одновременно Пилсудский потерпел фиаско и на политическом фронте. Его довоенные оппоненты — краковские консерваторы и Польские демократы 16 августа создали Главный национальный комитет (ГНК) как высшую политическую инстанцию провинции, взявшую в свое ведение и все вопросы формирования и последующего развития Польского добровольческого корпуса. Комиссия конфедерированных партий признала новый орган и самоликвидировалась. Возникновение ГНК окончательно похоронило идею национального правительства. В случае непризнания Пилсудским нового органа он оставался бы с пустыми руками. Признав ГНК — сохранял возможность в будущем отвоевать утраченные позиции. Комендант понял это быстрее, чем его окружение, продолжавшее цепляться за концепцию национального правительства. Чтобы убедить соратников в своей правоте, Пилсудский даже пригрозил самоубийством, если они будут упорствовать [12, л. 10].

Исходя из полученного от австрийцев согласия на формирование добровольческого корпуса ГНК принял решение организовать два легиона, по одному в Восточной и Западной Галиции 16. Их основу должны были составить стрелковые организации, в оперативном отношении подчиненные австро-венгерскому командованию. Польский характер корпуса обеспечивался назначением на командные должности австрийских офицеров польской национальности, введением особой формы одежды и польских знамен. Вооружение осуществлялось по нормам, предусмотренным для регулярной армии, в том числе артиллерией и пулеметами. Но самое главное, легионеры приобретали статус комбатантов. Пилсудскому, как он надеялся, командование создаваемым формированием не доверили, в его подчинении оставили только 1-й полк 17. Это было немного, но все же что-то. Могло быть и хуже: судьба обычного эмигранта, к тому же подданного вражеского государства. И в этой непростой ситуации Пилсудский вновь показал себя политиком, способным противостоять превратностям судьбы и максимально полно использовать малейшие возможности для изменения трагического положения к лучшему. Свой 1-й полк он превратил из чисто военной в военно-политическую часть, а его бойцов — в личную гвардию, готовую на все ради своего коменданта, а с ноября 1914 г. — бригадира, командира созданной в декабре того же года на базе полка бригады 18.

С августа 1914 до осени 1916 г. Пилсудский пребывал в состоянии непрерывной борьбы с командованием легиона, военным департаментом Главного национального комитета, который возглавлял В. Сикорский, самим ГНК. Пытался шантажировать австрийцев возможным переходом к немцам, препятствовал вербовке в оккупированном Царстве Польском добровольцев в легион, в котором помимо его полка/бригады были еще две части/соединения, не проявлявшие особых политических наклонностей. Огромный опыт пропагандистской деятельности и наличие в его окружении большого числа творческих людей позволили Пилсудскому очень быстро убедить многих поляков в том, что создание легиона — это его исключительная заслуга. Примером тому может служить широко отмеченный легионерами, общественными организациями и поляками Галиции и Царства Польского день его именин 19 марта 1915 г. В многочисленных поздравлениях бригадира именовали «гениальным вождем», «нашим героем», «творцом вооруженной силы», «воскресителем славы польского оружия», «восстановителем государственно-творческой традиции и инстинкта героизма в народе» и т. п. [13, л. 1—58]. Так было положено начало традиции «всенародного» празднования именин Пилсудского, продолжавшейся вплоть до 1939 г.

И все это делалось ради того, чтобы австрийцы назначили Пилсудского командиром легиона и согласились сами, а также убедили немцев в необходимости создания на территории оккупированного Царства Польского самостоятельного государства с армией под его командованием. Поскольку австрийцы и ГНК игнорировали эти претензии, в июле 1916 г. он решился на прямой шантаж, подав рапорт об отставке и демобилизации из ландштурма. Австрийцы, давно раскусившие игру бригадира, шантажу не поддались и в сентябре удовлетворили рапорт. Это было очередное, но не последнее фиаско Пилсудского. И вновь он продемонстрировал силу воли, не запаниковал, не стал проситься обратно на службу. Вполне возможно, что к тому моменту он уже знал о достигнутом в августе 1916 г. Берлином и Веной соглашении о создании, в нарушение норм международного права, на территории русской Польши Польского королевства. Такую договоренность трудно было сохранить в тайне от поляков, которых немало было в придворных и правительственных кругах Австро-Венгрии. Как бы там ни было, судьба дала Пилсудскому очередной шанс.

5 ноября 1916 г. австро-венгерским и германским генерал-губернаторами от имени своих императоров был оглашен манифест о создании «самостоятельного» (но не независимого) государства из польских земель, «вырванных из-под русского господства». Польское королевство должно было стать наследственной монархией с конституционным строем. Точное определение его границ откладывалось на будущее, но было известно, что польские земли в составе Германии и Австро-Венгрии в него не войдут. Этот акт был осужден Россией и ее союзниками. Зато его с восторгом восприняли сторонники Пилсудского в польских землях и среди эмигрантов, видя в нем свидетельство торжества политического гения их кумира и исполнение вековой мечты поляков 19. Реакция на манифест 5 ноября Пилсудского, в очередной раз оказавшегося не у дел, была сугубо положительной. Он тут же призвал своих сторонников из числа подданных Российской империи, вслед за ним покинувших легион, вернуться на службу, а также предложил будущему правительству Польского королевства свои услуги в качестве военного.

8 ноября 1916 г. германский генерал-губернатор Г. Безелер, не дожидаясь создания польских органов власти, призвал поляков вступать в польский вермахт. Тем самым он продемонстрировал подлинную цель реализуемого Центральными державами плана — получить «пушечное мясо» в обмен на создание марионеточного государства на территории русской Польши. А так как добровольный набор без участия влиятельных польских политиков провести было сложно, немцы решили подключить к этому делу Пилсудского.

В начале декабря 1916 г. Безелер согласился на приезд Пилсудского в Варшаву. Бригадир вошел в состав Временного государственного совета (ВГС), первого польского органа власти во вновь провозглашенном государстве, возглавил его Военную комиссию. Однако скоро понял, что и на этот раз, теперь уже немцы, хотят использовать его авторитет и влияние в собственных целях. Должность командующего формирующимся польским вермахтом, благодаря которому Пилсудский планировал стать реальной политической силой, занял Безелер. Военной комиссии фактически была отведена роль вербовочного бюро. Созданная бригадиром в Царстве Польском в 1914 г. немногочисленная Польская военная организация (ПВО) не могла обеспечить ему независимой позиции в отношениях с Веной и Берлином.

В марте 1917 г. в России произошла революция, и Временное правительство признало право поляков всех земель на независимое государство при условии его «свободного военного союза» с Российской республикой, чтобы оно не могло стать в будущем союзником Германии и Австро-Венгрии. Вступление в войну США в апреле 1917 г. существенно повысило шансы Антанты на победу. Все указывало на то, что торжествует концепция Р. Дмовского, уже более 10 лет связывавшего решение польского вопроса с Россией и Антантой.

Пилсудский позитивно оценил победу Февральской революции в России и принятые в Петрограде решения по польскому вопросу, позволявшие начать строительство независимого государства в бывшей русской Польше уже во время войны. Поскольку Центральные державы не меняли своего отношения к Польскому королевству и его армии, он решил порвать с ними. Скорее всего, такое решение созрело в апреле — мае 1917 г. В мае бригадир приказал полуявной Польской военной организации снова законспирироваться. Подумывал о создании собственного заграничного центра в России на базе существовавших там структур ПВО и политических организаций, признававших его авторитет. А авторитет был немалым, не случайно 8 июня 1917 г. съезд Союза военных поляков в Петрограде избрал Пилсудского своим почетным председателем. На свою платформу бригадир пытался привлечь других членов Временного госсовета, подбивал их солидарно подать в отставку из-за нежелания оккупантов передать полякам контроль над польским вермахтом, противодействовал вербовке добровольцев в это формирование и воздержался при принятии соответствующего воззвания ВГС, поскольку-де не может быть армии без правительства. Наконец, в начале июня он объявил о своем намерении подать в отставку с поста руководителя Военной комиссии. Во второй половине июня вел в Люблине переговоры с генералом С. Шептицким о возвращении на австрийскую службу в качестве командира польских частей. Однако австрийцы ему отказали. В июне — начале июля Пилсудский вполне серьезно рассматривал возможность перехода через линию фронта на русскую сторону. Его соратники свидетельствуют, что к тому времени он уже не сомневался в поражении Центральных держав.

В таких условиях следовало определить тактику ухода с политической авансцены для своего движения и себя лично. В апреле 1917 г. австрийцы передали польский легион под командование Безелера. В его рядах было много людей, готовых выполнить любой приказ бригадира. Включаемые в состав польского вермахта легионеры должны были присягнуть на верность Вильгельму II. Бригадир решил, что отказ от присяги — это наилучший способ продемонстрировать разрыв легиона с немцами. Правда, «отказникам» грозили суровые кары, поэтому он оставил легионерам свободу выбора. 9 июля, во время присяги, около 3300 легионеров из бывших подданных России отказались это сделать. Они были интернированы и посажены в концентрационные лагеря. Примерно 3500 подданных Габсбургов отправили в австрийскую армию на Итальянский фронт. Часть легионеров присягнула. В том числе почти вся II бригада, которая позже, под Каневом, организованно перешла на русскую сторону.

2 июля бригадир подал в отставку с поста референта Военной комиссии. Главной причиной этого шага было названо нежелание немцев, на сотрудничество с которыми он пошел из патриотических, а не политических соображений, дать согласие на создание самостоятельной польской армии. Теперь Пилсудского ничего больше не связывало с вчерашними союзниками, из государственного деятеля он превратился в частное лицо.

Но, даже будучи не у дел, он был крайне неудобен для Безелера, мешал ему выполнять инструкции Берлина. 22 июля 1917 г немцы арестовали Пилсудского, репрессиям подвергся и ряд членов Польской военной организации, в том числе и ближайшие соратники бригадира. Пройдя через тюрьмы в Данциге, Берлине и крепости Везель, Пилсудский спустя месяц был изолирован в Магдебургской крепости 20. 8 ноября 1918 г., в условиях разгорающейся в Германии революции, узник обрел свободу. На следующий день специальный поезд увез его в Варшаву, которая все еще была в руках немцев.

За 15 месяцев, проведенных Пилсудским в заключении, в положении польского народа произошли кардинальные изменения. Пользуясь благоприятными обстоятельствами, сложившимися для решения польского вопроса после Февральской революции, Р. Дмовский существенно продвинул вперед его решение. С рубежа 1917—1918 гг. можно говорить о фактическом признании международным сообществом возрождения независимого польского государства 21. Особенно важным, учитывая стремительно возраставшее влияние США, был 13-й пункт программы мира В.Вильсона, гласивший: «Следует создать независимое польское государство, которое должно охватывать земли с бесспорно польским населением, иметь свободный и безопасный выход к морю, политическая, хозяйственная и территориальная целостность которого должна быть гарантирована международным пактом».

Но это был только первый шаг к рождению нового государства 22. Предстояло еще определиться с формой правления, создать общепризнанное в стране и мире правительство, установить государственные границы. Попытки Дмовского добиться включения в состав Польши значительных территорий первой Речи Посполитой на востоке, западе и севере, а также Верхней и Тешинской Силезии не получили поддержки США и держав Антанты.

Сторонники Р. Дмовского, этого общепризнанного на Западе польского лидера, пользовались достаточно широкой поддержкой в стране. Но оказались неготовыми к тому, чтобы в момент перехода от войны к миру быстро создать в Польше институты власти, особенно армию, и обеспечить нормальную жизнедеятельность возрожденного государства. Не удалось получить согласия на переброску польской армии из Франции сразу же после окончания войны. В этом отношении позиции Пилсудского были более сильными. Пилсудчики давно и настойчиво занимались укреплением своего влияния в обществе. В распоряжении Пилсудского было около 15 тыс. человек в составе ПВО, несколько тыс. легионеров, имевших значительный боевой опыт и способных стать костяком регулярной армии. А сам он из малоизвестного лидера социалистической партии и руководителя ее боевой организации превратился в широко известного и авторитетного политика, имевшего опыт управления большими массами людей. Правда, свои последние проекты Пилсудскому осуществить не удалось (создать самостоятельную польскую армию на стороне Центральных держав, в соответствующий момент перейти вместе с ней на сторону Антанты), но полностью оправдалась мысль, что созданные им военные и политические структуры могут оказаться востребованными, когда вопрос о независимости перейдет в стадию практического решения.

К моменту приезда Пилсудского в Варшаву политическая ситуация в Польше была сложной: в столице продолжали функционировать созданные еще при немцах Регентский совет и правительство, в Кракове — Польская ликвидационная комиссия, в Люблине — Народное правительство, в Познани оформлялся Главный народный совет. Все эти центры власти имели отчетливую политическую окраску и не демонстрировали готовности к компромиссу и консолидации. Стране, как воздух, нужен был общенациональный лидер, способный встать над политическими и региональными различиями и сплотить нацию вокруг государственной идеи. И таким человеком стал Пилсудский.

По прибытию в Варшаву он дал понять, что не будет придерживаться какой-либо политической ориентации, включая социалистическую, к которой его противники все еще продолжали его причислять. Раньше всего это осознали, пожалуй, консервативные политики, дискредитированные в обществе сотрудничеством с оккупантами. Регентский совет, прежде чем самоликвидироваться, 12 ноября поручил ему сформировать общенациональное правительство, передал военную власть и главное командование польским вермахтом, а затем и верховную власть до момента созыва сейма. Центристские и правые партии примирительные жесты Пилсудского первое время игнорировали, поэтому до января 1919 г. он вынужден был опираться на лояльное ему левое правительство. Оно успело предпринять в социальной области ряд мер в интересах трудящихся, не только уравнявших Польшу в этом отношении с развитыми странами, но и позволивших остановить дальнейшую радикализацию общества и избежать его раскола на непримиримые лагери. Именно правительство Е. Морачевского назначило Пилсудского «начальником государства», формализовав его позицию главы государства, которую он де-факто занимал с момента возвращения из Магдебурга.

Национальные демократы пошли на контакт с Пилсудским лишь в декабре 1918 г., причем для обеих сторон сближение было вынужденным. Без поддержки Дмовского Пилсуд­ский так и не сумел добиться признания Западом варшавского правительства, а национальные демократы без взаимодействия с Пилсудским не могли влиять на внутреннюю политику. Платой за компромисс стало включение людей Пилсудского в состав польской делегации на Парижской мирной конференции и согласие начальника государства на устранение левого кабинета Е. Морачевского. Для этого даже пришлось пойти на инсценирование государственного переворота [см. 16]. 16 января 1919 г. левый кабинет был заменен правительством специалистов во главе с И. Падеревским. Этот широко известный в мире пианист и композитор был для Запада достаточной гарантией умеренности варшавских властей. Незамедлительно последовало официальное признание его кабинета Польским национальным комитетом, а в конце января — феврале 1919 г. и великими державами.

Легче всего решился вопрос о форме государственного устройства страны. Победа западных демократий и широко распространенное убеждение, что парламентская республика — наилучшая форма правления предопределили выбор Польши. В январе 1919 г. на контролировавшейся варшавским правительством территории прошли парламентские выборы, а в феврале в Варшаве собрался сейм. Таким образом, за четыре месяца при самом активном участии Пилсудского были решены две задачи: создано общепольское правительство и обеспечено его международное признание.

Оставалась еще одна задача — установить государственные границы Польши. От характера и способа ее решения зависели отношения с соседями, место и роль в системе международных отношений. Наибольшее внимание Пилсудского привлекал восточный рубеж.

Совершенно очевидно, что, если бы Россия после революции 1917 г. не погрузилась в гражданскую войну, у Польши не было бы шанса получить территории к востоку от бывшей границы Царства Польского. Раскол России, казалось, давал Польше уникальную возможность изменить ситуацию в свою пользу. Во-первых, основные политические силы России, вовлеченные в борьбу за овладение Москвой и Петроградом, не контролировали ситуации на периферии бывшей империи. В условиях вакуума власти национальные окраины превратились в своеобразную «серую зону». Вырвавшиеся наружу социальные и национальные противоречия развели местные политические элиты по противоборствующим лагерям, которые, не имея возможности прочно удерживать власть, искали помощи у внешних сил. Сторонники большевизма — у советской России, их противники — у Антанты, США, Германии, а некоторые и у Польши, достаточно быстро добившейся относительной внутриполитической стабильности и международного признания. Поэтому у Варшавы появлялась возможность поучаствовать в создании в Литве, Белоруссии и на Украине дружественных режимов, одновременно с этим обеспечивая себе важнейшее условие стратегической безопасности.

Последнее обстоятельство чрезвычайно важно для понимания неизбежности возникновения польско-русского вооруженного конфликта 1919—1920 гг. Имевшийся у Европы опыт показывал, что малые государства не могут проводить сколько-нибудь самостоятельную внешнюю политику и для обеспечения своей безопасности вынуждены искать покровительства великих держав. Объявление США и Антантой главным принципом переустройства восточной части Центральной Европы и Балкан учет этнического состава населения означало, что Польша может распространить свой суверенитет на территорию порядка 150 тыс. км кв., с населением менее 20 млн чел. Такие территориально-демографические параметры не позволили бы ей надежно обеспечивать собственную безопасность, имея соседями Россию и Германию 23. Поскольку возможность приращения территории Польши за счет Германии были невелики, оставалось восточное направление. Такому выбору способствовал и отказ руководителей Англии, Франции, Италии и США от решения вопроса о восточной границе Польши в надежде на благоприятный для антибольшевистских сил исход гражданской войны.

В сложившейся ситуации у Пилсудского теоретически были два варианта действий. Можно было вместе с западными союзниками ждать победы белого движения в России и по мере сил помогать ему в борьбе с красными. Но тогда о восточных землях следовало бы забыть, руководители белых в лучшем случае соглашались на вариант решения польского вопроса, предложенный Временным правительством. То есть Польше пришлось бы ограничиться на востоке декабрьской 1919 г. линией Антанты (линия Керзона). Шанс на успех давал другой сценарий: пользуясь благоприятным моментом и не дожидаясь конца русской смуты, самостоятельно решить вопрос о восточной границе 24, одновременно содействуя созданию к востоку от нее независимых от России буферных литовско-белорусского и украинского государств. Затем литовско-белорусское государство предполагалось объединить федеративной связью с Польшей, а с Украиной заключить союз против России. И такое решение глава государства и главнокомандующий польской армией Ю. Пилсудский принял для себя уже в конце 1918 г. [19, s. 203—204], в момент, когда у него еще не было союзников из числа влиятельных украинских, литовских и белорусских политиков.

Дата принятия Пилсудским решения о войне на востоке важна для понимания развития отношений между РСФСР и Польшей. Хорошо известно, что большевистское руководство с момента прихода к власти сформулировало задачу распространения пролетарской революции на Запад, в том числе и на штыках Красной Армии. Но одно дело планы, особенно у людей, впервые вставших к штурвалу государства, другое — их реализация. Прежде чем начать зарубежный поход, Красной Армии нужно было победить в гражданской войне 25.

Так как Москва до 1920 г. не признавала за окраинными территориями, кроме Польши, права на отделение, то усилия по установлению на них советской власти трактовались не как зарубежный военный поход, а как часть гражданской войны, мотивировались социальными, а не национальными причинами. Конечно, в свете права наций на самоопределение вплоть до отделения это была агрессия. Большевики это понимали и, чтобы избежать обвинений в империализме, предлагали проведение там плебисцитов и создавали по периметру Великороссии с помощью своих местных единомышленников советские национальные государства — прибалтийские, белорусское, украинское, закавказские, Туркестан 26.

Таким образом, территории между РСФСР и Польшей рассматривались в Москве и Варшаве как важные направления их политики, как составные части планов упрочения своих, а проживавшие здесь народы трактовались по преимуществу утилитарно, их мнением относительно собственной судьбы ни в Москве, ни в Варшаве по-настоящему не интересовались.

Но если Пилсудский определил для себя цели войны на востоке уже в 1918 г., то советское командование до середины февраля 1919 г. никаких директив на счет Польши не выработало и в войска не спустило. Директива Главного командования РККА о создании единого фронта на западном ТВД была издана лишь 12 февраля 1919 г., а его весьма умеренные задачи были определены еще позже, 22 февраля [22, с. 361—362]. А Пилсудский уже 8 февраля при поддержке Франции заключил с немецким командованием в Белоруссии соглашение о пропуске через немецкие порядки польских воинских частей. 13 февраля 1919 г. в окрестностях Барановичей произошло первое столкновение польских и советских войск. 19 апреля 1919 г. поляки заняли Вильно, обладать которым хотели также литовцы и белорусы. Силовое решение вопроса о Вильно закрыло для Варшавы путь к взаимодействию с литовской и белорусской политическими элитами, без чего проблематичным становилось создание в будущем федеративного польско-литовско-белорусского государства. Более того, оно подтолкнуло Ковно к сближению с РСФСР и подписанию в июле 1920 г. Московского договора, признававшего право Литвы на Вильно.

Зато стала вырисовываться перспектива взаимодействия Пилсудского с С.Петлюрой, которому приходилось вести борьбу и с УССР, и с Добровольческой армией Деникина. В отсутствие международного признания, УНР, как воздух, была нужна Польша, главная на тот момент сила в восточной части Центральной Европы. Состоявшиеся в августе 1919 г. в Варшаве польско-украинские переговоры завершились устным соглашением, по которому УНР уступала Польше желанные Восточную Галицию и Западную Волынь. Взамен Пилсудский обязался помочь УНР в борьбе с УССР. Таким образом, на Украине, в отличие от Литвы и Белоруссии, Пилсудскому была надежда на реализацию своего проекта. Правда, не сразу, поскольку летом 1919 г. Украина оказалась в полосе наступления Добровольческой армии. У Петлюры не было достаточных сил для борьбы с Деникиным, а Польша не могла прийти ей на помощь, чтобы не конфликтовать с Антантой.

В августе 1919 г. польская армия заняла Минск, вышла на линию Березины. Казалось бы, учитывая договоренности с Петлюрой, Пилсудский овладел всеми территориями на востоке, необходимыми для обеспечения безопасности Польши 27. Но без решения вопроса о буферной зоне между Польшей и Россией он не мог считать свой план выполненным. Поэтому ему не был нужен мир с РСФСР. Но и двигаться дальше, на Москву, хотя силы у него на тот момент были немалые 28, он также не собирался. Западные державы именно летом 1919 г. были полны оптимизма относительно перспектив победы белого движения. Пилсудского же такой исход гражданской войны в России не устраивал, поскольку и Колчак, и Деникин, в отличие от большевиков, ни о каких территориальных приращениях Польши сверх ее этнических границ не хотели слышать. В случае победы белых все его усилия, может быть, за исключением Восточной Галиции, пошли бы насмарку. Поэтому ему была нужна победа красных 29. И это легко объясняется тем, что при всей нелюбви к большевикам 30, он в Белоруссии и на Украине боролся не с большевизмом, а за стратегические границы Польши, за ее безопасность в будущем 31.

1919 г. был самым трудным для советской власти годом за все время гражданской войны. Иногда казалось, что ее может спасти только чудо. Поэтому большевики были согласны на любые территориальные уступки за счет нерусских территорий, лишь бы завершить конфликт на западе и высвободить силы для борьбы на Восточном и Южном фронтах. И Пилсудский вошел в их положение.

В начале сентября по приказу Пилсудского армия и действовавшая на Украине и в Белоруссии нелегальная Польская военная организация прекратили активные действия против Красной Армии, а Москве дали знать, что готовы возобновить начатые летом и вскоре прерванные переговоры делегаций Красных Крестов. Начавшиеся в октябре в условиях абсолютной секретности и продолжавшиеся до декабря 1919 г. краснокрестные переговоры в Микашевичах, небольшой железнодорожной станции в Полесье, на польской стороне фронта, сопровождались политическим диалогом. На этот раз они были результативными 32. Пилсудский, поставив ряд жестких условий военного характера, дал слово руководителю советской делегации Ю.Мархлевскому при их соблюдении советской стороной не вести активных наступательных действий на Литовско-Белорусском фронте [25, л. 14] 33. Но советское предложение начать мирные переговоры польская сторона проигнорировала 34.

Негласное перемирие отвечало интересам обеих сторон. Зима в тот год началась на месяц раньше обычного, и плохо экипированной, испытывающей трудности с продовольствием (1919 г. был в Польше неурожайным) польской армии нелегко было бы вести активные боевые действия. Солдаты старших призывных возрастов воевали неохотно, поэтому следовало призвать в армию и обучить как можно больше молодежи, для чего требовалось время. Крупное наступление на Украине было запланировано на весну, когда там растает снег и высохнут грунтовые дороги, а в Белоруссии весна еще только будет начинаться. Его целью был трансферт Петлюры с помощью польской армии на Украину, чтобы он создал на не отданной Польше территории Правобережья Днепра независимое от России и дружественное Польше украинское государство. Петлюра из-за малочисленности войск самостоятельно сделать этого не мог. Лишь после воссоздания УНР и укрепления его позиций на Украине Пилсудский мог бы считать завершенным эпохальное дело обеспечения безопасности Польши от угрозы с востока. Не случайно в Микашевичах он требовал от советского правительства отказа от военных действий против Петлюры.

Но и советская Россия в конце 1919 г. вздохнула свободнее. Армии Деникина были разбиты, противник очистил Украину, в Киеве в очередной раз была восстановлена советская власть. Реальную угрозу представляли две силы. Во-первых, остатки Добровольческой армии на юге России, для уничтожения которых нужны были значительные силы. Во-вторых, группировка польских войск в Белоруссии, в непосредственной близости от границ РСФСР, в состав которой в то время входили Могилевская и Витебская губернии. В советском руководстве ожидали, что в отсутствие мирного договора с Польшей Пилсудский в любой момент может возобновить наступательные операции 35, поэтому в 1920 г. сюда, как и на врангелевский фронт, стали перебрасываться боеспособные части с задачей надежно прикрыть смоленское направление.

Кремль опасался не только новых наступательных действий польской армии, но и их координации с белым движением, тем более что в Польше в середине декабря был сформирован кабинет Л. Скульского, расценивавшийся в Москве как свидетельство ослабления позиций Пилсудского и возрастание опасности поворота Польши к политике «уничтожения большевизма, содействия Деникину» [24, с. 450]. Нужно было вывести Польшу из игры, желательно мирными средствами. Именно такая задача была поставлена перед советской дипломатией. Уже в конце декабря 1919 г. в Москве было принято решение обратиться к Варшаве с мирным предложением. Публичный характер обращения должен был способствовать активизации борьбы левых сил в Польше за прекращение войны 36, а также «затруднить действия сторонников активной политики против нас и соглашения с Деникиным» [30, л. 33; 24, с. 486—487]. 22 декабря по радио была передана соответствующая нота польскому правительству, не содержавшая, естественно, конкретных мирных предложений. Так началось советское «мирное наступление» первых месяцев 1920 г. По времени оно совпало с началом пересмотра Антантой прежнего курса в русских делах. Вместо дальнейшей финансовой и материальной поддержки белого движения великие державы склонялись к идее окружения советской России своеобразным санитарным кордоном (по словам Клемансо, «колючей проволокой») из сопредельных стран. Эта политика должна была также помешать сближению и взаимодействию РСФСР и Германии, двух изгоев международной сцены.

Варшава попала в затруднительное положение, поскольку советская нота содержала мотивированное обвинение польского правительства в нежелании заключать мир [24, с. 446]. Согласие на переговоры означало бы для Пилсудского конец его восточного проекта. Но на такой шаг он в тот момент еще не был готов, весь предыдущий год был временем триумфа польского оружия на польско-советском фронте. Поэтому была избрана тактика затяжки ответа, а в предварительном ответе на ноту Чичерина было сказано, что определенный ответ будет дан только после консультации с союзниками. Одновременно Варшава развернула пропагандистскую кампанию, убеждая общественность и западных союзников в том, что советское руководство усиленно готовится к нападению на Польшу и военному походу в Европу, с ним нельзя заключать договоры, ибо оно их не соблюдает, сговаривается с Германией и т. д. Лейтмотив же был один: Польша без помощи великих держав деньгами, продовольствием и оружием в этом столкновении не устоит [см. 24, с. 481—486, 488—491] 37.

В Москве скоро поняли, что в условиях относительного затишья на советско-польском фронте как подтвердить, так и опровергнуть утверждения польской пропаганды сложно. Нужна была более конкретная демонстрация советского миролюбия, причем на уровне, выше НКИДовского. 27 января 1920 г. Совнарком создал комиссию в составе В. Ленина, Л. Троцкого, Г. Чичерина для обсуждения обращения к польскому правительству, а также поручил направить его во ВЦИК Советов [31, л. 128]. На следующий день обращение СНК к правительству и народу Польши с изложением основ своей польской политики было передано в Варшаву. Оно содержало 4 принципиальных положения: безоговорочное признание независимости и суверенитета Польши; соблюдение нерушимости нынешней линии прохождения фронта в Белоруссии и на Украине; отказ от заключения договоров с Германией и другими странами, прямо или косвенно направленных против Польши; готовность мирно, путем переговоров, взаимных уступок и соглашений решать все вопросы двусторонних отношений, включая территориальные и экономические [24, с. 508—509]. 2 февраля эти предложения СНК были подтверждены ВЦИК. 19 февраля правительство УССР также выразило желание начать мирные переговоры на основании предложений СНК РСФСР. Несомненно, советская сторона сделала сильный ход, публично отказавшись от территорий, которые считала своими по историческому праву. Но он ровным счетом ничего не изменил. Пилсудский ждал весеннего тепла, чтобы продолжить реализацию своего восточного проекта. Непосредственная граница с РСФСР и УССР ему была не нужна, поэтому излишними были и переговоры. В связи с этим следовало как можно дольше сохранять неопределенность во взаимоотношениях с советской Россией. Этому помогало и то, что западные союзники никак не могли определиться: мириться или воевать Польше с советскими республиками [24, с. 530].

В феврале — марте 1920 г. в Варшаве шла неспешная разработка ответных предварительных мирных предложений. Наконец, 8 марта, состоялось закрытое заседание польского кабинета для выработки требований на мирных переговорах с советским правительством. Программа-максимум (допускавшая отказ от нее в ходе переговоров) предполагала восстановление границ 1772 г., программа-минимум имела целью обеспечение Польше т. н. линии безопасности, проходившей между границей 1772 г. и актуальной линией фронта. Планировалось заключение военного союза с Петлюрой и оказание ему помощи в воссоздании УНР к востоку от течения Збруча и Стыря, и даже Горыни. Восточную границу своего государства украинцы должны были отвоевать у России самостоятельно 38. По согласованию с Пилсуд­ским правительство отказывалось от создания союзного с Польшей белорусского государства. Гродненщина и Виленщина безоговорочно передавались Польше, а на территории Минского округа и «других приобретенных территориях, расположенных восточнее его», белорусам планировалось сделать «уступки в области самоуправления и культуры». Фактически, речь шла о какой-то форме культурно-административной автономии для земель, расположенных между инкорпорированными в состав Польши белорусско-литовскими землями и советской Россией [24, с. 569—571]. Таким образом, правительство взяло на вооружение восточный проект Пилсудского, модифицированный с учетом невозможности создания союзного Польше литовско-белорусского государства.

Только 27 марта, через два месяца после советской инициативы, Польша дала согласие начать мирные переговоры в прифронтовой полосе, в Борисове, без прекращения «враждебных действий» на других участках фронта [24, с. 515] 39. Начался безрезультатный диалог о месте и условиях переговоров, так и не закончившийся до начала польского наступления на Украине 25 апреля 1920 г. Предложения о посредничестве, например эстонского министра иностранных дел Бирка представителю Польши в Таллинне Боуфалу, отвергались с порога под тем предлогом, что «Россия на самом деле не хочет мира» [32, л. 24]. Одновременно, с середины апреля польское военное командование приступило к непосредственной подготовке наступательной операции, в том числе подписав политический договор и военную конвенцию с Петлюрой. Показателем того, сколь огромное значение имело для Первого маршала Польши Пилсудского (именно такое звание было ему присвоено в марте 1920 г.) наступление на Украине, свидетельствует его решение лично им командовать. До этого главнокомандующий руководил фронтовой операцией только при захвате Вильно в апреле 1919 г.

Было бы неверно считать, что советская сторона все время передышки не готовилась к эвентуальному возобновлению военных действий на польском фронте 40. Достигнутые к началу 1920 г. успехи в борьбе с белым движением позволили существенно укрепить Западный фронт. В апреле его командующим был назначен М. Н. Тухачевский, хорошо зарекомендовавший себя на колчаковском фронте и пользовавшийся полным политическим доверием [33, л. 11]. Он решительно взялся за наведение порядка в войсках, пополнил их за счет дезертиров и местного призыва. В целом Западный фронт стал серьезной военной силой, способной вести не только оборонительные, но и наступательные операции.

Что касается группировки советских сил на украинском участке польского фронта (12-я и 14-я армии), то она, как и прежде, уступала по численности личного состава и огневой мощи противостоящим ей трем польским армиям, а также находившимся под польским оперативным командованием украинским дивизиям.

25 апреля 1920 г. началось подготовленное в обстановке полной секретности польское наступление на Украине. Столь успешное и стремительное, что уже 7 мая передовые польские дозоры группы войск Э. Рыдз-Смиглы на трамвае въехали в центр Киева, который Красная Армия оставила без боя. Однако успех, первоначально казавшийся ошеломительным, на самом деле был половинчатым. Большую часть своей живой силы противник успел отвести за Днепр и в южном направлении. Подтвердилось сделанное в марте 1920 г. польским посланником в Париже М. Замойским наблюдение относительно изменения взгляда французского правительства на большевистскую систему: она приобретает национальный характер, и теперь польско-советская война ведется не в защиту Европы от большевизма, а за «разрешение чисто польско-большевистских (т. е. русских. — Г. М.) споров» [24, с. 603] 41.

Советская сторона постаралась представить свои действия как защиту национальной русской территории от иноземного нашествия. И в принятом 29 апреля обращении ВЦИК и СНК «Ко всем рабочим и крестьянам и честным гражданам России» (уже сам адресат был необычен для советской власти), и в решениях политбюро ЦК РКП(б) от 4 мая непривычно для большевиков, пусть и не так четко, как в 1941 г., прозвучали патриотические нотки [34, c. 24—28; 33] 42. Несомненно, колоссальный резонанс имело широко распропагандированное по постановлению политбюро ЦК РКП(б) советскими СМИ письмо А. А. Брусилова Н. И. Раттелю от 1 мая 1920 г., в котором он говорил о неотложной необходимости в связи с иностранным нашествием «возбуждения народного патриотизма, без которого крепкой и боеспособной армии не будет» [28, с. 74—76].

Польская наступательная операция на Украине преследовала главным образом политические цели. Дойдя до Днепра, поляки остановились, в Белоруссии наступление не планировалось, непосредственно советской власти не угрожали, с Врангелем своих действий не координировали. Украинская кампания должна была обеспечить Петлюре возможность создать достаточно сильные институты не связанного с Россией украинского государства на оккупированной поляками части Украины. Но для этого ему не хватило популярности, сил и времени. К тому же неожиданно для себя польская армия, несомненно, существенно более сильная, чем в 1919 г., встретилась с иным противником, нежели тот, которого она еще недавно так легко била.

В мае поляки с трудом сдержали натиск советских частей в Белоруссии, в конце того же месяца Красная Армия перешла в наступление на Украине, завершившееся прорывом фронта и выходом 1-й конной армии С. Буденного в тылы польско-украинских войск. Началось польское отступление на Украине, вскоре превратившееся чуть ли не в паническое бегство. Возникла ситуация, очень напоминавшая апрельско-майское отступление красных армий на Украине: стремительно отходя, польская армия сохраняла живую силу, а тем самым и возможность, переформировавшись и пополнившись, перейти в контрнаступление.

В июле 1920 г. произошел ряд событий, существенно повлиявших на дальнейшее развитие отношений конфликтующих сторон. Поражение на Украине встревожило польских политиков и заставило их изменить подход к восточной политике, которая с момента возрождения Польши находилась в исключительном ведении Пилсудского. Пока начальнику государства и главнокомандующему сопутствовал успех, его действия критиковали, слегка поругивали, но не блокировали. Теперь же, в условиях надвигающейся катастрофы польского государства, крупнейшие политические партии ответственность за восточную политику решили взять на себя. С этой целью 1 июля 1920 г. был создан чрезвычайный коллегиальный орган — Совет обороны государства (СОГ). Возглавил его, правда, Пилсудский, но не столько из-за своего авторитета, сколько по формальным критериям, как глава государства и главнокомандующий.

4 июля советские войска перешли в наступление в Белоруссии, на следующий день фронт неприятеля был прорван, началось его поспешное отступление. 6 июля СОГ телеграммой, а 9 июля польский премьер В. Грабский лично обратились к собравшимся на конференцию в бельгийском Спа лидерам Антанты с просьбой посредничать в прекращении военных действий с советскими республиками. В. Грабскому пришлось выслушать много нелицеприятных слов в адрес польской восточной политики, но помощь была обещана [34, c. 138—142, 144—150]. 11 июля британский министр иностранных дел лорд Дж. Керзон направил СНК РСФСР ноту, содержавшую достаточно благоприятные для советской стороны территориальные предложения относительно будущего разграничения. В основу была положена декабрьская 1919 г. линия Верховного Совета Антанты. Неожиданностью был отказ Польше в праве владения Восточной Галицией, в декабре 1919 г. отданной Антантой под польское управление сроком на 25 лет. Кроме того, Варшаве дали понять, что ни о какой независимой от России Украине не может быть и речи, в числе участников планировавшихся в Лондоне мирных переговоров Украина не упоминалась [35, c. 54—55].

Успех на фронтах и нота Керзона требовали от Кремля ответа на такие принципиальные вопросы, как-то: до какого рубежа наступать, каков будет статус Польши после разгрома ее армии? Документы свидетельствуют, что по этим и другим вопросам в советском руководстве в начале июля не было согласия. Но различные мнения члены партии могли высказывать свободно только до принятия соответствующего решения одной из высших партийных инстанций, после чего полагалось строго его придерживаться. 17 июля пленум ЦК РКП(б), второй по значимости после съезда партийный ареопаг, в не подлежащих обнародованию тезисах записал: «Помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от их помещиков и капиталистов». Это означало, что победила линия сторонников «советизации» Польши с помощью Красной Армии. При этом пытались сделать вид, что Польша будет полноценным государством в границах, даже более выгодных, нежели те, которые ей пыталась гарантировать Антанта устами Керзона. Пленум также отверг посредничество Лиги наций и Великобритании, заявил о невозможности заключения перемирия с Врангелем [28, c. 142—143]. Тезисы свидетельствовали о решимости советского руководства продолжить боевые действия и на территории этнографической Польши.

23 июля решением политбюро ЦК РКП(б) был создан Польский временный революционный комитет, тогда же Красная Армия вступила на территорию этнической Польши. Казалось бы, финал затянувшегося польско-советского турнира близок и победителем в нем будут советские республики. Стороны конфликта поменялись ролями. Если в 1919 г. условия диктовал Пилсудский, то теперь с таких же позиций выступала советская сторона. В конце июля, параллельно с непрекращающимися военными действиями, возрастает дипломатическая активность сторон конфликта, существенно простимулированная нотой Керзона. 23 июля Г. Чичерин направил польскому министру иностранных дел Е. Сапеге ноту, извещавшую о поручении главному командованию Красной Армии «немедленно начать с польским военным командованием переговоры в целях заключения перемирия и подготовки мира (подч. авт. — Г. М.) между обеими сторонами» [34, c. 192]. В тот же день советское главное командование известило польское главное командование о получении распоряжения вступить с ним в переговоры «о перемирии и мире (подч. авт. — Г. М.)» [34, c. 193]. Отмеченные различия в текстах, как это не парадоксально, отвечали интересам обеих сторон. Советская сторона, планировавшая вести переговоры о перемирии без остановки военных действий 43, считала, что это задание должно быть поручено военным, «без видных политиков», а мирные переговоры следует вести другой комиссии в другом месте [37, л. 1]. Утвержденные 31 июля политбюро ЦК РКП(б) условия прелиминарного мира больше напоминали ультиматум поверженному противнику [38, c. 155—160], и для их навязывания, конечно же, больше подходили военные.

В парламентских государствах военные не могут вести переговоры о прелиминарном мире, это прерогатива политических инстанций. Поэтому польская сторона получала возможность, не отказываясь от переговоров о перемирии, не давать военным мандата на ведение переговоров о предварительных условиях мира. А тем самым затянуть их, получить время на переформирование, пополнение и довооружение армии, чтобы затем попытаться переломить ситуацию на фронте в свою пользу 44. Эту тактику поляки применяли до 17 августа 1920 г. 45

А тем временем положение стало меняться в пользу Польши. В начале августа польско-французское военное командование провело успешный маневр, позволивший польской армии оторваться от преследователя, перегруппировать силы и 12 августа начать длившееся почти две недели Варшавское сражение. Его судьба была практически предрешена 16 августа, когда, в соответствии с утвержденным главнокомандующим Ю. Пилсудским планом, специально созданная ударная группировка 46 прорвалась в тыл наступавших на Варшаву советских армий 47. Началось отступление сначала Западного, а в сентябре — и Юго-Западного фронта. В октябре фронт вернулся к рубежам, которые противоборствующие армии занимали на 25 апреля 1920 г.

Существенным новым моментом было только то, что теперь у Пилсудского не было свободы рук. Начавшиеся в августе 1920 г. в Минске мирные переговоры не были прерваны, но по обоюдному согласию сторон их перенесли в Ригу. 12 октября военные действия были приостановлены, а спустя шесть дней подписаны перемирие и прелиминарные условия будущего мирного договора.

Советскую мирную делегацию в Риге возглавил лучший переговорщик РСФСР А. Иоффе 48, польскую — вице-министр иностранных дел, член ПСЛ-«Пяст» А. Домбский. Именно этим двум руководителям пришлось решать все главные вопросы, по которым не было согласия в профильных комиссиях. Следует сказать, что обстановка в латвийской столице была иной, нежели та, которая, несомненно, имела бы место в случае, если бы переговоры проходили под диктовку польской или советской стороны. Это была дипломатическая баталия двух равных партнеров. И хотя все время, пока работала конференция, участников переговоров периодически будоражили слухи о скором возобновлении той или иной стороной войны, дважды на советскую территорию из Польши прорывались войска С. Петлюры, Б. Савинкова, Б. Перемыкина, С. Булак-Балаховича, Ю. Тютиника, она неуклонно двигалась к успешному завершению.

Легче всего был достигнут компромисс в территориальном вопросе. Советская сторона без долгих споров согласилась уступить Польше значительные территории в Белоруссии и на Волыни. Это довольно важное обстоятельство, позволяющее думать, что советское предложение о линии границы между Польшей и советскими республиками от 28 января 1920 г. было искренним. Более того, Чичерин даже не исключал возможности того, что поляки потребуют больше, чем им предложила советская делегация 49. Серьезно рассматривался вопрос о территориальной компенсации Польше за отказ от Браславского коридора, отделившего Литву от РСФСР [38, c. 121, 123—124].

Основные трудности возникли по вопросам, касавшимся суммы компенсации Польше за «активное участие земель Польской Республики в хозяйственной жизни бывшей Российской империи», а также размера передаваемого подвижного состава. Лишь 23 февраля 1921 г. Иоффе известил Москву, что в связи с тем, что не осталось «слишком больших разногласий при разрешении основных вопросов о золоте и подвижном составе», они с Домбским согласились на немедленное подписание «договора о репатриации со всеми соответственными протоколами (в том числе и о продлении срока отказа от перемирия) и инструкцию пограничной комиссии» [40, л. 273]. Договор о репатриации был подписан 24 февраля 1921 г., а приступили к его исполнению в марте того же года. Следует ли критиковать участников переговоров, что материальные вопросы они поставили выше гуманитарных? С общечеловеческих позиций — да. Но вряд ли было бы правильным решение начать перемещение сотен тысяч людей в зимнее время. Как показал опыт обмена перечисленными выше категориями людей, ни советская, ни польская стороны не были к нему готовы.

Рижский мирный договор, подписанный 18 марта 1921 г. 50, поставил жирный крест на восточном проекте Пилсудского. Хотя и была создана достаточная с военной точки зрения «стратегическая область» на востоке, но Польша получила общую границу не с союзными ей Литовско-Белорусской и Украинской республиками, а с БССР, УССР и Литвой, имевшими к ней серьезные территориальные претензии. Таким образом, ее непосредственными соседями до 1939 г. стали Германия и советские республики/СССР, считавшие себя обиженной поляками стороной. К тому же в составе Польши оказались миллионы украинцев и белорусов, не желавших подвергаться ни этнической, ни государственной ассимиляции, что существенно ослабляло ее внутреннее единство и сплоченность.

Дальнейшая история подтвердила правоту неблагоприятного для Польши прогноза, сделанного в мае 1919 г. Дж. Смутсом в письме Д. Ллойд-Джорджу: «Я убежден, что, неоправданно увеличивая Польшу, мы не только опровергаем приговор истории, но и допускаем кардинальную ошибку, которая еще отомстит в ходе истории. Новая Польша будет включать миллионы немцев (и русских) и округа с немецким населением (и русским) или же такие, которые долгое время были частью Германии (или России). Можно с большой долей уверенности полагать, что как Германия, так и Россия вновь станут великими державами и что зажатая между ними новая Польша может процветать только при их доброй воле, Как можно в таких условиях ожидать, что Польша будет чем-то другим, нежели неудачным творением, даже если бы она имела способность к управлению и администрированию, а этой способности она не имеет, как свидетельствует история. Даже сейчас, во время работы конференции, поляки сопротивляются великим державам, а что будет в будущем, если произойдет раскол держав или если они столкнуться друг с другом? Я убежден, что мы строим замки на песке…» [42, s. 185—186].

Оценивая в целом роль Ю. Пилсудского в создании современного Польского государства, нельзя не отметить ее двузначность. Конечно, он был счастливым человеком, ибо сам себе мог с полным основанием сказать, что прожил жизнь не зря, сумел реализовать свою благородную юношескую мечту и лично поучаствовать в возрождении независимой Польши. Его не испугали трудности пути к мечте, хотя не раз казалось, что он ведет в никуда. Но любимое детище Пилсудского, его Польша, оказалась не совсем такой, а в чем-то и совсем не такой, как он мечтал. И в этом была немалая доля и его вины. Ведь Пилсудский был первым главой независимого государства и первым главнокомандующим его Вооруженных сил. Желая видеть свою Родину державой, он перессорил ее со всеми соседями, силой подчинил народы, которые хотели строить свои независимые, в том числе и от Польши, отчизны. Пилсудский сам, можно сказать, своими руками, подвел под свою осуществленную мечту мину замедленного действия, предупредить взрыв которой было выше его сил.

1 Последнее обстоятельство заслуживает особого внимания, поскольку в существующей литературе, как правило, говорится, что Пилсудский был борцом за независимость Польши, без уточнения, всех ли трех ее частей, в свое время включенных в состав Австрии, Пруссии и России, или же только одной из них. Анализ всех высказываний и действий Пилсудского до лета 1917 г. показывает, что главные его помыслы были посвящены освобождению лишь бывших земель Речи Посполитой в составе России.

2 В советской и польской историографии периода ПНР, базировавшейся на традициях СДКПиЛ и ленинских оценках, утвердилась однозначно негативная оценка этой позиции. При этом ее сторонники игнорировали тот факт, что в ходе революции 1905—1907 гг. большевики также пришли к выводу о том, что в борьбе за социализм в России нужно будет пройти два этапа: буржуазно-демократический и собственно социалистический. А это значит, что концепция Пилсудского и его единомышленников на десятилетие опередила ленинское прозрение.

3 Эту газету он практически делал вдвоем с Войцеховским. В декабре 1922 г. Войцеховский будет избран президентом Польши, но в мае 1926 г. досрочно покинет этот пост в знак протеста против государственного переворота, осуществленного его бывшим однопартийцем и товарищем, а теперь Первым маршалом Польши Ю. Пилсудским.

4 Как вспоминал много лет спустя его преданный соратник В. Славек, именно это намерение Пилсудский назвал на октябрьской 1904 г. конференции ЦРК ППС основной целью своей поездки в Токио [5, s. 135]. Биографы Пилсудского фактически игнорируют сделанное им на конференции признание о тактических (получение технической помощи на вооружение польского движения) и стратегических (постановка польского вопроса на международной арене) целях поездки в Японию, акцентируя основное внимание на том, что его выступление вводило собравшихся в заблуждение и служило дальнейшему сокрытию от руководства партии всей правды о японском контакте. Нет сомнения в том, что когда Пилсудский говорил о «незначительных результатах переговоров с японцами», он имел в виду провал стратегической цели. Об этом же свидетельствует и сделанное им на этой же конференции признание, что единственной целью предлагаемого им тактического перевооружения партии является «воскрешение польского вопроса. Этот вопрос живет, но только у нас, живет в широком значении национального вопроса, но он не живет как политический вопрос, который должен решать весь мир» [6, s. 189—191].

5 Среди исследователей нет единства мнений относительно того, сколько денег было получено инициаторами акции «Вечер» от японцев. В. Енджеевич считает, что за 1904—1905 гг. японцы выделили ППС на различные цели около 20 тыс. фунтов стерлингов, с ним согласен и А. Гарлицкий. По подсчетам Рышарда Сьвентека, вся сумма составила 33 430 фунтов. Львиная доля этих средств (30,5 тыс.) была потрачена на приобретение оружия и финансирование революционной деятельности партии. Часть пошла на содержание 7 участников акции «Вечер» в Кракове и Лондоне. По подсчетам Р. Сьвентека, на это тратилось в среднем 252 фунта в месяц, то есть примерно 2520 руб. [7, s. 321, 343—346].

6 Этот термин был введен в обиход в годы Первой мировой войны с подачи одного из числа этих молодых почитателей «коменданта» — популярного в межвоенные годы польского писателя Ю. Каден-Бандровского.

7 Итог своих размышлений об уроках революции и задачах на будущее Пилсудский обобщил в лекциях, прочитанных в боевых школах ППС в 1909 г. и опубликованных спустя год в «Роботнике», а затем отдельной брошюрой «Практические задачи революции в русском захвате» под псевдонимом З. Мечиславский. Его генеральный вывод был таким: «Революция, которую мы хотим осуществить, — это война двух армий, нашей — революционной, народной, с правительственной, оккупационной… Революция… — это борьба за власть, реализованная насильственными средствами в относительно короткое время» [8, s 6—7].

8 Как видно, к этому времени Пилсудский уже хорошо знал и умело применял приемы политического блефа, игры на ожиданиях партнеров по переговорам.

9 Повторное предложение было сделано Пилсудским в 1907 г., но с тем же результатом.

10 Так, 1 декабря 1907 г. он писал В. Йодко-Наркевичу: «…сейчас я работаю над двумя вещами: а) получением монеты как учредительного капитала на будущее и b) агитацией, как я ее называю, военной, то есть агитацией в пользу обучения и подготовки к боевым задачам революции… Если бы у меня эти две вещи получились хотя бы частично — в первом случае я для себя определил минимум 300 тыс., во втором — формирование в итоге хотя бы определенного направления мысли и интереса к этому вопросу у молодежи и людей — я был бы весьма доволен. Тогда бы я мог спокойно работать над созданием чего-то более отвечающего целям, чем нынешняя боевая организация» [10, s. 286].

11 Об этом направлении сотрудничества см.: [7, s. 514—523].

12 Поведение Пилсудского в предвоенные годы свидетельствовало, что у поляков появился политик, умевший рисковать, принимать ответственные решения и проводить их в жизнь. Этого не могли не понимать окружавшие Пилсудского люди. Многие из них, еще недавно считавшие себя равными ему, отходили на второй план, и их место никто уже не занимал. По словам его старого соратника М. Сокольницкого, комендант становился все более одиноким в собственном лагере. Сходным образом характеризовал Пилсудского известный боевик, специалист по взрывному делу А. Лютце-Бирк. Причину воздействия Пилсудского на окружающих он объяснял присущей ему «логикой рассуждений и определенной «exterieur»… С ним нельзя было трепаться, а нужно было следовать за ходом его мысли и эту мысль развивать: да или нет, но нужно было ее развивать. Нужно было следовать за ним. А поскольку он для себя многие вещи обдумал, то доминировал над своим собеседником» [4, л. 14].

13 Вся помощь австрийцев польским военизированным организациям ограничилась выделением 3 тыс. карабинов устаревшей системы Верндла, 3 т взрывчатки и 30 тыс. крон. Оружие и взрывчатку Пилсудский мог получить только в случае войны с Россией [11, s. 34].

14 На следующий день австрийское военное министерство издало приказ о передаче стрелкам еще 10 тыс. винтовок системы Верндла и 1 млн патронов к ним. Выделение стрелкам устаревшего оружия не было случайным делом. 3 августа министр обороны страны направил наместнику Галиции распоряжение о преобразовании всех военизированных организаций в части ландштурма (народного ополчения). Эти формирования надлежало вооружить карабинами Верндла, а в случае использования на фронте ополченцам следовало носить на левой руке черно-желтые повязки для обозначения, что они находятся под охраной международного права. В тот же день тот же министр запретил использование этих частей в качестве партизанских отрядов, так как это было бы нарушением норм международного права, а также их вооружение многозарядными винтовками. Ополченские формирования следовало подчинить командирам линейных частей, а их офицерский корпус сформировать из людей, служивших в австрийской армии (отставных и запасных офицеров, а также старших унтер-офицеров) [9, s. 616—617]. Показательно, что военное командование не торопилось исполнить этот приказ, видимо, в уверенности, что план Пилсудского сработает и восстание начнется.

15 В русской армии был отдан соответствующий приказ, чтобы не поощрять переход поляков из числа русских подданных на сторону противника.

16 Восточный легион создать не удалось, на стороне австрийцев воевал только Западный легион. Но в историографии сохранилась традиция называть его во множественном числе — легионы. Правда, на русской стороне национальными демократами также был создан польский легион, т. н. Пулавский, но он с Пилсудским или австрийцами никакой связи не имел.

17 Но это не значит, что он оказался в опале у австрийцев. В конце 1914 г. был принят на личной аудиенции императором Францем Иосифом, в 1915 г. — награжден орденом Железной Короны.

18 Это звание соответствовало младшему генеральскому чину.

19 В качестве образчика такой реакции можно привести отправленное на его имя следующее приветствие: «Собравшиеся 12 ноября т. г. в Новом Тарге на торжественное собрание по случаю провозглашения Польского государства легионеры всех бригад и граждане всех сословий местного общества воздают почести творцу легионов и выражают надежду, что тот, который мощью своего великого духа создал легионы, организует Польскую армию, что приведет к возрождению вольного польского народа» [14, л. 98]. А из далекой Бразилии поклонник Пилсудского К. Рызиньский писал: «Пришли телеграммы: провозглашена независимость. Теперь все в наших руках. Нужно действовать, приложить титанические усилия. Я здесь сделаю свое». На организованном им торжественном собрании была принята резолюция с требованием к властям страны немедленно признать Польское королевство [15, л. 42, 44].

20 Вполне следует согласиться с оценкой последствий интернирования, данной А. Гарлицким: «Если в личном отношении пребывание в Магдебурге было тягостным и трудным для Пилсудского, то в политическом отношении оно стало его огромным успехом… Арест стал великолепным выходом из все более двусмысленной и непопулярной концепции сотрудничества с Германией. Пилсудский становился жертвой преследований, символом борьбы с оккупантами. Каждая неделя, каждый месяц пребывания в Магдебурге повышали его популярность, превращали его в руководителя нации… месяцы немецкой тюрьмы стали полным политическим успехом, позволили Пилсудскому не только восстановить прежнюю репутацию, но и создали ему позицию, которой у него еще никогда не было. Больше не имели значения зигзаги его политики — их прикрыл факт заключения» [3, s. 199].

21 Юридическое признание нового государства относится к июню 1919 г., когда Польша подписала соответствующий договор с державами-победительницами и согласилась на международную охрану прав национальных меньшинств на своей территории.

22 Историки обычно говорят о возрождении Польского государства, что не совсем точно, поскольку первая Речь Посполитая не была польским государством в точном смысле этого слова, аналогично тому, как СССР не был российским государством. Именно этой логикой в тот момент руководствовались союзники в польском вопросе.

23 Это прекрасно понимали польские военные. В мартовском номере журнала «Беллона» за 1919 г. появилась статья полковника польского легиона М. Жеготы-Янушайтиса «Стратегические границы Польши на востоке». Взгляды Янушайтиса можно трактовать как позицию той части армии, которая не причисляла себя к адептам Пилсудского, по политическим симпатиям он тяготел к национальным демократам. Полковник писал: «…отношения на востоке Европы еще долго будут слишком неопределенными и мало соответствовать идеалам союза наций. Поэтому Польша, веря в торжество высоких вильсоновских помыслов, должна все же стремиться к установлению таких границ (особенно на востоке), которые бы и в военном отношении гарантировали ей мир и преобладание на случай войны с варварским восточным соседом». Для этого следовало создать «стратегическую оборонную область», в силу природных условий абсолютно или в значительной степени непреодолимую для «оперативных масс». Ее линия должна была бы проходить от Риги на севере, вдоль Березины и Днепра до впадения в него Припяти, далее на юг вдоль рек Случ и Смотрич до Каменец-Подольска на Днестре, а затем по довоенной русско-австрийской границе (т. е. в целом соответствовать границе 1921 г.) [17, s. 174—175].

Маем того же года датируется меморандум генерала Т. Розвадовского, виднейшего военачальника первых двух лет существования независимой Польши. Как и Янушайтис, генерал был убежден в необходимости проведения восточной границы с учетом главным образом географических и военных потребностей. Из намеченных им трех возможных линий ее прохождения, максимальная граница почти соответствовала рубежам Речи Посполитой до 1772 г., минимальная более или менее совпадала с границей, установленной в 1921 г. в Риге [18, s. 68—72].

24 Следует сказать, что, вопреки всеобщему мнению о несовпадении подходов Пилсудского и Дмовского к проблеме восточной границы (федерализм и инкорпорация), в этом вопросе они не расходились. Для них обоих аксиомой была принадлежность Польше Виленщины, Западной Белоруссии, Западной Волыни и Галиции. Расхождение касалось только судьбы территорий к востоку от этой линии.

25 До второй половины февраля 1919 г. на западном театре военных действий от Эстонии на правом фланге до Белоруссии на левом было сосредоточено несколько слабых советских армий. Приказ о занятии территорий до линии Поневеж, Вильно, Лида, Барановичи, Пинск советская Западная армия получила 12 декабря 1918 г. Его выполнение не составило большого труда, поскольку армия просто следовала за эвакуирующимися отсюда немецкими войсками. 5 января 1919 г. части Западной армии заняли Вильно, который после оставления города немцами взяли под свой контроль отряды местной польской самообороны. К 15 февраля Западная армия достигла заданного рубежа, и начальник штаба ее реввоенсовета Костяев обратился к Г. В. Чичерину с просьбой, весьма неожиданной с точки зрения тех историков, которые считают, что советская сторона имела в тот момент конкретный план советизации Польши: «Военная обстановка позволяет дальнейшее продвижение, особенно на Брест-Литовск и Ровно, но политическая обстановка, главным образом со стороны Польши, остается неопределенной, посему благоволите указать, до какой линии или до каких пунктов считаете возможным наше продвижение, не нарушая политических соотношений, а также определить восточные границы Польши, которые для военного командования остаются совершенно неизвестными» [20, л. 8].

26 Сохранилось довольно много свидетельств, что советская дипломатия придавала соблюдению политеса в данном случае огромное значение. Приведем лишь одно из них. 30 ноября 1920 г. Г. В. Чичерин писал в ЦК РКП(б): «Принцип независимости советской Украины сыграл громадную роль в нашей дипломатии и пресек буферизм Пилсудского» [21, л. 30].

27 В уже упоминавшейся работе «1920 год» Пилсудский напишет, что в 1919 г. он свершил задачу «…как можно дальше от мест, где выклевывалась и ковалась новая жизнь, сделать невозможными любые попытки и поползновения еще раз навязать чуждую жизнь, жизнь, не устроенную нами самими» [19, s. 203—204].

28 К осени 1919 г. под ружье было поставлено уже более 500 тыс. чел. И еще столько же можно было призвать в армию, если бы Запад пре

А. М. Лукашевич

Лукашевич Александр Михайлович — доцент кафедры истории Беларуси нового и новейшего времени Белорусского государственного университета, кандидат исторических наук

В то время как под стенами Ульма грохотали пушки, на границе Российской империи с
Пруссией никто не стрелял. Однако события, которые разворачивались на берегах Немана и польской речушки Пилица, были не менее важными, чем те, что происходили в Баварии. И еще не известно, где в действительности решалась судьба Европы…

Одной из малоисследованных страниц в отечественной историографии остается вопрос о влиянии «Пулавского плана» А. Чарторыйского на ход войны 1805 г. Рассматривая события этой войны, историки основное внимание уделяли вопросам создания 3-й антифранцузской коалиции (Е. И. Федосова [1], В. Г. Сироткин [2]) или ходу военных действий (А. И. Михайловский-Данилевский [3], О. В. Соколов [4]). В некоторых работах вскользь упоминалось о плане А. Чарторыйского по восстановлению Польского королевства за счет Пруссии. Однако никто из исследователей не проводил взаимосвязи между российским оперативным планированием в предвоенный период, планом А. Чарторыйского и итогами войны 1805 г. Вместе с тем подобная взаимосвязь определенно существовала.

Российское оперативное планирование. Несмотря на то что в первые годы правления Александра I (1801—1825) Российская империя придерживалась политики невмешательства в европейские конфликты, военное ведомство в течение почти трех лет вело разработку оперативных планов на случай войны. И хотя они не имели явно выраженной направленности против того или иного государства, однако предусматривали ведение войны на двух или даже трех фронтах. Основные принципы российского оперативного планирования были изложены Воинской комиссией в январе 1803 г.  в документе под названием «Изъяснения к предположениям инженером и квартирмейстером генералом Сухтеленом, учиненным на случай военных ополчений». Этот документ наметил сроки сбора войск, разделение армий на части и вероятные планы действий каждой армии [5, с. 175—178].

Согласно предложениям Воинской комиссии российские вооруженные силы могли действовать на четырех театрах: против Пруссии, Австрии, Османской империи и Швеции. Для этих целей предполагалось создание 4 армий: на Волыни, Днестре, в «Литве» и Финляндии.

В случае войны на южном театре (против Австрии и Турции) войска могли действовать наступательно. «…Когда предстанет надобность открыть войну вдруг из Волыни и от Днестра, тогда обе сии армии разделятся, каждая на две части, и из первой, т. е. Волынской, стоящей в 86 000, устремляют действия свои одна часть на Краков, а другая на Львов, лежащие в западной и восточной Галиции; Днестровской же армии обе части, состоящие каждая в 40 000, в то же время осаждают крепости, по Днестру находящиеся, и, соответственно успехам своим, могут действовать в Молдавии, но таким образом, чтобы все четыре части сохраняли между собою непрестанную связь и, пользуясь одна от другой удобностию взаимного подкрепления, могли иметь способ к дальнейшим и важнейшим предприятиям» [5, с. 176].

В случае если придется вести военные действия одновременно «от Днестра и из Литвы» (т. е. против Пруссии и Турции), Днестровская армия должна была действовать по описанному сценарию, но уже независимо от Литовской. При этом Литовская армия должна состоять из трех частей: главной — в 40 тыс. чел. и двух по 20 тыс. Одна меньшая часть армии, «занимая на правом крыле все места, от Ковны к морю лежащие», должна овладеть правым берегом р. Мемель и самим г. Мемель, а затем — «обратиться» на г. Кёнигсберг. Вторая меньшая часть «с левого крыла производит свои движения от реки Буга к вершинам реки Свислочи, стараясь овладеть краем новой восточной Пруссии (Белосточчины. — А. Л.), и обратиться на город Варшаву». Главная часть Литовской армии должна действовать по середине и, «сообразно с движениями и успехами» меньших частей, «производить в действо предприятия, какими по обстоятельствам и положению неприятельскому воспользоваться можно». Оставшаяся часть армии (12 тыс.) занимает посты, составляет резерв и также используется «в конвой для прикрытия» [5, с. 176—177].

Представленные варианты предусматривали ведение войны на трех разных театрах *. В случае военных действий только на двух театрах — на западе и юге, обе армии могли быть существенно усилены. Особенно это касалось Днестровской армии [5, с. 177—178].

В соответствии с разработанным Воинской комиссией «Генеральным росписанием» от 20 июля 1803 г. в западных инспекциях (Литовская, Брестская, Украинская, Днестровская, Лифляндская и Киевская) должна была концентрироваться большая часть полевых войск: 215 из 290 эскадронов кавалерии, 150 из 330 батальонов пехоты, 40 из 82 артиллерийских рот. Значительная часть этих войск дислоцировалась на территории Беларуси: в составе Брест­ской (25 эскадронов, 21 батальон, понтонное депо «в двойном числе» и 2 пионерные роты) и Литовской (20 эскадронов, 5-эскадронный Татарско-Литовский полк, 36 пехотных батальонов, 2 артиллерийских батальона, 3 конные артиллерийские роты, 2 гарнизонных батальона на полевом содержании и один на внутреннем содержании, 1 понтонное депо и 2 пионерные роты) инспекций [5, с. 201]. И, как оказалось, российским оперативным планам не пришлось долго пылиться в кабинетах.

Стратегическое развертывание войск. Формирование армий на западной границе, предусмотренных оперативными планами 1803 г., началось уже зимой 1803/04 гг. Это было связано с обострением ситуации в Европе.

25 декабря 1803 г. Александр I приказал разделить войска на западной границе на две группы (корпуса), которые должны были составить одну армию. Первая группа дислоцировалась «от Кобрина до Бреста-Литовского», вторая — «от Дубно до Радзивилова» [5, с. 284]. 1-й корпус насчитывал 20 эскадронов и 10 сотен кавалерии, 21 батальон пехоты, 9 рот артиллерии и одну пионерную роту (всего 21 969 чел.). 2-й корпус насчитывал соответственно 30 эскадронов и 10 сотен, 21 батальон, 5 артиллерийских и одну пионерную роту (всего 21 555 чел.). Общая численность армии должна была составить 43 524 чел. (50 эскадронов и 20 сотен кавалерии, 42 пехотных батальона, 14 артиллерийских и 2 пионерные роты, одно понтонное депо) [5, с. 285].

Таким образом, первоначально началось формирование армии, предназначенной для действий на юго-западном театре. Однако уже в феврале 1804 г., в связи с уклончивой позицией Пруссии в предстоящей европейской войне, началось формирование Северной армии.

Согласно расписанию от 9 февраля 1804 г. войска на северо-западном театре составляли армию, разделенную на три группы (корпуса): одна — «в Таурогене и Кейданах с окрестностями», другая — «в Олите, Мерече и Оранах» и третья — «в Гродно и в окружности оного» [5, с. 286]. 1-й корпус насчитывал 10 эскадронов и 5 сотен кавалерии, 18 батальонов пехоты, 5 рот артиллерии, одну пионерную роту и понтонное депо (всего 17 561 чел.). 2-й корпус включал, соответственно, 5 эскадронов и 5 сотен, 15 батальонов, 5 артиллерийских рот (всего 13 869 чел.). 3-й корпус насчитывал 20 эскадронов и 10 сотен, 27 батальонов, 9 артиллерийских и одну пионерную роту, понтонное депо (всего 27 260 чел.). Общая численность Северной армии должна была составить 58 690 чел. (35 эскадронов и 20 сотен кавалерии, 60 пехотных батальонов, 18 артиллерийских и 2 пионерные роты, два понтонных депо) [5, с. 287].

Однако на этом распоряжения по формированию корпусов не закончились. 4 мая 1804 г. шефам еще 13 полков было приказано «приготовиться на походную ногу так, чтобы по получении о том повелений могли полки сии выступить из ныне занимаемых квартир в 24 часа и следовать немедленно в предназначенный марш» [5, с. 286]. К походу назначались 10 эскадронов и 10 сотен кавалерии, 27 пехотных батальонов, 8 артиллерийских рот (всего 25 546 чел.). Эти войска, названные «прибавленными к Ауксилиарной армии» (т. е. 3-й корпус южной армии. — А. Л.), планировалось сосредоточить в окрестностях Заславля и Старого Константинова [5, с. 288].

Наконец, 24 декабря 1804 г. Александр I отдал распоряжение министру военно-сухопутных сил генералу от инфантерии С. К. Вязмитинову об укомплектовании 6 гренадерских и 30 пехотных полков по штату военного времени [5, с. 292—294]. К 29 июля 1805 г. этот указ был выполнен. Из гарнизонных полков и батальонов в армейские полки поступило дополнительно 10 476 чел. [5, с. 295].

Таким образом, на западной границе уже к началу 1805 г. были сосредоточены две армии. Северная армия концентрировалась в районе Тауроген, Кейданы, Олита, Меречь, Ораны, Гродно, а вторая — Ауксилиарная (Вспомогательная) — в районе Кобрин, Брест-Литовский, Дубно, Радзивилов, Заславль, Старый Константинов. При этом часть полков была переведена на штат военного времени (см. карту *).

«Пулавский план» А. Чарторыйского. Третья антифранцузская коалиция начала складываться весной 1805 г. В ее состав входили Россия и Англия, впоследствии присоединились Австрия, Швеция и Неаполитанское королевство. Союзники также планировали вовлечь в коалицию и Пруссию. Однако первоначально Фридрих Вильгельм III, соблазненный обещанием Наполеона I отдать Пруссии Ганновер, занял позицию вооруженного нейтралитета. Поэтому управляющий российским Министерством иностранных дел князь А. Чарторыйский считал, что в этих условиях конфликт с Пруссией неизбежен. На этой гипотезе он выстроил план восстановления Польского королевства, который вписывался в его общую концепцию переустройства Европы.

Концепция А. Чарторыйского, изложенная в «Записке об устройстве европейских дел в случае успешного окончания войны», предусматривала восстановление Польского королевства в границах 1772 г. в династической унии с Россией и под скипетром польского короля — российского императора. Осуществление подобного плана лишало Австрию и Пруссию тех областей, которые отошли к ним в результате разделов Речи Посполитой. По мнению А. Чарторыйского, за потерю «польских земель» эти государства следовало вознаградить следующим образом: Австрия получала бы Баварию, Пруссия — Мекленбургское герцогство, Фульду, Ансбах и другие владения. При этом Франция сохраняла бы границы до Альп и Рейна, Голландия приобретала Бельгию и т. д. Германские области, не вошедшие в состав Австрии и Пруссии, составили бы Германскую империю — своего рода буфер между Австрией, Пруссией и Францией. Таким образом, в Европе статус великих держав имели бы Россия, Англия, Франция, Австрия и Пруссия. При этом Россия и Англия, при общих интересах и союзных отношениях, доминировали бы в европейских делах [2; 6].

Впрочем, А. Чарторыйский хорошо понимал всю сложность польской проблемы и поэтому до конца 1804 г. не имел конкретного плана действий. И только с началом формирования 3-й антифранцузской коалиции появилась возможность разработать более конкретный проект восстановления Польского королевства.

В историю этот план вошел под наименованием «Пулавский», поскольку был представлен российскому императору в родовом имении Чарторыйских. Однако его суть была выработана значительно раньше. Об этом свидетельствует дислокация российских войск еще до прибытия Александра I в Пулавы. Вероятно, в своем родовом имении Чарторыйский изложил политическую часть плана, поскольку его военная составляющая была продумана военным ведомством. Согласно замыслам Чарторыйского, в случае если Фридрих Вильгельм III не окажет содействия России в предстоящей войне с Францией, российские войска должны перейти прусскую границу и овладеть устьем Вислы и Немана. В этом случае население прусской части бывшей Речи Посполитой поднималось на восстание. В итоге территория прусской «Польши» присоединялась к российским владениям, и провозглашалось восстановление Польского королевства. Своим королем оно признавало Александра I.

Еще при формировании коалиции А. Чарторыйский прекрасно осознавал, что привлечь Пруссию в стан союзников очень проблематично. Но это его не слишком расстраивало. «Я должен признать, что видел, насколько маловероятно втянуть Пруссию в союз, — вспоминал князь. — Но это меня вовсе не печалило. Конечно, я не пренебрегал никакими доводами, чтобы заставить ее присоединиться к нам, но я с удовольствием предвидел, что в случае отказа мы пройдем по ней с оружием в руках» [6, р. 396]. Князь надеялся, что в результате войны будет восстановлено Польское королевство. Таким образом, для Чарторыйского борьба против французов отходила на второй план. Идея войны с Пруссией, правда, в несколько обобщенном виде, нашла свое отражение и в оперативном плане союзников.

Оперативный план союзников 1805 г. Предполагаемый оперативный план совместных действий России и Австрии был изложен в письме Александра I к послу в Вене графу А. К. Ра­зумовскому от 24 апреля 1805 г. Австрия должна была выставить 250 тыс. чел., Россия — 180 тыс. План также предусматривал участие в войне на стороне коалиции 100 тыс. пруссаков, 16 тыс. шведов, 16 тыс. датчан, 35 тыс. войск различных немецких контингентов, 20 тыс. неаполитанцев и 5 тыс. англичан, всего 622 тыс. чел. [3, с. 49—50]. Впрочем, как справедливо отмечал российский историк О. В. Соколов, «эти силы существовали в значительной степени гипотетически, так как ни пруссаки, ни мелкие германские государства, ни датчане к коалиции еще не присоединились» [4, т. 1, с. 51].

Окончательный оперативный план нашел отражение в совместной российско-австрийской «Военной конвенции». Он был выработан в Вене 4 (16) июля 1805 г. и впоследствии одобрен Александром I [3, с. 51, 53]. В согласовании плана участвовали: от России — генерал-адъютант Ф. Ф. Винцингероде, от Австрии — эрцгерцог Карл, генерал князь К. Ф. Шварценберг, генерал барон К. Макк (Мак) фон Лейберих и тайный советник барон Кульмбах.  По замыслам союзников, у Радзивилова планировалось собрать 50-тысячную россий­скую армию, которая должна была выступить на соединение с австрийскими войсками в Баварии. В августе 1805 г. эту армию, названную «Подольской», возглавил генерал от инфантерии М. И. Го­ленищев-Кутузов. 25 августа в количестве 46 405 чел. она выступила в поход. При этом 6-я колонна была временно откомандирована для прикрытия границы с Турцией [3, с. 51; 4, т. 1, с. 151, 165]. Впоследствии к Подольской армии и австрийцам должна была присоединиться Волынская армия (корпус) генерала от инфантерии Ф. Ф. Буксгевдена (50 тыс. чел. по плану, по расписанию — 38 964 строевых или 48 409 с нестроевыми) [5, прил. с. 80]. Она получила задачу проследовать через прусскую Силезию в Богемию. В результате, в южной Германии союзная армия составила бы 320 тыс. чел. Вместе с двумя другими корпусами (Л. Л. Беннигсена и И. Н. Эссена), дислоцированными от Таурогена до Брест-Литовска, войска Ф. Ф. Буксгевдена временно были сведены в одну армию и подчинены генералу от кавалерии И. И. Ми­хельсону [7, с. 121]. Эти войска должны были потребовать свободного прохода через прусские земли и тем самым вынудить Фридриха Вильгельма III присоединиться к коалиции.

Корпус генерала от кавалерии Л. Л. Беннигсена (по плану 40 тыс. чел.) дислоцировался от Гродно до Таурогена. В его задачу входила военная демонстрация против Пруссии. Затем он должен был следовать на северо-запад Германии на соединение с десантным корпусом. Официально этот корпус получил наименование «Северной армии». Его численность по расписанию составила 38 866 чел. (47 211 с нестроевыми) [5, прил. с. 86].

В треугольнике Брест-Литовск — Яловка — Устилуг сосредоточивались войска под командованием генерал-лейтенанта И. Н. Эссена. Официально они назывались «Литовской армией». Численность этих войск по плану составляла 50 тыс. чел., по расписанию — 35 659 чел. (42 377 с нестроевыми) [5, прил. с. 83]. Литовская армия должна была поддерживать военную демонстрацию. В случае если пруссаки не пропустят российские корпуса, И. И. Михельсону приказывалось использовать их против Пруссии. И лишь 8 ноября 1805 г. армия Михельсона перестала существовать, а ее главнокомандующий получил назначение командиром корпуса, расположенного в Галиции [7, с. 177].

В районе Штральзунда (Шведская Померания) планировалось высадить российский 16-ты­сячный десантный корпус под командованием генерал-лейтенанта графа П. А. Толстого. Он должен был провести демонстрацию против Пруссии с севера. По расписанию этот корпус насчитывал 15 522 чел. (17 457 с нестроевыми). В действительности, 12 (24) сентября 1805 г. этот корпус вышел в море из Кронштадта и Ревеля в количестве 21 354 чел. [4, т. 1, с. 313—315]. В Штральзунде к российским войскам должны были присоединиться 16 тыс. шведов. Российское и австрийское командование надеялось, что и Пруссия примкнет к коалиции и выставит не менее 60 тыс. чел. В итоге, союзная армия на севере Германии достигнет 132 тыс. Наконец, в Неаполе планировалось высадить 25-тысячный корпус (часть войск с о. Корфу). Он должен был объединиться с 5 тыс. англичан и 15-тысячной неаполитанской армией. В действительности 19 ноября 1805 г. в Неаполе высадился только 12-тысячный российский отряд [4, т. 1, с. 308—310; 8, с. 576]. Объединенный корпус поручался в команду генерала от инфантерии М. П. Ласси. В задачу союзного войска входили действия на южном фланге французов. Всего, по расчетам Венского двора, для войны против Франции планировалось образовать три армии общей численностью в 437 тыс. чел. (497 тыс. с гипотетичными пруссаками) [3, с. 52]. Россия выставляла по плану 181 тыс. чел.

После выступления в поход армии М. И. Кутузова для прикрытия российских границ вдоль Днестра было решено сформировать Молдавскую (резервную) армию. Она должна была сменить 6-ю колонну Подольской армии, которая возвращалась в состав своей армии. По расписанию численность Молдавской армии составляла 28 394 чел. (33 213 с нестроевыми) [5, прил. с. 90]. Ее формирование началось в августе 1805 г. в районе Брацлава. Армию возглавил генерал от инфантерии А. П. Тормасов [9, л. 304—304 об.].

Кроме того, 6 (18) октября 1805 г. генералу от инфантерии А. М. Римскому-Корсакову было приказано приступить к формированию Резервного корпуса [10, с. 124]. Он сосредоточивался от Полангена до Проскурова. Численность Резервного корпуса определялась в 10 995 чел. (13 348 с нестроевыми) [5, прил. с. 93]. Таким образом, Россия реально привела в движение более 230 тыс. солдат и офицеров (276 тыс. с нестроевыми) [5, прил. с. 77—94].

Осуществление плана А. Чарторыйского. Первоначально политические события разворачивались в соответствии с расчетами Чарторыйского. 10 (22) сентября посланник в Берлине М. М. Алопеус сообщил генералам Л. Л. Беннигсену и И. И. Михельсону, что все его усилия остались тщетны, и он «никак не мог успеть отвратить его прусское величество от системы нейтралитета, им твердо принятой. Его величество дни три тому назад приказал всей армии прусской быть в готовности к походу, по-видимому, дабы дать более силы сему его решительному намерению. Сие средство приведет в движение двести тысяч человек» [8, с. 581].

Итак, в то время как армия М. И. Кутузова форсированными маршами двигалась в направлении Баварии на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда, большая часть российских войск застряла на границах Пруссии. Штаб корпуса Ф. Ф. Буксгевдена находился в местечке Козеницы, войска генерала И. Н. Эссена расположились возле Пулав. Несколько севернее, неподалеку от Гродно, бездействовали Северная армия Л. Л. Беннигсена и Резервный корпус А. М. Римского-Корсакова. Всего на прусских границах было сосредоточено 150 тыс. чел., что в три раза превышало численность армии М. И. Кутузова.

После предъявления ультиматума министр иностранных дел Пруссии барон К. А. Гарденберг стал призывать российское правительство «к разуму». Ситуация была на грани взрыва. Сам Чарторыйский признавал, что в этот момент следовало «ожидать войны по всей форме, которую Пруссия будет вести со всей возможной энергией, и немедленного и безусловного союза ее с Францией» [8, с. 606]. Поэтому, сообщая 28 сентября (10 октября) российскому послу в Вене о ситуации, он отмечал: «… мы не можем более вступить в Пруссию, делая вид, будто мы не знаем, что она намерена воспротивиться вступлению наших войск… В случае войны с Пруссией нам придется воевать уже не с государством, застигнутым врасплох и в силу неожиданности вынужденного быть более сговорчивым, а с державой, предупрежденной заранее, решившей защищаться и имевшей время для подготовки» [8, с. 605—606].

Впрочем, Александр I готов был отдать приказ о вторжении. «…Если король ответит от­казом на все, что было бы полезным для общего блага и могло бы оградить честь императора, — писал А. Чарторыйский, — его величество, несмотря на свое крайнее желание избежать этого и на стремление во всем считаться с выгодой и безопасностью своего союзника, полон решимости начать войну против Пруссии, и наша армия перейдет Пилицу…» [8, с. 606].

Неудивительно, что замыслы Чарторыйского столкнуть в 1805 г. Россию с Пруссией впоследствии вызывали возмущение российских историков. В частности, великий князь Николай Михайлович писал, что поведение Чарторыйского было «цинично и даже преступно для руководителя русских интересов» [11, с. 42]. С подобной точкой зрения можно согласиться, только при условии, что планы министра были тайной для Александра I. Однако российский император не только был в курсе замыслов Чарторыйского, но и всячески их поддерживал.

Поэтому следует согласиться с О. В. Соколовым, который считает, что «это была линия не только Чарторыйского, но и политика царя Александра» [4, т. 1, с. 204]. Почему занял российский император подобную позицию, вопрос в данном случае второстепенный. Вероятно, она объясняется напряженностью внешнеполитической обстановки в тот момент и его желанием использовать «Пулавский план» как средство давления на Пруссию с целью привлечения ее к антифранцузской коалиции. Однако реализации плана А. Чарторыйского, выгодного для Франции, помешал… сам Наполеон.

Российско-прусская союзная конвенция. В начале октября 1805 г. Александр I направил к Фридриху Вильгельму III своего генерал-адъютанта князя П. П. Долгорукого. Это была последняя попытка склонить пруссаков на сторону коалиции. Миссия Долгорукого была близка к полному провалу, как в Берлин пришло известие, совершенно перевернувшее ситуацию.

В столице с изумлением узнали о нарушении французскими войсками нейтралитета прусских земель в Ансбахе [4, т. 1, с. 170—171]. Эта новость поразила Пруссию поистине как удар грома и привела к обострению отношений между Пруссией и Францией. Фридрих Вильгельм III безотлагательно согласился на пропуск российских войск через свою территорию, а прусские части получили приказ сниматься с восточных границ и двигаться на запад. В итоге несколько сэкономленных дней марша для войск Ж.-Б. Бернадотта и О. Мармона в корне перевернули всю расстановку политических сил в Европе. Как справедливо заметил О. В. Соколов, «самоуверенное нарушение нейтралитета Пруссии лишило Наполеона редкого шанса достичь полного триумфа минимальными усилиями» [4, т. 1, с. 205].

13 (25) октября 1805 г. Александр I прибыл в Берлин, чтобы склонить прусского короля к союзу против Франции. Затем переговоры продолжились в загородном дворце в Потсдаме. Здесь возникли затруднения, поскольку пришли известия об Ульмской трагедии. Разгром армии К. Макка вернул Фридриху Вильгельму III присущую ему нерешительность. В этой ситуации прусский король по совету графа Х. А. Гаугвица принял половинчатое решение. Пруссия соглашалась подписать не союзный договор, а конвенцию о вооруженном посредничестве. Она была заключена 22 октября (3 ноября) 1805 г. в Потсдаме. Союзную конвенцию подписали: с российской стороны — А. Чарторыйский, П. П. Долгоруков и М.М. Алопеус, с прусской — К. А. Гарденберг и Х. А. Гаугвиц. В тот же день к конвенции присоединилась Австрия (декларацией посланника в Берлине князя К. В. Л. Меттерниха) [8, с. 630].

По условиям конвенции Пруссия выступала посредником между Россией и Австрией, с одной стороны, и Францией — с другой, с целью склонить Наполеона I к отказу от значительной части завоеванных им территорий в Германии и Италии. В случае его отказа от посредничества Пруссия обязывалась немедленно вступить в коалицию и выставить против Франции армию в 180 тыс. чел. Казалось, что это соглашение равносильно объявлению войны Франции. Однако включение в конвенцию оговорки о сроках предоставляло Пруссии отсрочку по крайней мере на месяц. За это время война в Австрии должна была вступить в решающую фазу, и, в случае чего, прусское правительство могло найти повод отказаться от участия в конфликте. Более того, за свое содействие пруссаки потребовали дополнительное вознаграждение. По настоянию Пруссии, ей были обещаны английские субсидии и продовольственная помощь со стороны России. В секретной статье Россия брала на себя обязательства добиться от Англии уступки для Пруссии Ганновера или Голландии. В случае отказа в передаче этих земель и выплаты субсидий Пруссия получала право выйти из коалиции и заключить сепаратный мир с Францией [4, т. 1, с. 205].

Несмотря на подписание Потсдамской конвенции и крах «Пулавского плана», россий­ские войска застряли в Пруссии. Это привело к тому, что в решающий момент войны численный перевес оказался на стороне Наполеона. И хотя к сражению под Аустерлицем подоспела Волынская армия Ф. Ф. Буксгевдена, Литовская армия И. Н. Эссена в решающей битве не участвовала [12, с. 60, 61]. Бесполезными оказались и десантная операция корпуса П. А. Толстого, высаженного в Штральзунде, и марш Северной армии Л. Л. Беннигсена [13, с. 24].

Тем временем Фридрих Вильгельм III всячески стремился избежать войны с Францией. И хотя он 14 ноября отправил к Наполеону I с условиями посредничества Х. А. Гаугвица, но приказал не доводить дело до разрыва. Когда французский император отклонил прусское посредничество, Гаугвиц так и не решился на объявление войны. После поражения союзников в Аустерлицком сражении (20 ноября / 2 декабря 1805 г.) прусский король отказался от конвенции. 23 ноября (5 декабря) 1805 г. Гаугвиц заключил с Францией Шенбруннский договор, который аннулировал Потсдамское соглашение. В качестве компенсации за утраченные территории ряда немецких княжеств Наполеон I передавал Пруссии отнятый у Англии Ганновер. И хотя Шенбруннский договор не был ратифицирован Пруссией, основные его положения вошли в Парижский договор. Новое соглашение, заключенное 15 февраля 1806 г., вовлекло Пруссию в оборонительный и наступательный союз с Францией [14, c. 81].

Таким образом, к середине 1804 г. вооруженные силы Российской империи были приведены в действие почти в полном соответствии с планами оперативной подготовки 1803 г. Однако уже в начале 1805 г. в стратегическое развертывание войск были внесены существенные коррективы. Они стали следствием планов А. Чарторыйского, поддержанных Александром I, по восстановлению Польского королевства. Желание путем военного давления вовлечь Пруссию в состав 3-й антифранцузской коалиции, а в случае ее несогласия — произвести вторжение и отделение от нее «польских провинций» парализовало около 150 тыс. российских войск. Это составило почти две трети всех сил, которые Россия обязывалась выставить в помощь своим союзникам. И хотя России, в конце концов, удалось добиться разрешения на проход своих войск через прусскую территорию, это было сделано с большим опозданием. Задержка на границах Пруссии большого количества войск привела к тому, что даже к генеральной битве под Аустерлицем подоспели только войска Ф. Ф. Буксгевдена. Вне главных событий оказались более 100 тыс. чел., что и стало одной из главных причин поражения Российской империи в войне 1805 г.

* Даты российской истории приводятся по старому стилю, международных событий — по старому и новому одновременно.

** Финляндский театр военных действий в статье не рассматривается.

*** Составлена по: [5, с. 175—178, 201, 284—288, 292—295].

Литература

1.    Федосова, Е. И. Польский вопрос во внешней политике Первой империи во Франции / Е. И. Федосова. М. : Изд-во Моск. ун-та, 1980. 205 с.

2.    Сироткин, В. Г. Наполеон и Александр I: дипломатия и разведка Наполеона и Александра I в 1801—1812 гг. / В. Г. Сироткин. М. : Изд-во Эксмо; Алгоритм, 2003. 414 с. (История в лицах и фактах).

3.    Михайловский-Данилевский, А. И. Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, генерал-лейтенанта, члена Военного совета, сенатора, с портретом и биографией / А. И. Михайловский-Данилевский; сост. Л. Брант: в 7 т. СПб. : Тип. Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи, 1849—1850. Т. 1: Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 г. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 го­дах. 1849. [4], 498 c., 33 л. карт, план.

4.    Соколов, О. В. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа, 1799—1805 гг.: в 2 т. / О. В. Соколов. М. : Рус. импульс, 2006. Т. 1. 320 с.

5.    Столетие Военного министерства. 1802—1902: в 13 т. Т. IV. Главный штаб. Исторический очерк. Ч. 1. Кн. 2. Отд. 2: Организация, расквартирование и передвижение войск. Вып. 1. 1801—1805 гг. / сост. А. Б. Борисевич. СПб. : Тип. поставщиков Двора е.и.е. т-ва М.О. Вольф, 1902. 2, 299, 98, 6 с.

6.    Czartoryski, A.-J. Mémoires du prince Adam Czartoryski et correspondance avec l’empereur Alexandre Ier. Préface de M. Ch. de Mazade, de l’Académie française: 2 v. / A.-J. Czartoryski. Paris: E. Plon, Nourrit et Cie, imprimeur éditeur, 1887. V. 1. XX. 438 p.

7.    Материалы по истории русской армии. Русские полководцы; сб. документов и материалов / под общ. ред. В. Д. Стырова, А. В. Сухомлина. М. И. Кутузов: сб. документов: в 5 т. / под ред. Л. Г. Бескровного. М. : Военное изд-во Военного мин-ва Союза ССР, 1950—1956. Т. II. 1951. XXIV. 610 c.

8.    Внешняя политика России XIX и начала XX века: документы российского Министерства иностранных дел / Ком. по изд. дипл. док-тов при МИД СССР: А. А. Громыко (пред.) [и др.]. Серия первая, 1801—1815 гг.: в 8 т. М. : Госполитиздат, 1960—1972. Т. II: Апрель 1804 г. — декабрь 1805 г. / А. Л. Нарочницкий (отв. ред.) [и др.]. 1961. 744 с.

9.    Национальный исторический архив Беларуси. Ф. 295 (Канцелярия минского гражданского губернатора). Оп. 1. Д. 51 — Указы Сената за 1805 год.

10. Шильдер, Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование: в 4 т. / Н. К. Шильдер. СПб. : Издание А. С. Суворина 1897—1898. Т. 2. 1897. 408 c.

11. Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I: Опыт исторического исследования: в 2 т. / Николай Михайлович. СПб. : Экспедиция заготовления бумаг, 1912. Т. 1: Текст и приложения. XIV, 580 c., [19] л. илл.

12. Записки А. П. Ермолова. 1798—1826 гг. / сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. В. А. Федорова. М. : Высш. шк., 1991. 463 с.

13. Военная галерея 1812 года. 1812—1912 / текст А. А. Голомбиевского. СПб. : Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1912. 295, VI, 83 с.

14. Валлотон А. Александр I: пер. с франц. / послесл. Н. И. Казакова. М. : Прогресс, 1991. 397 с. («Века и люди»).

SUMMARY

In the article is analyzed intercoupling between Russian operative planning at the beginning XIX century, plan A. Czartoryskogo and total of the war 1805. Author draws a conclusion that attempt to realize Pulavsky plan distracted significant soldierly power from the main of the theatre of the war. In total this became one of the main of the reasons of the defeat to Russian empire in war 1805.

Л.  Л. Михайловская

Михайловская Людмила Львовна — доцент кафедры истории южных и западных славян Бело­русского государственного университета, кандидат исторических наук

Исследование Уршули Аугустыняк представляет собой фундаментальный труд (его общий объем 63 п. л.), в котором рассматривается история Речи Посполитой от ее образования до разделов. На фоне других многочисленных работ по данному периоду истории Польши оно выделяется синтетическим характером и содержит глубокий анализ всех аспектов развития и взаимодействия государства и общества — экономики, социальной структуры, политической организации, культуры, костела. Автор создает полное представление о функционировании полиэтнического государственного образования, в котором ведущей тенденцией являлось преобладание польской социальной модели и идеологии, независимо от экономических, правовых, конфессиональных особенностей его населения. Доминирующая роль польской шляхты в политической жизни и польского языка в развитии культуры подчеркивается и в названии монографии — «История Польши. 1572—1795».

В изложении исторического материала автор использует традиционно принятую в польской историографии периодизацию соответственно периодам правления королевских династий и королей, чья личность и политическая деятельность в значительной мере определяли систему управления государством, внешнеполитические приоритеты, взаимоотношения сословий. Вместе с тем разделы, посвященные развитию науки, литературы и искусства, основаны на периодизации, принятой в истории культуры.

Хронологическому объему и целям исследования соответствует конструкция монографии. Она открывается Вступлением, которое имеет важнейшее значение для понимания концепции и содержания исследования. Здесь содержится обоснование хронологических рамок и периодизации работы, а также характеристика историографии, в которой главное место отведено исследованиям двух последних десятилетий. Вполне закономерно, что начальным пунктом исследования обозначен не 1569 (дата Люблинской унии), а 1572 г., поскольку именно бескоролевье, наступившее после смерти Сигизмунда II Августа, открыло новый этап в соотношении властных структур Речи Посполитой и создало условия для проверки правовых основ унии и функционирования федерации.

Работа построена по проблемно-хронологическому принципу и состоит из двух частей. Каждая часть включает разделы, подразделы и десятки параграфов, что позволяет подробнейшим образом рассмотреть все стороны жизни государства и общества в разных регионах Речи Посполитой. Данная структура, а также вынесенные на поля в виде фонариков ключевые понятия значительно облегчают изучение как всего труда, так и его отдельных сюжетов.

Первая часть монографии «Государство — общество — культура». Она носит обзорный характер и посвящена общей характеристике правовых и политических основ устройства Речи Посполитой, эволюции экономики, социальной структуры, культуры и идеологии на протяжении двух веков. В первом разделе этой части автор характеризует геополитическое положение государства, его «плавающие» границы, природные условия, административное устройство. Рассматривая регионы федеративного государства (Великую и Малую Польшу, Мазовше, ВКЛ, Королевскую Пруссию, прибалтийские и придунайские лены), автор обращает внимание на быструю территориальную экспансию Речи Посполитой и сравнивает ее «зернистую» структуру с монархиями австрийских и испанских Габсбургов.

Исключительно важное значение для понимания методологии исследования имеет второй раздел первой части — «Устройство и система правления». Не случайно он начинается с критического анализа терминологии, которая употребляется для характеристики государственно-политического и общественного строя Речи Посполитой. Автор совершенно справедливо отмечает, что в исследовательской литературе накопилось немало несоответствий и противоречий, происходящих из отождествления формы государственного устройства и способов управления государством. Вместе с тем вряд ли возможно ограничиться универсальным определением, которое содержало бы исчерпывающую характеристику сложного и во многом уникального политического образования, каким являлась Речь Посполитая, поскольку ее государственное устройство подвергалось значительной трансформации.

Уже с начала XVI в., после Радомского сейма (1505), сословная монархия «Corona Regni Poloniae» эволюционизировала в направлении парламентской республики. В это время в актовом материале употребляется название «Rzecz Pospolita Polska», а с 1569 г. — «Rzecz Pospolita Obojga Narodуw». Рубежом в ее политической истории стали «Генриховы артикулы» (1573). Они закрепили те начала государственного устройства (избирательный принцип замещения трона, контроль над деятельностью монарха со стороны сенаторов-резидентов, право шляхты на рокоши и конфедерации), развитие которых впоследствии привело к падению Речи Посполитой. Однако созданная в XVI в. политическая модель, характеризующаяся выраженными признаками парламентаризма, демонстрировала устойчивость и дееспособность вплоть до начала эпохи Просвещения. Однако термин «парламентская республика» применим лишь к характеристике Польско-литовского государства XVI — первой половины XVII в. и не соответствует политическим реалиям более позднего времени, когда законодательная деятельность сеймов находилась в состоянии коллапса, а короли Саксонской династии обходились вообще без поддержки сейма. Отходя от историографических клише и абстрагируясь от меняющейся политической идеологии, автор использует термин «смешанная монархия» («monarchia mixta»), поскольку на верхней ступени государственной власти находились король, сенат и шляхта. Однако соотношение этих сил менялось в зависимости от авторитета монарха, а также от конкретной внутренней и внешнеполитической ситуации. Поэтому и этот термин применим лишь для характеристики государственно-правового устройства Речи Посполитой до второй половины XVII в. По мнению самого автора, его эрозия во время правления Михаила Вишневецкого превратилась в фактическую анархию, когда при формальном сохранении институтов «смешанной монархии» важнейшие функции управления государством осуществлялись за их пределами.

Ограниченную сферу использования, на наш взгляд, может иметь и определение Речи Посполитой как «свободной республики» («liera respublica») по образцу Венеции, Голландии, Англии, к которым причисляла свое государство шляхта. От этих государств, занимающих выгодное геополитическое положение, развитых в промышленном отношении, Речь Посполитая отличалась открытыми границами, аграрным характером экономики, монопольным положением шляхты во всех сферах государственной и общественной жизни, что на практике не могло обеспечить республиканских свобод и привело к падению государственности.

Парламентская республика с избираемым королем во главе носила ярко выраженный сословный характер в том смысле, что защищала интересы лишь одного сословия — шляхты, которая в единственном числе была представлена в сейме. Социальная функция Польско-литовского государства отражена в названиях «шляхетская Речь Посполитая» или «шляхетская демократия» (XVI — первая половина XVII в.) и «олигархическая республика», «магнатская олигархия» (вторая половина XVII — XVIII в.). Данное многообразие терминологии отражает многомерность подходов и политологических оценок, позиций и точек зрения исследователей на правовую, политическую и социальную структуру Речи Посполитой.

С середины XVIII в., по мнению автора, Речь Посполитая вступила на путь формирования конституционной монархии. Это был период усиления польской государственности. Первым шагом в этом направлении являлись реформы начала правления Станислава Августа Понятовского, а конечным пунктом — постановления Четырехлетнего сейма и Конституция 3 мая 1791 г. («Ustawa rz№dowa»). Новые политические начинания были попыткой вывести польско-литовскую государственность из длительного кризиса и доказывали, что государственная система Речи Посполитой была способна к трансформации. Однако они являлись лишь альтернативой приближающейся агонии, а не ведущей тенденцией политического развития. Для усиления абсолютизма в Речи Посполитой не было достаточно широкой социальной платформы. Этому препятствовала мощная магнатская оппозиция, опиравшаяся на консервативные слои шляхты и режим иностранного протектората. Поэтому деятельность Великого сейма была связана с риском российской интервенции (не случайно сейм был объявлен конфедерационным). Таким образом, именно начало и направленность преобразований спровоцировали вмешательство агрессивных соседей, а впоследствии — разделы.

В последующих разделах первой части подробно рассматриваются институты управления государством, органы центральной и местной власти, их компетенции, полномочия и функции как в обычное время, так и в периоды бескоролевий и конфедераций. Глубокому анализу подвергнуты также судебная и финансовая системы и организация вооруженных сил. Значительное место автор отводит освещению вопросов религии и церкви в поликонфессиональном государстве: преобладающей роли костела, соотношению разных христианских церквей — римско-католической, протестантской, православной (ортодоксальной, русской). Безусловно верно утверждение автора, что век Просвещения в Польше был окрашен клерикализмом. Поскольку католицизм имел статус государственной религии, а главным союзником деятелей этого периода было просвещенное духовенство, автор использует емкую характеристику — «Просвещенный католицизм».

Пятый раздел первой части посвящен развитию экономики. В качестве параметров экономического развития автор выделяет его этапы, аграрный характер экономики, зависимость от рыночной конъюнктуры Европы, региональные особенности. Характеризуя эволюцию экономики страны на общеевропейском фоне, автор выделяет четыре фазы: 1) падение хозяйственной конъюнктуры и начало экономической депрессии (конец XVI — первая половина XVII в.) вследствие «монетарного кризиса» (падения стоимости монеты); 2) упадок экономики в ходе общеевропейского кризиса и военных действий на территории Речи Посполитой, прерывающийся короткими периодами оживления (вторая половина XVII — 20-е годы XVIII в.); 3) экономическая стабилизация во время правления Саксонской династии (30 — 50-е годы XVIII в.); 4) системные реформы последней трети XVIII в.

Такой подход является наиболее удачным. Он раскрывает специфику польской экономики, ориентированной на экспорт зерна, при весьма низкой урбанизации и слабости промышленности. Закономерно, что краткосрочный экономический подъем начинается во второй половине XVI в., когда по второму Торуньскому миру (1466) Польша вернула Поморье, и через Гданьский порт в Европу потекло дешевое польское зерно. С этого же времени начинается быстрый подъем фольварков и феноменальный рост доходов процветающей шляхты.

Кризисные явления в экономике переживали и западноевропейские страны. Однако в централизованных монархиях их последствия удалось быстро преодолеть и даже использовать для стимуляции и модернизации экономики. В Речи Посполитой они приобрели затяжной характер, провоцировали экономическую стагнацию и регресс, который длился до конца существования государства. Автор подчеркивает, что в условиях слабости центральной власти, при отсутствии всякого интереса элекционных королей к экономическим проблемам в течение двух столетий так и не сложилась последовательная экономическая политика, а прогрессивные европейские доктрины (меркантилизм, камерализм) интересовали узкие группы образованного мещанства и магнатерии. Эти явления вели к стихийным процессам в экономике и были одной из причин общего кризиса и деградации Речи Посполитой.

С характеристикой экономики непосредственно связан анализ демографических процессов и социальной стратификации Речи Посполитой, а также этнического и конфессионального состава ее населения на всем хронологическом пространстве ее существования.

Седьмой раздел — «Общественные связи и условия жизни» — интересен не только в научном, но и в познавательном смысле. Раскрыта яркая картина повседневной жизни людей, принадлежащих к разным социальным и этническим группам. Эта картина складывается из характеристики многообразных общественных связей (родственных, семейных, этноконфессиональных), условий, стиля и стандартов жизни, ценностных категорий. Раздел содержит материал по истории материальной культуры, этнографии, хранит колорит эпохи.

Завершается первая часть монографии всесторонним рассмотрением этапов, направлений и форм развития польской культуры. Традиционная классификация моделей культуры (шляхетская, мещанская, крестьянская), которая сложилась в марксистской историографии, не позволяет, по мнению автора, исследовать явления и процессы в этой области в их взаимодействии и динамике. Критерии, предложенные автором, основаны на сфере функционирования различных типов (моделей) культуры и выводят ее изучение за сословные рамки: 1) элитарная культура королевского и магнатских дворов, а также патрициата крупных городов, основанная на эталонах космополитизма; 2) шляхетская культура (сарматизм) широких кругов шляхты и части мещанства; 3) мещанская (патрицианская, городская) культура, представляющая альтернативу сарматизму; 4) массовая (популярная) культура низших слоев горожан, противопоставленная официальной культуре и идеологии в обоих вариантах — сарматском и патрицианском; 5) народная (традиционная) культура, распространенная в среде крестьян, населения небольших городов и местечек, части мелкопоместной шляхты.

Данная классификация легла в основу характеристики стилей и направлений в литературе и искусстве (барокко, рококо, классицизм), их специфики в регионах государства и развития с конца XVI до конца XVIII в. Автор отмечает, что основным вектором развития культуры являлась полонизация, сопряженная с экспансией польской социально-политической модели. Эти процессы в перспективе должны были привести к формированию единого народа-шляхты на основе общей идеологии. Средством формирования была полонизация. Первая часть монографии основана на новых методологических принципах и составляет концептуальную основу для анализа большого фактического материала второй части.

Вторая часть монографии «Политические события». В ней даются оценки основных тенденций и процессов развития политической культуры общества. Она представляет большой интерес и в плане социально-политологического анализа, поскольку поднимает проблему польского абсолютизма как специфического института шляхетской демократии, не имеющего аналогов, исследует причины политических кризисов, общественных конфликтов, гражданских войн и рокошей, ставших постоянным политическим пейзажем Речи Посполитой.

В пяти разделах данной части автор в хронологической последовательности рассматривает внутриполитическую ситуацию и внешние акции Польско-литовского государства. Изложение начинается с развернутой характеристики положения Речи Посполитой на европейской политической карте, отношений с соседями и изменения границ. Автор отмечает основные направления внешней политики, доставшиеся Речи Посполитой в наследство от Ягеллонов — борьба за господство на Балтике и противостояние крымско-османской агрессии. Оба вектора были напрямую связаны с позицией России, которая с конца XV в. не скрывала своих притязаний на белорусские и украинские земли, а затем и на Ливонию. Поэтому к названным полюсам внешней политики следовало бы добавить и восточный вектор — подавление России как главного соперника на востоке Европы. Эту задачу, как и «Балтийскую проблему», должна была разрешить Ливонская война, открывшая череду польско-российских военных конфликтов, длившихся почти столетие. Во время первого и второго бескоролевий кандидаты на польско-литовский трон подбирались с перспективой победы над Москвой, о чем убедительно свидетельствует содержание «Pacta Conventa» Генриха Валуа и Стефана Батория. В это время внешнеполитические позиции Польско-литовского государства казались очень прочными. Оно являлось крупным игроком в европейской политике и соперничало с Габсбургами за лидерство в регионе. Однако эти позиции не удалось сохранить.

После заключения Ям-Запольского мирного договора, который, по сути, являлся капитуляцией Москвы, польская сторона не рассматривала Россию как серьезного политического противника. В течение двух десятилетий оба государства находились между миром и войной. Параллельно с планами новой войны, к которой активно готовился С. Баторий, автор рассматривает и проекты заключения личной унии с Москвой и создания обширной восточноевропейской федерации. В ходе первого и второго бескоролевий (1572—1574, 1574—1575) решался вопрос о том, где (в Москве или Варшаве) будет находиться ее политический центр. Представляется, что династические унии являлись одним из важных внешнеполитических инструментов польских политиков и преследовали цели не только укрепления международных позиций Речи Посполитой, но и ее территориального расширения.

Эту же тенденцию ярко отразило третье бескоролевье (1586—1587). Характеризуя политический багаж претендентов на корону Польши и Литвы, автор справедливо отмечает, что в избрании Сигизмунда Вазы самыми вескими были доводы международного характера: возможность заключения польско-шведской династической унии, строительство мощного военного флота на Балтике, инкорпорация Эстонии, мир с Османской империей.

Династическая уния со Швецией не могла осуществиться главным образом из-за территориальных споров, возникших еще во время Ливонской войны, в частности о принадлежности Эстонии. Ее передача Речи Посполитой была одним из главных условий избрания Сигизмунда Вазы, и отказ шведского правительства его выполнить лишал элекцию всякого смысла. Заметим, что ни одна из возможных перспектив в случае избрания шведского кандидата не была реализована, но в комплексе они создавали основу направленного против России польско-шведского союза, который мог содействовать наступательной политике Речи Посполитой на востоке и развить успех, достигнутый в Ливонской войне.

Однако и эти планы были провалены. Элекция, совершившаяся в 1587 г., как и в случае с Генрихом Анжуйским, привела к избранию короля, которого судьба наследственной короны интересовала больше, чем трон Речи Посполитой, и сделала ее заложницей чужих династических амбиций. Поэтому за избранием последовали постоянные конфликты как в Речи Посполитой, так и в Швеции, а кроме того, и длительные войны между государствами, не принесшие успеха. Династические связи со Швецией навязали Речи Посполитой такие направления внешней политики, которых в иной ситуации могло не быть. Однако они стали определяющими на весь период правления королей династии Ваза.

Во втором и третьем разделах второй части содержится развернутая характеристика внутренней и внешней политики Сигизмунда III и его сыновей — Владислава IV и Яна II Казимира. Она основана на анализе и сопоставлении целого ряда факторов: соотношении политических элит в Польше и позиции сейма, конфессиональных противоречиях, внешнеполитических интересов, состояния экономики. Оценивая события этого периода и политику Сигизмунда III, автор избирает единственно верную точку зрения: соотношение потенциально возможного и реализованного. Он отмечает, что личность и политика Сигизмунда III по-разному, а отчасти противоречиво охарактеризованы в историографии. Одни исследователи оценивают его правление в целом позитивно, подчеркивают заслуги в развитии культуры и церкви (Х. Виснер). При этом отмечается, что король нередко оказывался жертвой стечения обстоятельств, на которые не имел ни малейшего влияния. Другие утверждают, что «избрание представителя дома Габсбургов было бы меньшим злом для Речи Посполитой» (М. Косман). Так структура и логика изложения событий подводят читателя к вопросу о том, существовала ли альтернатива негативным явлениям в политике Сигизмунда III. Ответ на этот вопрос лежит в плоскости социально-политического устройства Речи Посполитой. Политическая монополия шляхты лишала короля полномочий, обрекая его на фактическое безвластие.

Планы, которые польская шляхта связывала с избранием шведского принца, и его роль в управлении государством были откровенно сформулированы уже на коронационном сейме Яном Замойским (которому он был обязан избранием), назвавшим Сигизмунда III «нашим немым идолом, импортированным из Швеции на зло Габсбургам». Несмотря на незаурядные личные качества и абсолютистские амбиции, попытки усилить центральную власть, ликвидировать в сеймовой практике «liberum veto», увеличить армию и пополнить государственную казну не только не удались, но и вызвали кровавый рокош, разросшийся в гражданскую войну (1606). Причины этих неудач коренились не столько в некомпетентности Сигизмунда III, сколько в системных пороках государственного устройства, находившегося в состоянии «политического склероза». Легитимных путей усиления собственной власти у королей Речи Посполитой не было. Подавить вооруженное сопротивление недовольной шляхты можно было лишь с применением иностранных войск. Подобная практика имела место при королях Саксонской династии и была связана с риском вмешательства соседних государств.

Правление Владислава IV, по оценке автора, являлось одним из самых благополучных в истории Речи Посполитой. Его заслугой являлась поддержка хрупкого равновесия внутри государства и позиция нейтралитета в крупных европейских конфликтах. Речь Посполитая смогла отстоять Смоленск. Мир с Москвой (1634) и Швецией (1635) на время прекратил длительные войны. Однако это было «затишье перед бурей», которая разразилась при Яне II Казимире. Именно в этот период во всей остроте проявились катастрофические последствия внешней политики его отца, а после заключения Оливского мира (1660), Андрусовского перемирия (1667) и Бучачского мира (1672) привели к кардинальному изменению положения Речи Посполитой в балансе политических сил в Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европе. Авантюрная политика на востоке (первая и вторая «Дмитриады», претензии на московский трон) привела к резкому обострению отношений с Москвой, которая считала делом чести вернуть Смоленск, а впоследствии получила Киев и Левобережную Украину. Десятилетия кровопролитных войн со Швецией логически завершились опустошительным Потопом. Союз с Габсбургами обострял отношения с Турцией. Вследствие отказа от активных действий на западе Восточная Пруссия, объединившись с Бранденбургом (1618), ликвидировала ленную зависимость от Речи Посполитой и превратилась в суверенное государство (1657), со временем ставшее инициатором разделов и поглотившее этническую Польшу.

Таким образом, во время правления последнего короля из династии Ваза все нити внутренних и внешних конфликтов сплелись в опасную сеть, в которую были втянуты и внешние силы — Крым, Турция, Швеция, Москва и Пруссия. Характеризуя итоги его правления, автор приводит оценку современников, которые интерпретировали его инициалы ICR (Ioannes Casimirus Rex) как Initium Calamitatis Regni (начало несчастий королевства). Эта объективная оценка отражает процесс прогрессирующего падения престижа королевской власти, неспособность правящей элиты контролировать огромные территории, дезинтеграцию и паралич законодательной власти. Из субъекта международной политики Речь Посполитая стала превращаться в ее объект. Вспомним, что проект раздела впервые возник во время восстания Б. Хмельницкого.

Эти процессы достигли апогея при короле Михале Корибуте Вишневецком и отражали симптомы трансформации шляхетской демократии в анархию или даже «охлократию» (Й. Шуйский). Подавить магнатскую оппозицию, преодолеть или хотя бы приостановить кризисные явления не удалось и королю Яну III Собескому. Следует подчеркнуть, что его политика недостаточно полно изучена в русскоязычной историографии. Одной из причин, возможно, является то обстоятельство, что в этот период Россия не имела таких тесных контактов с Польшей, как это было при Вазах. Поэтому характеристика правления Яна Собеского в рецензируемой монографии представляет для нас большой интерес.

Главы, посвященные правлению Яна III Собеского, логически и структурно завершают третий раздел, озаглавленный «Время кризиса и восстановления». В них развернута широкая панорама европейских отношений и основных внешнеполитических векторов Речи Посполитой. Главное место в них занимала борьба с Османской империей. Вместе с тем определение приоритетов во внешней политике Яна III Собеского представляло сложную амплитуду и колебалось от союза с Габсбургами и войн с Османской империей до заключения мира с Портой и Москвой и удара по Бранденбургу, которого король Ян считал главным врагом Польши. Несомненно, эти зигзаги внешней политики Яна III Собеского отражали необходимость борьбы с внешними угрозами, исходившими из разных сторон горизонта. Однако в первую очередь они объясняются политическими интригами западноевропейских государств, опасавшихся агрессивной Турции. Так, империя и папство были заинтересованы в сохранении перманентного польско-турецкого конфликта, в ходе которого обе стороны ослабляли бы друг друга, отводя угрозу от владений Габсбургов. В то же время они не были заинтересованы в активной политике Польши в балтийском регионе и, опираясь на магнатские группировки, ориентированные на Австрию и угрожавшие королю детронизацией, торпедировали проект борьбы с Бранденбургом за возвращение Королевской Пруссии.

Ян III Собеский вошел в польскую историю как «гроза турок». Его блестящие победы под Хотином (1673) и Веной (1683) остановили османскую экспансию на юго-востоке Европы, они окрыляли поляков, но потерянных по Бучачскому миру земель вернуть не удалось. Потенциальные союзники Речи Посполитой в борьбе с османами (Австрия, Венеция, папство) образовали Священную Лигу (1684), к которой в 1686 г. примкнула Россия. В том же году после длительных переговоров Речь Посполитая и Россия подписали «вечный» мир. Он подтверждал территориальные изменения, зафиксированные Андрусовским перемирием, а также признавал «вечные и нерушимые» права России на Киев, свободу вероисповедания для православного населения Речи Посполитой и давал право российскому правительству защищать своих православных единоверцев (чем Россия и воспользовалась позднее). Эти статьи «вечного» мира были платой за вступление России в Священную Лигу. Союз с Москвой состоялся и начал влиять на историческую судьбу Речи Посполитой. Однако, как подчеркивает автор, в конце XVII — первом десятилетии XVIII в. этот союз не был доминирующим.

Пятый раздел второй части, озаглавленный «Борьба за сохранение независимости», посвящен правлению Саксонской династии (1697—1763). Этот период характеризуется многими исследователями как наиболее унизительный, когда ее историческая судьба была полностью подчинена чужим интересам, а трон стал разменной картой в дипломатических играх европейских политиков. Автор подчеркивает, что причины этого политического тупика коренились во внутреннем состоянии Речи Посполитой. Ее прогрессирующая политическая и военная слабость не являлась секретом для соседей и превращала ее в перекресток политики европейских держав, ареной их столкновений в борьбе за сферы влияния. Если Речь Посполитая все еще сохранялась как независимое государство и ее не подвергали разделу, то это не означало ее внутренней стабильности, а было лишь результатом соперничества соседей, которое до известного времени парализовывало их захватнические планы.

Вместе с тем, как отмечает автор, несчастья Речи Посполитой были связаны и с внешними факторами — изменением баланса политического влияния крупных европейских стран. Поэтому данный раздел открывается безупречно (с позиции истории международных отношений) выстроенной характеристикой политической ситуации в Европе. Позицию Речи Посполитой в европейских отношениях Урсула Аугустыняк оценивает как «кризис независимости». Она совершенно справедливо отмечает, что новая расстановка сил, наметившаяся еще в конце XVII в., оформилась в результате двух крупных европейских конфликтов — войны за испанское наследство (1701—1714) и Северной войны (1700—1721). В них возникла новая ось политических союзов на западе и востоке европейского континента.

Главные изменения проявились в возникновении и утверждении новых империй — Австрии, которая унаследовала часть владений испанских Габсбургов и укрепилась в Венгрии, и России, получившей выход в Балтийское море. Их позиции усиливались союзом (1726), формально направленным против Турции, но на практике имевшим широкий спектр действия. Быстро росли политические и военные амбиции Пруссии, которая в 1701 г. объявила себя королевством. Франция, соперничая с Австрией и Россией, стремилась установить между ними барьер, чтобы не допустить их гегемонии в регионе и сохранить прежнее влияние в Речи Посполитой.

Если кому-то еще нужны были доказательства того, что Речь Посполитая стала неуправляемой, теряя самостоятельный голос в европейской политике, то их доставило бескоролевье 1696—1697 гг. Главным кандидатом на трон выступал французский принц Конти, у которого были самые сильные позиции. Кроме денег и даров, на которые не скупился французский посол в Польше, симпатии к французскому ставленнику вызывала перспектива при поддержке Франции выйти из бесконечной и унизительной войны с Турцией.

Однако Австрии и России было невыгодно терять союзника, пусть слабого, но отвлекающего на себя значительные турецкие силы. К тому же обе державы меньше всего желали политического усиления Польши за счет Франции. Поэтому Австрия и Россия выдвинули своего кандидата — саксонского курфюрста Фридриха Августа. Молодой Петр даже грозил ввести войска в Литву, если будет избран французский принц. Так в итоге международных политических интриг саксонский герцог Фридрих стал королем Речи Посполитой под именем Августа II, прозванного Сильным. Его внешний имидж (редкая физическая сила, репутация смелого и талантливого военачальника) вызывали воспоминания о «славном короле Яне» (Собеском) и привлекали к нему часть шляхты, которая со временем составила Сандомирскую конфедерацию 1705).

Рассматривая политическую программу короля, автор очень точно замечает, что «если бы шляхта Речи Посполитой ориентировалась в ситуации в Саксонии, то до элекции Августа II определенно бы не дошло». Сторонник абсолютизма в духе Людовика XIV, игнорирующий права сословий, рассматривал избрание на польский трон как способ укрепления собственной династии и Саксонии в Империи, рассчитывая со временем занять ее трон. Такой же точной является характеристика Августа II как саксонского курфюрста на троне Речи Посполитой, правившего с позволения России. Союз с Саксонией сам по себе не был вредным для Польши. Вина Августа II была в том, что во время его правления Речь Посполитая не только была втянута в фарватер российской внешней политики, но превратилась в зону российского контроля над ее внутренним состоянием.

Урсула Аугустыняк отмечает, что современники в целом негативно оценивали правление Августа II, не прощая ему попыток внедрения абсолютизма в Речи Посполитой, планов раздела государства, Преображенского (1699) и Нарвского (1705) договоров с Россией, вовлекших Речь Посполитую в Северную войну, вопреки ее интересам, и вызвавшей раскол в обществе и упадок в экономике. Эти стереотипы легли в основу современной историографии. Вместе с тем реформы, которые пытался провести Август II (ликвидация режима «золотых вольностей», установление наследственной монархии), несомненно, имели прогрессивное значение. Они были провозглашены (к сожалению, только на бумаге) Конституцией 3 мая 1791 г. Однако в первой трети XVIII в. они были политическим призраком, угрожавшим «свободной республике» и ее «свободному народу». Возмущение шляхты вылилось в Тарноградскую конфедерацию (1715), спровоцировало вмешательство России и иссякло на сейме, получившем выразительное название «Немой» (1717). «Немой» сейм символизировал трагическую ситуацию, в которой оказалась Речь Посполитая. Это было началом российского протектората.

С этого времени судьба Польско-литовского государства зависела от России, и любые попытки структурных преобразований могли осуществляться только с санкции Петербурга, а потому были обречены. Именно по этой причине сторонники реформ («фамилия») установили тесные контакты с «молодым двором» (будущим императором Петром III и его женой Екатериной) и благодаря поддержке России достигли влияния. Отмечая некоторую стабилизацию экономического положения Речи Посполитой при Августе III и возникновение реформаторского течения в польском обществе, оценка правления Саксонской династии (III раздел второй части) является негативной. Автор отмечает, что в восприятии потомков «Czasy Saskie» стали синонимом упадка и преддверием разделов.

Большой интерес представляет V раздел монографии — «Падение Речи Посполитой», поскольку его причины и последствия весьма неоднозначно освещались и освещаются в историографии. Этот период хронологически совпал с правлением Станислава Августа Понятовского, и автор верно замечает, что за его поддержку России пришлось заплатить гораздо большую цену, чем за избрание Августа III, подразумевая конец российского протектората.

Фундаментом политики Станислава Августа было сотрудничество с Россией, которая, по его мнению, должна была помочь в проведении реформ государственного устройства, вопреки внутренней оппозиции, отстаивавшей «золотые вольности». Россия должна была также защитить Речь Посполитую от агрессии Пруссии, направленной на захват северных и западных земель Польши. Эти расчеты, однако, не оправдались. Слабый и малоэнергичный правитель («Król Staś», как фамильярно его называли современники и потомки) был прекрасно образованным человеком, покровителем искусств, галантным кавалером и пользовался расположением Екатерины II. В то же время ни личного авторитета, ни политической поддержки в Речи Посполитой он не имел и не мог стать серьезной опорой и для России. Мощным протестом, направленным против пророссийской политики Станислава Августа, явилась Барская конфедерация, ориентированная на помощь извне и создавшая ситуацию, которая, по мнению автора, привела к первому разделу.

Ключом к пониманию внешних обстоятельств разделов является характеристика положения Речи Посполитой в Европе (пятый раздел второй части). В середине XVIII в. Речь Посполитую, наравне с Турцией, называли «больным человеком». Ее болезнь усугубляли соседние державы, сопротивлявшиеся всякой терапии. Самые сильные позиции в Речи Посполитой занимала Россия. Однако она, как верно подчеркивает Урсула Аугустыняк, «не видела в ней союзника, не получила твердой поддержки политических элит…, стремилась превратить Польско-литовское государство в своего сателлита» и опорную военную базу для грядущих войн с Турцией. Эти планы не встречали понимания в Пруссии, а Фридрих II намеревался, по его собственному выражению, постепенно «съесть всю Польшу, как капусту, листок за листком». Австрия, не имевшая столь же сильной армии, как Россия и Пруссия, вела сложные дипломатические игры с Турцией и ждала своего звездного часа.

Этот час настал во время русско-турецкой войны (1768—1774). Победы России и ее наступление на Балканах вызвали беспокойство европейских держав, в том числе и союзников — Пруссии и Австрии. Стремясь не допустить усиления России в балканском регионе, Австрия вступила в войну на стороне Турции, а Фридрих II предлагал план «успокоения ситуации в Европе за счет Речи Посполитой». План «сдерживания» России противоречил ее интересам. Россия стремилась к разделу Османской империи, но в то же время пыталась сохранить свое влияние в Речи Посполитой, не деля его с другими державами. Однако для обеспечения своих внешнеполитических амбиций у России не хватало сил. Уступая давлению Берлина и Вены, Екатерина II согласилась на частичный раздел. Таким образом, этот вопрос был перенесен в практическую плоскость.

Очень обстоятельно автор рассматривает внутреннюю ситуацию и внешнее положение Речи Посполитой между первым и вторым разделами. Из всех партнеров по разделу особенно усилилась Пруссия, стремившаяся к дальнейшей аннексии польских земель. Политической активности Пруссии должно было противостоять соглашение России с Австрией (1781), которое предусматривало сохранение в Речи Посполитой порядка, определенного сеймом 1773 г., и целостность ее тогдашней территории. Сближение России с Францией также создавало противовес политике Пруссии и попыткам новых аннексий польских земель. Россия готовилась к продолжению борьбы с Турцией и была заинтересована в сохранении «status guo» на западных границах.

Позиция короля Станислава Августа была реалистичной. Он понимал, что рассчитывать на помощь западных государств против соседей-агрессоров бессмысленно и в перспективе придется искать соглашения с ними, уступая в территориях. Однако он надеялся на то, что участники разделов помогут ему усилить центральную власть в Речи Посполитой. Надежды не оправдались. Политика Екатерины II сводилась к тому, чтобы сделать конфликт короля и магнатов перманентным, и это, в конечном счете, привело ко второму разделу, в чем Россия не была заинтересована.

Следует учитывать, подчеркивает автор, что Россия сама в значительной степени толкнула патриотическую партию на путь реформ, согласившись на заключение союзного трактата с Речью Посполитой. Для его подписания был созван чрезвычайный сейм, причем в целях успешного принятия решений императрица «соизволяла» на организацию конфедерации. Этим воспользовались польские патриоты для проведения преобразований вопреки России.

После первого раздела сформировалось новое поколение поляков, убежденных в необходимости реформ государственного устройства как единственного средства спасения Польши. От лица этих реформаторов обращался к соотечественникам Станислав Сташиц со своими «Предостережениями» для Польши. Гуго Коллонтай, Юлиян Урсын Немцевич своими обличениями сознательно обостряли внутреннюю политическую атмосферу. Они же стали идейными вождями Четырехлетнего сейма (1788—1791), принявшего первую конституцию в Европе (3 мая 1791 г.).

Их решимости способствовала декларация прусского правительства, содержащая протест против проекта польско-российского союза как направленного против Пруссии. Кроме того, Пруссия предлагала заключить союзный договор с Речью Посполитой. Впечатление от декларации было огромно. Впервые одно из государств — участников раздела выступало против России, что фактически означало окончание российского протектората. Чтобы поддержать эти настроения сейма, прусский король на границах с Польшей сконцентрировал войска, готовые гарантировать целостность Речи Посполитой. Действия прусской дипломатии автор характеризует как откровенную провокацию, рассчитанную на то, чтобы вызвать у Екатерины II как можно большее недовольство и внутренними делами, и внешней политикой Польского государства. Как только эта цель была достигнута, Пруссия цинично отвернулась от Польши. Отвечая недоумевающим и ссылающимся на договор польским дипломатам, Фридрих II утверждал, что не считает себя обязанным спасать Польшу от последствий Конституции, «принятой без его ведома и участия».

В глазах царской бюрократии Великий сейм безнадежно скомпрометировал себя. Его контакты с французским Народным собранием считались основанием для подавления «международной революционной конспирации». Умеренные польские либералы были объявлены «учениками якобинцев». Эта позиция Екатерины II была реализована с помощью традиционного средства — конфедерации, которая развернула свои знамена в Тарговице (май 1792), отвергала Конституцию 3 мая и призывала в Польшу российские войска для защиты «золотых вольностей».

Деятельность Великого сейма автор справедливо оценивает как важнейший этап в борьбе поляков за сохранение государственности и характеризует как «парламентскую революцию». Это определение, на наш взгляд, очень точно раскрывает суть происходящих событий. Несомненно, что Конституция 3 мая имела революционный характер. В то же время «революция» осталась благим порывом и не вышла за стены сейма. Ни одна из его группировок даже не поставила вопрос о единственном действенном способе отпора «тарговичанам» — призыве народа к защите Конституции и независимости страны.

Больше того, сейм возложил на Станислава Августа (примкнувшего к тарговичанам и предавшего Великий сейм) командование вооруженными силами, а свою работу прекратил на время военных действий. Больше ему не пришлось собраться. «Революционеры» не были последовательны в защите Конституции. Польские войска терпели поражение и отступали. Решающее значение имел не только численный перевес российских войск, но и колебания польских офицеров. Многие из них переходили на сторону Тарговицкой конфедерации, уходили в отставку или уезжали за границу (генералы Костюшко, Понятовский, Зайончек).

Несомненно, принятие демократической конституции было выдающимся событием не только в истории слабой и в политическом отношении архаичной Речи Посполитой, но и в истории Европы. Ее оценка, как считает автор, может быть верной лишь с позиции ее значения как начала будущих реформ, а не их завершения. Этот документ соединял в себе все прогрессивные тенденции и выражал интересы не только шляхты, но большинства народа. В то же время реформы Великого сейма были запоздалой попыткой изменить историческую судьбу народа в критический для него момент, когда «скальпель хирурга уже готов был расчленить человека только потому, что он плохо себя чувствовал, невзирая на его попытки выздороветь» (Norman Davies).

Последним актом сопротивления было восстание 1794 г. На фоне многочисленных исследований, посвященных восстанию Т. Костюшко, монография Уршули Аугустыняк выделяется всесторонним анализом идеологии повстанцев. Автор подчеркивает, что в основе радикальных взглядов Т. Костюшко и его эмигрантского окружения лежали контакты с якобинским правительством революционной Франции, на помощь которой тщетно надеялись руководители восстания. Революционные лозунги «шляхетских якобинцев», диктаторский режим и террор вылились в массовые казни руководителей Тарговицкой конфедерации и противников Конституции 3 мая в Варшаве и в Вильно (май 1794 г.). Все это оттолкнуло от участия в восстании широкие слои шляхты и негативно сказалось на ходе восстания, которое не стало общенародным. Поражение восстания неизбежно влекло третий раздел.

Исследование Уршули Аугустыняк завершает Заключение, в котором поставлен вопрос, ради которого написана монография: «Почему пала Польша?» Несомненно, ответ на этот вопрос не может быть однозначным. Автор отмечает, что до середины XVII в. Речь Посполитая не являлась чем-то исключительным в ряду европейских государств. Однако со второй половины столетия в ее социально-экономическом и политическом развитии стали проявляться деформации, которые привели к формированию и консервации уродливых форм на фоне укрепления рыночных тенденций в Европе. Неразвитость внутреннего рынка, доминирование сельского хозяйства над промышленным сектором экономики вылились в XVIII в. в «магнатский меркантилизм».

Отсутствие абсолютизма в Польше, по мнению автора, не являлось аномалией по сравнению с Западной Европой, поскольку сам по себе абсолютизм механически не гарантировал прочности государства. Однако во всей истории Речи Посполитой не было ни одной успешной попытки усиления центральной власти. Шансы на успех убывали по мере возрастания роли магнатов, блокировавших любые преобразования, которые затрагивали «золотые вольности». Их сословные интересы были успешно использованы соседними державами.

Акты агрессии случались на протяжении всей европейской истории. Но данный случай был исключительным. В центре Европы в течение нескольких десятилетий подвергалось ампутации и, наконец, исчезло огромное государство, что не вызвало никаких заметных откликов на международной арене (внимание европейских политиков было направлено на Францию). Ответственность за разделы лежит на их участниках. Автор подчеркивает, что идея раздела Польши, возникшая в Бранденбурге еще в XVI в., стала своего рода исторической традицией германской дипломатии и, последовательно развиваясь, была реализована. Однако лишь согласие России было условием разделов и позволило их осуществить.

Оценивая значение разделов, Урсула Аугустыняк останавливается не столько на их морально-нравственной стороне, сколько на политических последствиях и подчеркивает, что за узурпацию исключительной роли в Европе партнеры по разделам заплатили цену, несоизмеримую с полученной выгодой. Она приводит объективную и горькую характеристику В. О. Клю­чевского, который отмечал, что Речь Посполитая являлась пусть и слабой, но посредницей между тремя сильными соседками. Если бы позволили реформировать ее политический строй, как пытались это сделать наиболее дальновидные люди той эпохи, она могла бы стать барьером между Россией и пробивавшейся изо всех сил на восток Пруссией. С падением Речи Посполитой столкновения между тремя державами уже не ослабляются никаким международным буфером и негативно отзываются на России. Данная оценка не утратила значения и сегодня. Именно после разделов возник так называемый «польский вопрос», который поднимался польскими патриотами и обсуждался европейскими политиками разного уровня вплоть до начала XX в. Данный взгляд на причины, обстоятельства и последствия разделов содержит объективную оценку, лишенную политических пристрастий и идеологических наслоений. Труд Уршули Аугустыняк является серьезным и глубоким научным исследованием и требует вдумчивого и неспешного прочтения. Он знакомит читателя с новыми методологическими принципами изучения истории Речи Посполитой, сложившимися в польской историо­графии в последние десятилетия.

Монография заслуживает самой высокой оценки как по методу исследования, так и по логически выстроенному фактическому материалу, аргументации и выводам. Книга снабжена таблицами, схемами и великолепным справочным аппаратом. Он включает хронологию важнейших событий, обширную библиографию по разделам, указатель имен и географических названий. Многие сюжеты, изложенные автором, имеют самостоятельное значение и требуют специального рассмотрения. К ним относятся вопросы развития культуры в Польше и Литве, яркие портретные зарисовки королей и политических деятелей, их оценки современниками и потомками, богатые историографические экскурсы.

История Речи Посполитой имеет непреходящее научное значение и занимает центральное место во всей польской истории, поскольку наиболее отчетливо отражает проблему генезиса, характера, форм национальной государственности, формирует национальное самосознание. Ее анализ с современных позиций может служить бесценным опытом для политических прогнозов и оценок. Белорусская полонистика довольно молода, и, формулируя собственное видение истории Речи Посполитой, она может и должна опираться на богатые историографические традиции польских исследователей.

У сучаснай расійскай гістарыяграфіі не так шмат даследаванняў, прысвечаных фарміраванню і дзейнасці палітычнай апазіцыі ў Польшчы ў 1956—1976 гг. Значна больш увагі гісторыкі Расіі, як дарэчы і Беларусі, надавалі падзеям непасрэдна 70—80-х гг. ХХ ст. [гл., напр., 1; 2; 3; 4]. У гэтай сувязі выхад манаграфіі В. Валабуева з’яўляецца несумненным крокам наперад у развіцці паланістыкі на постсавецкай прасторы.

Ужо з першых радкоў В. Валабуеў спрабуе прадставіць чытачу сутнасць асноўных паняццяў, якія будуць выкарыстоўвацца ў тэксце, —«апазіцыя», «супраціўленне», «ідэалогія», даць перыядызацыю гісторыі ўзаемаадносін улады і грамадства «праз прызму развіцця апазіцыйных рухаў» (с. 4), ахарактарызаваць крыніцы і гістарыяграфію праблемы. На наш погляд, за добрым веданнем сучасных падыходаў і паліталагічных азначэнняў аўтар так і не змог дакладна акрэсліць сваёй уласнай пазіцыі. Так, ён адзначае, што «ў дадзенай працы рамкамі апазіцыі аб’ядноўваюцца ўсе праявы арганізаванай і сты­хійнай незадаволенасці польскага грамадства палітыкай кіруючага рэжыму» (с. 4), але ўслед за гэтым піша, што ў даследаванні не разглядаюцца спецыяльна «стыхійныя пратэстныя тэндэнцыі ў асяроддзі народных мас» (с. 6).

Пытанні выклікае і прыведзеная ва ўво­дзі­нах перыядызацыя ўзаемаадносін улады і грамадства, якая фактычна супярэчыць храналагічным рамкам даследавання. В. Валабуеў вылучае чатыры перыяды: 1944—1948, 1948—1956, 1956—1980, 1980—1989 гг., што  сапраўды адлюстроўвае змены ва ўзаемаадносінах улады і грамадства, але не тлумачыць, чаму аўтар абраў менавіта 1976 г. у якас­ці верхняй мяжы свайго даследавання. Між іншым такі выбар падаецца нам правільным, бо з’яўленне ў 1976 г. Камітэта абароны працоўных (КОР) азначала новы этап у фарміраванні апазіцыйных настрояў і складванні арганізаванага руху. Пра гэта ж гаворыць і сам аўтар у выснове да чацвёртай главы, калі адзна­чае, што «стварэнне КОРа (Камітэта абароны працоўных) і РОПЧО (Рух у абарону правоў чалавека і грамадзяніна) стала толькі знешнім, арганізацыйным завяршэннем працэсаў, якія адбываліся ў асяроддзі апазіцыі ў канцы 1960-х — пачатку 1970-х гадоў» (с. 214).

Пры правядзенні даследавання расійскі гісторык засяродзіў увагу на трох плынях польскай апазіцыі і іх ідэалогіях: марксісцкай, заснаванай на крытыцы кіруючага рэжыму з камуністычных пазіцый; грамадска-палітычных канцэпцыях свецкіх католікаў; аб’яднаннях, якія абапіраліся на дактрыны нацыянальна-патрыятычнага кшталту (с. 6). Акцэнт жа пераважна быў зроблены на ўнутрыпартыйныя апазіцыйныя плыні, якія і сапраўды адыгрывалі істотную ролю ў фарміраванні «іншага бачання» перспектыў развіцця Польшчы.

Несумненным штуршком да з’яўлення апазіцыйных настрояў сярод насельніцтва сталі падзеі 1956 г., калі былі перагледжаны ранейшыя падыходы да кіравання краінай, дадзена ацэнка перагібам у яе пасляваенным развіцці і прадпрынята спроба «выправіць» існуючае становішча. Вялікая роля ў ажыццяўленні перамен адводзілася грамадствам былому першаму сакратару Польскай рабочай партыі, ініцыятару «польскага шляху да сацыялізму», а потым ахвяры сталінскай мадэлі сацыялізму Уладзіславу Гамулцы, які ў кастрычніку 1956 г. вярнуўся да ўлады.

Першую главу аўтар прысвяціў разгляду ўнутрыпартыйных плыняў апазіцыі ў перыяд з 1956 г. па ліпень 1963 г. Важную ролю ў фарміраванні «іншадумства» В. Валабуеў адводзіць творчай і навуковай інтэлігенцыі, якая праз свае перыядычныя выданні змагла падштурхнуць грамадства да адкрытага абмеркавання існуючай у краіне сітуацыі. Аналізуючы настроі насельніцтва ў цэлым, аўтар справядліва заўважае, што большасць палякаў у сярэдзіне 1950-х гг. не выступала супраць сацыялістычных ідэалаў, а бытавы эгалітарызм пераплятаўся ў свядомасці народа з антысемітызмам і нацыяналізмам, у той час як «уласная кіруючая партыя карысталася ў грамадстве значным даверам» (с. 17). Менавіта гэтым ён тлумачыць той факт, што на чале руху 1956 г. знаходзіліся прадстаўнікі левых поглядаў.

Характарызуючы рост дыскусій у перыядычных выданнях і грамадскіх аб’яднаннях інтэлігенцыі (кшталту Клуба Крывога кола), В. Валабуеў адзначае, што найбольш часта абмяркоўваліся наступныя пытанні: 1) пераадоленне сталінізму і роля партыі ў грамадстве; 2) плюралізм меркаванняў і дэмакратычныя свабоды; 3) роля інтэлігенцыі ў грамадстве; 4) стаўленне да нацыянальна-патрыятычных рухаў; 5) праблема нацыянальнай незалежнасці; 6) партыйнасць у літаратуры і мастацтве, свабода мастацкай творчасці (с. 28). На гэтым фоне значнае месца  адводзіцца характарыстыцы сітуацыі ў Саюзе польскіх літаратараў (СПЛ), дзе спрэчкі аб свабодзе творчасці і слова з кожным днём набывалі моц і выходзілі на старонкі газет.

Адной з найбольш важных з’яў у грамадскай думцы ПНР у 1956 г. стала фарміраванне ўнутрыпартыйнай апазіцыі, якая па сваёй сутнасці была камуністычнай, але супрацьпастаўляла сябе афіцыйнай дактрыне Польскай аб’яднанай рабочай партыі (ПАРП). Прааналізаваўшы яе дзейнаць і тэарэтычную базу, В. Валабуеў вылучыў наступныя характэрныя рысы: 1) атаясамліванне падзей 1944—1945 гг. і крызісу 1956 г. з сацыяльнай рэвалюцыяй, якая дазваляе Польшчы наблізіцца да камунізму; 2) крытыка сталінізму як вучэння, якое абсалютна змяніла сутнасць вучэння марксізму-ленінізму і адсюль неабходнасць «вярнуцца да вытокаў»; 3) крытычнае стаўленне да мінулага ПАРП пры адначасовай падтрымцы яе ролі як кіруючай сілы ў польскім грамадстве; 4) дваякая ацэнка «рэвалюцыі» 1956 г. як сацыяльнага і нацыянальнага феномена, які спрыяе фарміраванню нацыянальнага шляху да сацыялізму; 5) жаданне арганізацыйна адасобіцца ад ПАРП і пры гэтым захаванне ўпэўненасці ў правільнасці агульнага напрамку развіцця краіны (с. 38—40).

Перамены, якія адбыліся ў Польшчы восенню 1956 г., не змянілі, як справядліва ад­значае аўтар, сутнасць рэжыму, які меў усе прыкметы аўтарытарызму. Дадатковым сведчаннем гэтага стала адмова ад далейшых рэформ па лібералізацыі грамадска-палітычнага і эканамічнага жыцця, а таксама пасіленне пазіцый «дагматыкаў», звязаных з кітайскімі і албанскімі камуністамі. Аднак не яны сталі галоўнай пагрозай для У. Гамулкі і блізкага яму асяроддзя. Генеральны сакратар ПАРП бачыў значна большую небяспеку з боку так званых «рэвізіяністаў», якія выступалі супраць аўтарытарных метадаў кіравання краінай. Да іх належалі вядомыя члены партыі, у тым ліку журналіст Р. Зіманд, пісьменнік В. Варашыльскі, філосаф Л. Калакоўскі і інш.

Характарызуючы шматлікія выказванні як шэраговых партыйных дзеячаў, так і кіраўніцтва, В. Валабуеў прыйшоў да высновы, што польскі «рэвізіянізм» праяўляўся ў праграмах альбо крытычных прапановах, якія былі накіраваныя на перагляд асноўных прынцыпаў функцыянавання палітычнай, эканамічнай і ідэалагічнай сістэмы ў ПНР, але не падвяргаў сумненням каштоўнасці марксісцкай ідэалогіі і не выступаў супраць звяржэння існуючага грамадска-палітычнага ладу ПНР (с. 49). У. Гамулка, які адчуваў усё большую небяспеку менавіта ў выказваннях «рэвізіяністаў», ужо ў канцы 1950-х гг. пачаў праводзіць палітыку вяртання да моцнай, цэнтралізаванай улады, што адлюстравалася ў змене кіраўніцтва СПЛ (1959), закрыцці Клуба Крывога кола (1962) і папулярных штотыднёвікаў «Нова культура» і «Пшэглёнд культуральны» (1963) і інш. Канчатковая кропка была пастаўлена на XIII пленуме ЦК ПАРП (ліпень 1963 г.), які многія ацанілі як згортванне «адлігі».

У другой главе аўтар разглядае развіццё ўнутрыпартыйнай апазіцыі ў 1964—1968 гг. Фактычным пачаткам выступленняў 1960-х гг. ён лічыць «Ліст 34-х», накіраваны віднымі прадстаўнікамі культуры і навукі да прэм’ер-міністра Ю. Цыранкевіча ў знак пратэсту супраць праводзімай у краіне культурнай палітыкі і абмежавання паперы на выданне кніг і часопісаў. Прааналізаваўшы вялікую колькасць архіўных дакументаў, В. Ва­лабуеў паказвае рэакцыю грамадства і ўлад на распаўсюджанне тэксту ліста як у краіне, так і за яе межамі. Ён справядліва адзначае, што падзеі вакол «Ліста 34-х» сведчылі аб пачатку адкрытага канфлікту паміж часткай інтэлігенцыі і кіруючым рэжымам.

Яшчэ адной значнай падзеяй ва ўзаемаадносінах улады і грамадства стала дзейнасць Я. Кураня, К. Мадзелеўскага і так званых «камандасаў» — студэнтаў Варшаўскага універсітэта, якія выйшлі з Клуба шукальнікаў супярэчнасцей (назва «камандасы» замацавалася пасля таго, як яны пачалі выкарыстоўваць тактыку «дыверсій» падчас паседжанняў Саюза сацыялістычнай моладзі, што вельмі нагадвала дзеянні ізраільскіх спецпадраздзяленняў у тыле арабскіх войскаў). Аналізуючы ўчынкі студэнтаў, аўтар дае ацэнку «Адкрытага ліста» (1965) Я. Кураня і К. Мадзелеўскага, іх арышту і рэакцыі на судовы працэс у Варшаўскім універсітэце. Звяртаецца ён і да справы г. зв. «трацкістаў» (1966), якая ў адрозненні ад папярэдняй не атрымала водгуку ў грамадстве. Прычыну апошняга В. Валабуеў бачыць у тым, што ў сярэдзіне 1960-х гг. інтэлігенцыя губляе інтарэс да пытанняў аб шляхах і метадах будаўніцтва сацыялізму ў ПНР і ролі кампартыі (с. 95).

Асобны раздзел манаграфіі прысвечаны сходу на гістарычным факультэце Варшаў­скага універсітэта 21 кастрычніка 1966 г., які фактычна быў скліканы ў сувязі з 10-й гадавінай вяртання да ўлады У. Гамулкі. У той час як афіцыйныя структуры, у тым ліку сродкі масавай інфармацыі, фактычна праігнаравалі гэты «юбілей», ва універсітэце выступіў прафесар Л. Калакоўскі. Як вядома, за свае выказванні, сутнасць якіх зводзілася да таго, што ўсе дасягненні «польскага кастрычніка» 1956 г. былі страчаны, ён быў выключаны з шэрагаў ПАРП, а ў знак салідарнасці з ім з партыі выйшла частка вядомых дзеячаў культуры і навукі. У гэтай сувязі аўтар даследавання спрабуе паказаць паводзіны партыйнага кіраўніцтва як краіны ў цэлым, так і непасрэдна партыйных арганізацый на месцах. Найбольшую ўвагу ён засяроджвае на сітуацыі ў СПЛ, дзе ў гэты час прыхільнікі курсу партыйнага кіраўніцтва перайшлі ў наступленне (с. 103).

На фоне росту незадаволенасці творчых і навуковых колаў грамадства В. Валабуеў звяртаецца да характарыстыкі антысіянісцкай кампаніі 1967—1968 гг. Аналізуючы па­дзеі, аўтар падводзіць да слушнай, на наш погляд, высновы, што яе прычынай стала жаданне партыйнай фракцыі «партызан» выцесніць сапернікаў з органаў улады і дзяржаўных устаноў. Пад сапернікамі часцей за ўсё разумелі тых камуністаў, якія ў свой час былі бліжэйшымі паплечнікамі Б. Берута і ў пераважнай большасці мелі габрэйскія карані. Апошні факт дазваляў уладам маніпуляваць настроямі ў польскім грамадстве і выказваць меркаванні накшталт таго, што ва ўсіх перагібах пасляваеннага развіцця краіны былі вінаватыя менавіта яўрэі, а не палякі, а імкненне першых да лібералізацыі грамадскага жыцця ў 1956 г. было выклікана жаданнем пазбегчы адказнасці за свае злачынствы. Як бы там ні было, але ў 1967—1968 гг. ад антысіянісцкай кампаніі ў першую чаргу пацярпелі былыя праціўнікі У. Гамулкі. Аналізуючы ўплыў згаданых падзей на развіццё апазіцыйнага руху, В. Валабуеў прыходзіць да разумення таго, што палітычны кампраміс, як і ідэалагічныя дыскусіі, з уладамі ў той час быў немагчымы, што падштурхоўвала «рэвізіянісцкую» апазіцыю да пераходу ў лагер апанентаў ПАРП (с. 107).

1968 год у Польшчы характарызаваўся яшчэ адной важнай з’явай: у сакавіку гэтага года ў краіне разгарнуўся моцны грамадскі рух, штуршком да якога стала забарона тэатральнай пастаноўкі п’есы А. Міцкевіча «Дзяды». Першым на гэты факт адрэагавала студэнцтва Варшаўскага універсітэта, да якога ў хуткім часе далучыліся некаторыя дзеячы культуры. Аналізуючы падзеі 1968 г., у тым ліку ўнутраныя ідэалагічныя сутычкі сярод студэнцкіх груповак і рэакцыю афіцыйных улад, В. Валабуеў прыходзіць да высновы, што «рэвізіянізм» як альтэрнатыўная плынь марксісцкай думкі ў канцы 1960-х гг. знікае, а частка сацыялістычна арыентаванай інтэлігенцыі перастае атаясамліваць сябе з уладай і пераходзіць у адкрытую апазіцыю (с. 118—119). Разам з гэтым ён адзначае, што ў драматычны перыяд у жыцці краіны толькі лічаныя прадстаўнікі апазіцыі знайшлі мужнасць выступіць з адкрытым пратэстам, а самай галоснай справай стала самаспаленне 8 верасня 1968 г. падчас усерэспубліканскага свята ўраджаю працоўнага Р. Сіўца.

На фоне добра апісанай унутрыпартыйнай апазіцыі значна менш месца ў манаграфіі адводзіцца характарыстыцы нацыянальна-патрыятычнай і свецка-каталіцкай плыняў палітычнай апазіцыі. Сярод іх аўтар звярнуў увагу на дзеянне Аб’яднання ПАКС (створана ў 1947 г.), якое фармальна ўзнікла як рух свецкіх католікаў, але не разглядалася польскім епіскапатам як сапраўды каталіцкая арганізацыя. У сваю чаргу, улада аказвала яму ўсялякую падтрымку і дапамогу, што, як слушна заўважае В. Валабуеў, не дазваляе лічыць ПАКС апазіцыяй (с. 128).

У гэтай сувязі ў манаграфіі перавага аддаецца разгляду так званага «новага пазіты­візму», сутнасць якога, па характарыстыцы аднаго з ідэолагаў С. Стомы, зводзілася да звязанага на агульных геапалітычных інтарэсах саюза Польшчы з СССР, адмаўлення палітычнага рэалізму і схільнасці да кампрамісу, крытычнага стаўлення да мінулага сваёй краіны (с. 128).

Найбольш яскравым прыкладам працы ў гэтым накірунку сталі штотыднёвік «Тыгоднік Павшэхны» і часопіс «Знак», ідэала­гічны падмурак дзейнасці каторых (ад «каталіцкага мінімалізму» да «адкрытага каталіцызму») характарызуе ў сваёй працы В. Валабуеў. З улікам таго, што публіцысты гэтых выданняў выступалі ў абарону праў працоўных і супраць нацыяналізму, капіталізму і камунізму, аўтар спрабуе паказаць уплыў грамадска-палітычных падзей на погляды, выказванні і ўчынкі найбольш вядомых прадстаўнікоў свецкіх католікаў, у першую чаргу С. Кісялеўскага. Варта адзначыць, што расійскі даследчык прыклаў вялікія намаганні, каб разабрацца ў хітраспляценнях узаемаадносін паміж аб’яднаннямі і рознага кшталту выданнямі свецкіх католікаў, што праявілася ў яскравай характарыстыцы руху «Знак», рэдакцыйнай палітыцы часопіса «Вензь», Цэнтра дакументацыі і грамадскіх даследаванняў, прыхільнікаў былога лідара Стронніцтва працы К. Попеля, які ў 1946 г. распусціў партыю, а сам эмігрыраваў.

Асобную пазіцыю ў польскім апазіцыйным руху 1956—1976 гг. займалі аб’яднанні нацыянальна-патрыятычнага кшталту. У сваёй большасці яны пачалі ўзнікаць у 1956 г., калі вяртанне да ўлады У. Гамулкі ў значнай ступені атаясамлівалася ў грамадстве з адраджэннем нацыянальнай самасвядомасці, якая, у сваю чаргу, была цесна звязана з рэлі­гійнасцю большасці палякаў. Аналізуючы псіхалогію польскага народа, В. Валабуеў адзначае, што насельніцтва ўспрымала сябе і краіну як частку заходняга свету, што не дазволіла замацавацца тут камуністычнай ментальнасці ў савецкім выглядзе (с. 143). Больш таго, «пытанне суверэнітэту ў светапоглядзе народа насіла не столькі палітычную, колькі нацыянальна-культурную афарбоўку і нярэдка праяўлялася ў міжнацыянальнай напружанасці» (с. 144), а таму, па меркаванні аўтара, не выклікае здзіўлення распаўсюджанне антысавецкіх і антырускіх настрояў у польскім грамадстве.

Нелегальныя антыўрадавыя групы ў ад­па­­веднасці з іх сацыяльным складам В. Вала­­­бу­­еў умоўна падзяляе на два віды: «студэнцка-інтэлігенцкія» і «ра­бо­ча-ся­­­­лян­­скія» (с. 145). Да апошняга ён адносіць Нацыянальна-дэмакратычную лігу, якая ўзнікла на рэштках Саюза маладых дэмакратаў (існаваў з лістапада 1956 па студзень 1957 г.) і абвясціла сябе працягам Нацыянальнай партыі Р. Дмоў­скага, і арганізацыю «Рух», створаную ў 1965 г. як «пратэст супраць таталітарнай палітычнай сістэмы» (с. 151). Абапіраючыся на даныя польскіх спецслужбаў з архіва Інстытута нацыянальнай памяці, В. Валабуеў падрабязна апісвае сацыяльны склад гэтых аб’яднанняў, іх ідэалагічны падмурак і праграмы, асноўныя напрамкі дзейнасці. Што тычыцца «рабоча-сялянскіх» груп, то аўтар адзначае, што сваёй мэтай яны ставілі барацьбу супраць існуючага ладу, але іх функцыянаванне адбывалася пераважна не ў палітычнай, а культурна-бытавой сферы. Больш таго, яны былі дрэнна заканспіраваныя, а таму лёгка выкрываліся спецслужбамі (с. 145).

Асобны раздзел манаграфіі прысвечаны дзейнасці гурткоў самаадукацыі і клубаў інтэлігенцыі. Характарызуючы першы від аб’яднанняў, аўтар паказвае іх імкненне захаваць інтэлектуальную традыцыю Польшчы перыяду падзелаў і адначасова супрацьстаяць «савецкаму імперыялізму» (с. 154—155).

Сярод найбольш вядомых клубаў інтэлігенцыі несумненна на першы план выходзіць Клуб Крывога кола (1956—1962), які неаднаразова згадваўся ў папярэдніх главах кнігі. У гэтай сувязі аўтар паспрабаваў не паўтарыцца, а таму засяродзіў увагу на кнізе аднаго з відных дзеячаў гэтага аб’яднання Е. Едліцкага пад назвай «Хамы і яўрэі», якая выйшла ў выдавецкай серыі парыжскай «Культуры» ў 1963 г., кантактах клуба са згаданым часо­пісам, сітуацыі вакол «Ліста 34-х», судовых справах М. Ваньковіча (1964), Я. Н. Мілера (1964—1965), Ш. Шэхтэра і Н. Карсофа (1966—1967), Я. Шпотаньскага (1967—1968), П. Ясеніцы (1968). У выснове аўтар адзначае, што прадстаўленая нацыянальна-патрыятычнымі рухамі апазіцыя не была цэласнай з’явай, а таму не магла эфектыўна распаўсюджваць свае ідэі сярод інтэлігенцыі. Больш таго, яе дзейнасць адсочвалася ўладамі, а ідэі істотна адрозніваліся ад ідэй і мэт «рэвізіяністаў» і свецкіх католікаў (с. 169).

У апошняй, чацвёртай, главе манаграфіі В. Валабуеў разглядае эвалюцыю апазіцыйных плыняў у снежні 1970 г. — чэрвені 1976 г. Ён характарызуе ўнутраную палітыку новага кіраўніцтва краіны на чале з Эдвардам Герэкам, аналізуе яе перамены і пераймальнасць, паказвае працэс выспявання дэмакратычнай апазіцыі і яе ідэалагічнага падмурка праз параўнанне меркаванняў Л. Калакоўскага, Я. Дрэў­ноўскага, Я. Кураня, А. Літвіна, А. Бром­ке, А. Міхніка, прыводзіць погляды Л. Калакоўскага на тэорыю К. Маркса і сацыялізм, змены ў пунктах гледжання свецкіх католікаў. Аўтар адзначае, што падчас пошуку канцэпцыі для апазіцыі на пачатку 1970-х гг. назіраецца спад актыўнасці пісьменніцкай «фронды», што тлумачыць, спасылаючыся на партыйныя дакументы, паляпшэннем іх матэрыяльнага становішча і станоўчым рэзанансам ад сустрэчы з прадстаўнікамі партыйнага кіраўніцтва (с. 193, 195).

Не застаецца па-за ўвагай даследчыка і такая істотная з’ява ў грамадска-палітычным жыцці Польшчы сярэдзіны 1970-х гг., як кампанія, выкліканая пратэстам інтэлігенцыі супраць унясення трох паправак у Канстытуцыю: абвяшчэнне ПАРП кіруючай сілай польскага грамадства, палажэнне аб саюзе з СССР і ўвязванне праў чалавека з выкананнем ім абавязкаў. У гэтай сувязі В. Валабуеў апісвае гісторыю ўзнікнення «Ліста 59-ці» і характарызуе пазіцыю групы «Знак». Ён ад­значае, што ў перыяд зніжэння грамадскай актыўнасці на пачатку 1970-х гг. адбылося «канчатковае ідэйна-палітычнае размежаванне паміж уладай і тымі напрамкамі апазіцыі, якія дагэтуль выказвалі сваю падтрымку прынцыповым асновам сацыялістычнага ладу ў Польшчы» (с. 214), а канстытуцыйная кампанія стала адным з чарговых этапаў у складванні дэмакратычнай апазіцыі.

Падводзячы высновы даследавання, В. Валабуеў заўважае, што палітычная апа­зіцыя ў ПНР у 1956—1976 гг. была адначасова ўнутрысістэмнай і пазасістэмнай з’явай, дзе розніца паміж разнастайнымі напрамкамі часцей за ўсё праяўлялася ў метадах (легальных ці нелегальных) барацьбы з палітыкай уладаў. Больш таго, «абмежаваны нацыянальны суверэнітэт» Польшчы спрыяў распаўсюджанню антысавецкіх настрояў і імкненню пазбавіцца ад апекі СССР, што стварала сацыяльную базу апазіцыі. Дадатным фактарам у гэтым выступала і варожае стаўленне ўлады да каталіцкай царквы, якая мела і змагла захаваць вялікі аўтарытэт сярод большасці насельніцтва.

Імкнучыся стварыць аб’ектыўны вобраз грамадска-палітычнай сітуацыі ў Польшчы ў сярэдзіне 1950-х — сярэдзіне 1970-х гг., В. Валабуеў адначасова адзначае, што вялікую ролю ў фарміраванні пасляваенных адносін улады і насельніцтва адыграла станоўчае ўспрыняцце апошнім «цывілізацыйнага скачка» і ўсталявання польскай дзяржаўнасці на землях Памор’я, Сілезіі, часткі Усходняй Прусіі і ў Гданьску. Аднак прыход у канцы 1960-х — пачатку 1970-х гг. новага, маладога па­калення, якое не ведала рэчаіснасці міжваеннай Польшчы, бачыла залежнасць краіны ад СССР і адчувала расчараванне неспраў­джанымі сацыялістычнымі ідэаламі, стварыў падмурак якасна новай апазіцыі, якая ў поўны голас заявіла пра сябе ў другой палове 1970-х —1980-я гг. Ацэньваючы ў цэлым плённую працу В. Валабуева, хочацца адзначыць яе высокі навуковы ўзровень. Аснову манаграфіі саставіла вялікая колькасць рознага роду гістарычных крыніц, сярод якіх істотна вылучаюцца дакументы польскіх і расійскіх архіваў, а таксама багатая польская гістарыяграфія. Варта заўважыць і той факт, што аўтар змог захаваць пэўную дыстанцыю і не паддацца на часам вельмі прывабныя, але эмацыянальныя ці палітычна ангажаваныя ацэнкі польскай рэчаіснасці сярэдзіны 1950-х — сярэдзіны 1970-х гг.

Літаратура

1.    Гришин, Я. Я. Истоки кризисов / Я. Я. Гри­шин. Казань : Изд-во Казанского ун-та, 1993. 172 с.

2.    Лойко, Л. В. Политическая борьба в Польше (70—80 гг.) / Л. В. Лойко. Минск : «Заві­гар» — Беларус. мінуўшчына, 1995. 224 с.

3.    Лыкошина, Л. С. Польский кризис 80-х го­дов и его отражение в общественном сознании / Л. С. Лыкошина. М. : ИНИОН РАН, 1993. 172 с.

4. Трубников, В. Крах операции «Полония», 1980—1981: док. очерк / В. Трубников. М. : Вышэйш. шк., 1983. 246 с.

Л. А. Козік, дацэнт кафедры гісторыі паўднёвых і заходніх славян БДУ, кандыдат гістарычных навук